24.
Прошла неделя с того дня, как меня выписали. Казалось бы, всё хорошо: я дома, рядом Олег, уже не больно дышать, я могу говорить. Но внутри что-то начинало скребсти. Он стал молчаливее. Реже касался. Отводил взгляд, когда я смотрела слишком долго.
Я сидела на диване, завернувшись в плед, наблюдая, как он молча переодевается. Снял рубашку, натянул другую. Глаза подёрнуты усталостью, под скулами — синеватая тень. Даже не поцеловал меня, когда вошёл.
— Ты устал, — тихо заметила я, положив блокнот на колени. — Я же вижу. Ты как в тумане.
Он не ответил сразу. Лишь потянулся за зажигалкой, щёлкнул, закрыл. Потом ещё раз. И снова.
— Всё нормально, — коротко бросил, не глядя в мою сторону.
Я вздохнула, встала и подошла. Обняла его сзади, положив подбородок ему на плечо.
— Давай поспим, а? Просто приляжем, я рядом полежу. Ты выдохнешь. Мы оба выдохнем.
Он резко развернулся. Не вырываясь, но с каким-то странным напряжением в теле. Глаза жгли.
— Это не твоё дело, — выдал он резко, почти рыкнул.
Тишина оглушила. Я даже не поняла сначала — мне это показалось? Или правда?
Он тут же выдохнул.
— Блядь… — шагнул назад, провёл ладонью по лицу. — Прости. Это не на тебя. Я просто… я на пределе.
— Я знаю, — прошептала я, сжав ладони в кулаки. — Знаю. Но мне больно, когда ты отстраняешься. Я рядом не только когда всё хорошо, Олег.
Он подошёл, медленно. Осторожно, как будто боялся, что я оттолкну его. Обнял. Крепко, на грани боли.
— Я каждый день думаю, что если я отвернусь — тебя снова не будет. Если выдохну — ты исчезнешь.
— Так не будет. Я же здесь, — прошептала я, целуя его в висок. — Я с тобой. Даже если ты грубишь. Даже если забываешь, как говорить.
Он прижался лбом к моей груди и молча кивнул.
— Ложимся?
— Ложимся, — ответила я, сжимая его пальцы. — Только без одежды. Так теплее.
Он хмыкнул:
— Извращенка.
— Не твоё дело, если что.
И впервые за весь день он тихо рассмеялся.
Мы проспали до обеда. Это был пиздец — по-другому не назвать. Голова гудела, как после трёх бутылок вина, хотя я и капли не пила. Пульсировала боль в висках, тело ломило, как будто меня переехал поезд.
Я медленно приподнялась с кровати, опираясь на локоть. Рядом, свернувшись на животе, спал Олег. Спина голая, тёплая. Его дыхание было тяжёлым, хриплым, как будто он и во сне не до конца расслаблялся.
— Ты куда? — пробурчал он сонным голосом, даже не открывая глаз.
— В душ, — ответила я, сев на край кровати и поёжилась. На мне было только бельё и спутанные волосы, сбившиеся на затылке. Накинула халат, лениво затягивая пояс, и потянулась.
Олег не ответил. Только вздохнул, и его дыхание стало глубже. Видимо, уснул снова.
Я обернулась, посмотрела на него. Распластанный, полуобнажённый, с рукой, свешенной с кровати. Спокойный. Без своей обычной жёсткости. Так он казался уязвимым, почти мальчишкой.
— Ты спать? — спросила я, присев на секунду на край кровати, касаясь его плеча.
Он хмыкнул что-то нечленораздельное, будто подтверждая. Легко кивнул головой в подушку и не шелохнулся.
Я усмехнулась.
— Я возьму твою футболку, — сказала, вставая.
— Только не мою чёрную, — пробормотал он сквозь подушку.
— Ага. А то подохнешь тут от тоски по своей футболке, — фыркнула я и пошла в душ, босиком по холодному полу, в старом халате и с пульсирующей головной болью. Но почему-то в этот момент всё внутри было по-настоящему спокойно.
Холодный душ оживил тело, словно вернул меня в реальность. Струи стекали по позвоночнику, кожа покрылась мурашками, но внутри было будто легче. Я всегда пахну ванилью и клубникой — сладко, приторно, как детская жвачка. Такой аромат даже в парфюме, в шампуне, в геле — я как леденец на палочке, но внутри совсем не сладкая.
Мокрые волосы спускались до самой талии — рыжие, прямые, тяжёлые от воды, слипшиеся у шеи. Я глядела на своё отражение, затаив дыхание. Слишком худая. Слишком острые ключицы. Плечи как лезвия. Живот плоский до болезненности. Грудь стала меньше, бёдра — почти исчезли. Я не весила и сорока. Это уже не изящность. Это тревожит.
Я вышла из душа, обернувшись полотенцем, и в тот момент в дверях появился он. Сонный, растрёпанный, в одних чёрных спортивных штанах, с лёгкими следами под глазами и помятым лбом. Волосы взъерошены, как после бурной ночи. Хотя мы просто спали.
— Проснулся? — спросила я, не оборачиваясь, но зная, что он смотрит.
— Да, сладкая, — ответил он с хрипотцой, и, подойдя, коснулся губами моей шеи. Его поцелуй был тёплым и уверенным. Затем — в висок. Два движения, будто пароль, будто напоминание, что я его.
Где-то внизу гремела посуда, доносился голос домработницы, бубнящий что-то повару. Они там кипели, суетились. А у нас — пауза. Покой. Застывшее утро.
— Я очень худая, — тихо сказала я, чуть повернув голову. Он стоял за моей спиной, его ладони легли на мои плечи, большие, крепкие, родные.
