22.
Каждый раз, когда он открывает дверь палаты и заходит внутрь со своим вечным видом "я тут просто мимо проходил", я сжимаюсь. Где-то глубоко внутри. Он — мой якорь и моя буря одновременно. Мне хочется разрыдаться при нём. Спрятаться в его груди и раствориться. Но я сдерживаюсь. Горло всё ещё болит, голос не восстановился. А внутри — страх. Боль. И… безумная, кромешная любовь. Такая, от которой трудно дышать.
Олег заходит, не торопясь. С пакетами, как обычно. Бросает их на подоконник.
— Ну чё, Рендал, живём? — хмыкает он и садится на край кровати, вытаскивая из пакета коробку. — Подарок. Только не вздумай плакать, а то я уйду и дам тебе поесть из их столовки. Без соли. Без вкуса. Без смысла.
Я приподнимаю бровь, беру коробку. Там… шоколад. Много. Мои любимые.
Он уже ковыряется в другом пакете.
— Я, короче, подумал. Если мы когда-нибудь всё-таки поженимся, я куплю тебе не просто кольцо. Я куплю тебе кольцо и годовой запас шоколада. Один фиг ты без этого не согласишься. А свадьба будет на крыше. Или в лесу. Или вообще в Италии. Только не говори, что хочешь платье с фатой — это не по тебе. Ты же дикая. Моя дикая.
Я прячу лицо в подушку, будто зеваю, но на самом деле просто не хочу, чтобы он видел, как у меня увлажнились глаза. Не хочу, чтобы понял, что я снова сдерживаюсь.
Он продолжает говорить, будто ни о чём:
— Я, кстати, вспомнил ту пасту, которую тебе тогда варил. Ну, после… ну ты поняла. После того раза. Первого. И последнего. Пока.
Ты знаешь, Донна, я вообще-то не тот, кто из-за секса потом пасту готовит, понял? Но ты… исключение из всех моих чёртовых правил. Ты их переписала. Все.
Я не пишу ему ничего. Просто смотрю. Устало. Влюблённо. С долей боли. Он замечает это.
— Ладно, не давись там от чувств, — кривится. — Вот тебе ещё что. Книги. Я принес твои любимые. Потому что ты без них как без оружия. А телефон тебе запретили — мол, мозг надо беречь, а не грузить мемами и драмой.
Он протягивает мне стопку: "Унесённые ветром", "Сто лет одиночества", и ещё какие-то. Я глажу пальцем по обложке. Они пахнут домом.
Он замечает мою тишину. Дёргает уголком губ:
— Если б ты говорила, ты бы сейчас бурчала, что я сам драму приношу, а не телефон. Да?
Я еле заметно киваю.
Он приподнимает бровь, встает, вглядывается в моё лицо:
— Донна… ты знаешь, ты меня доводишь. Даже молча.
И да. Я всё равно с тобой пересплю, когда ты встанешь. Только ты не забывай, что после этого свадьба неизбежна. Так что, выздоравливай. Я уже костюм начал выбирать.
Он уходит.
А я держу в руках книги, и чувствую, что влюблена в этого урода так сильно, что от этого снова становится больно.
Прошёл месяц. Март. За окном капает тёплая капель, где-то шумит мокрый город, но здесь, в палате, время всё ещё движется медленно. Всё размерено — по часам уколов, по глоткам бульонного супа, по движениям пальцев по бумаге. Но сегодня... всё изменилось.
Я пришёл, как обычно, утром. С тёплым какао и свежей клубникой — она просила в блокноте вчера. Она сидела в постели, опершись на подушки, и когда я зашёл, просто посмотрела на меня. Не писала. Не улыбалась. Просто... смотрела. И в этой тишине я вдруг услышал голос.
Хриплый. Едва уловимый. Как шорох, как ветер в коридоре. Но голос.
— Олег…
Я выронил стакан. Горячее какао расплескалось по полу, а я замер.
— Скажи ещё раз, — хрипло прошептал я, подходя ближе. — Ещё раз, Донна, пожалуйста.
Она сглотнула — тяжело, с болью. Провела пальцами по горлу, будто проверяя, не снится ли это, не рвёт ли ей снова голосовые связки. И потом:
— Олег... ты опять принёс мне эту кислятину?
Я захохотал. Просто рухнул рядом на кровать и рассмеялся, уткнувшись лицом в её покрывало. Смешно. Глупо. Больно. Но я не мог остановиться.
— Блять… Рендал, ты заговорила. Да пошло всё к чёрту, я даже про какао не обижусь.
Она смотрела на меня, и в её глазах была слабая, теплая усмешка. Настоящая. Живая.
— Я думала, больше никогда не смогу, — прошептала она, — я так боялась…
Я взял её ладонь в свои пальцы, поднёс к губам.
— Ты могла бы молчать хоть всю жизнь. Я бы всё равно тебя понял. Но, чёрт возьми, как же я скучал по твоему голосу.
Она медленно кивнула и добавила, с трудом, будто каждое слово царапало:
— А я скучала по тебе… по твоим тупым шуткам. По твоему “ну чё, Рендал, живём?”. По твоим волосам, которые вечно топорщатся. По твоим рукам. По всему.
Я молчал. Просто держал её за руку. Ни одно “я тебя люблю” не сможет передать, как мне сейчас было хорошо. Она здесь. Говорит. Дышит. Смотрит на меня — с этой своей тяжёлой, тихой любовью, и я чувствую, что, может быть, всё ещё впереди.
— Заново учиться ходить я не планировала в своей жизни, — глухо пробормотала Мадонна, стиснув зубы и вцепившись в мою руку так, будто только я и держал её в этом мире на ногах. Голос её был сдавленным, больным, но всё равно звенел в ушах, как самый драгоценный звук.
Я почувствовал, как её пальцы дрожат. Маленькие, тонкие кости почти врезаются в мою кожу — и я даже не думаю отпускать.
Она делает шаг. Один. Второй. Колени подгибаются.
— Не отпускай… — шепчет. — Пожалуйста.
— Да даже если ты сама меня пинком выгонишь — я не отпущу. Точно не сейчас, — пробормотал я и крепче обвил рукой её талию, почти приподнимая.
Она засмеялась, слабо, хрипло, но я слышу этот смех. Живой.
Моя упрямая Донна. Такая же, как раньше, только теперь уставшая до невозможности.
— За все эти года, проведённых в постели, — продолжила она, — я мечтала о многом. О том, как встану с кровати, выйду на улицу, пойду босиком по асфальту, поеду к чёрту на рога — но не о том, как буду держаться за тебя, будто учусь жить сначала.
— Зато у тебя лучший тренер, — ухмыльнулся я. — Самый заботливый, самый красивый, и безумно влюблённый в тебя.
Она остановилась. Уперлась лбом мне в плечо. Стоим. Дышим.
— Знаешь, — шепчет, — если я вдруг опять упаду… ты всё ещё будешь рядом?
— Донна, даже если ты рухнешь в ад, я найду способ вломиться туда за тобой. Только в этот раз — не одна падай. Я с тобой.
И мы снова сделали шаг.
Пусть и маленький.
Но уже не назад.