— Да, — отозвался он просто. Без сюсюканья. Без ложной нежности. — Это исправимо.
Я смотрела на себя в зеркало. Он — на меня. Я видела его взгляд. Не отвращение. Не жалость. А факт. Да, ты худая. Но ты — моя. Я справлюсь с этим. Ты справишься.
Я глубоко вдохнула. Потянула полотенце плотнее, прикрывая бока.
— У меня к тебе важный разговор, но... — голос дрогнул, и я отвернулась, будто бы поправляя волосы. — Я не могу с тобой это обсуждать сейчас.
Он замер. Пауза.
— Что значит не сейчас? — голос стал чуть ниже, твёрже. Уже не сонный.
— Просто... Не готова. Ты слишком уставший, слишком холодный для этого разговора, Олег. А я слишком сломанная.
Он посмотрел на меня — долго, в упор. Его челюсть напряглась, взгляд стал острым, изучающим. Он не был тем, кто молчит, когда что-то не так. Но сейчас он молчал. Это было хуже.
— Когда будешь готова — скажешь, — только и сказал он, коротко, твёрдо. — Но не тяни.
И развернулся к двери, оставляя меня одну, босую, с каплями воды на ключицах и сердцем, которое билось в два раза чаще, чем надо.
— Сегодня очень занята? — спросил Олег, лёжа на подушках, пока я пододвигала к нему поднос с поздним завтраком. Или уже обедом. Повора знали свои обязанности — всё было как я люблю: кофе с миндальным молоком, авокадо на тосте, немного салата и маленький бокал апельсинового сока.
Я устроилась рядом, скрестив ноги под пледом, и, жуя кусочек тоста, ответила:
— Вроде не сильно. Нужно будет выдать всем зарплату, пересчитать кое-какие бумаги, отправить одну посылку в Милан... и вроде всё. Ничего катастрофического.
— Значит, ты моя, — сказал он с полузевком, откинувшись на спинку кровати. На нём была только серая футболка и тёплые шорты, волосы растрёпаны, голос — сиплый от сна. Его рука лениво легла на мою ногу, под пледом. — У меня сегодня свободный день.
Я повернулась к нему с полуулыбкой:
— Поедешь со мной в офис? Подождёшь, пока я там всех организую, подпишу бумаги, раздам деньги... а потом можно и в ресторан. Захочу что-то жирное и запрещённое. Например, буррата с трюфельным маслом.
Он хмыкнул, взял свой бокал с соком и залпом выпил половину, не убирая руки с моего бедра.
— Мне нравится, что ты говоришь прямо, — сказал он, смотря на меня искоса. — Без этих ваших женских «догадайся сам», без театра. Всё чётко. Хочу офис. Хочу ресторан. Хочу жрать. Хочу буррату.
— Я и скажу, если захочу тебя прямо на твоём же кресле в кабинете, — парировала я, поднося к губам чашку с кофе.
Он усмехнулся, широко, с тем самым выражением «твою мать, ты моя головная боль». Но не ответил. Только потянул меня к себе, прижав лбом к моему виску. В его пальцах всё ещё ощущалась эта хищная привычка держать. Контролировать. Но в этой тишине, под шелест простыней и звуки приборов с подноса, было мягко.
— В ресторан тогда. Но вечером, — сказал он, выдыхая мне в щёку. — Сейчас ты на меня пахнешь, и я не хочу делиться этим запахом ни с кем.
Спустя пару минут всё покатилось вниз по наклонной: его пальцы скользнули под мой халат, губы настойчиво приникли к ключице, тяжёлое дыхание обжигало ухо. Его тело навалилось на меня, и я почувствовала, как он сдерживается, но в то же время — как сильно хочет. Как всегда.
Я выгнулась под ним, пальцами сжимая его шею, поцеловала в уголок губ — и остановилась.
— Олег... — выдохнула я, скользнув ладонями по его груди, отталкивая мягко, но уверенно. — Подожди.
Он замер, нависая надо мной, взгляд стал холоднее, как будто что-то почувствовал. Но не отпрянул.
— Что? — голос его был хриплый, низкий, со сдержанным раздражением.
Я прикусила губу, отвела глаза.
— Вот об этом я и хотела поговорить... — сказала я тише, поправляя халат на плечах. — Но не здесь. Не в постели. И не сейчас.
Он сел, откинувшись на подушки, взгляд — колючий, подбородок напряжён. Олег терпеть не мог недосказанности.
— Ты издеваешься?
— Нет. Просто... это разговор не на голодный желудок и не до подписей. Мы поедем в офис, а потом — в ресторан. Я всё скажу. Но тебе это нужно будет... переварить. В прямом смысле. Поэтому — сначала еда.
Он провёл ладонью по лицу, вздохнул сдержанно и тяжело, будто сдерживая порыв послать всех к чёрту и просто вытрясти из меня информацию прямо сейчас.
— Ладно. — Его голос стал стальным. — Но если ты скажешь мне за столом, что уходишь или что беременна — знай, ресторан я подожгу.
— Если бы я уходила — я бы уже ушла. А беременна... — я усмехнулась, но лицо у меня было тревожным, как ни крути. — Нет. Просто... ты должен будешь выслушать. До конца. Без перебивания.
Он смотрел на меня долго. Затем резко встал с кровати, стянул с кресла свои вещи.
— Ладно, мадонна, — буркнул он, натягивая футболку. — Ты у меня умная. Но лучше, чтоб эта новость не была про Диму, иначе в ресторан мы не пойдём — мы поедем его закапывать.
— Олег...
— Всё, молчи. Я уже злюсь, а ты ещё ничего не сказала.