21.
Прошёл год.
Триста шестьдесят пять дней с ней. Триста шестьдесят пять — в одной и той же палате, с теми же белыми простынями, с капельницами, кислородной трубкой, бледными губами и тенью прежней Мадонны.
Я приходил каждый день. Рассказывал ей всё — от того, как пришлось чистить московские окраины от неуправляемых шакалов, до того, как чуть не умер на сделке в Стамбуле, потому что кто-то из своих продал мои координаты.
— Ну я ж выжил, Донна, прикинь? Упертый, как и ты. — Усмехался я, смотря на неё, всё так же не отвечающую. — Даже Вано говорит, что я стал похож на влюблённого идиота. А я ему говорю — я не идиот, я просто жду свою женщину.
Она молчала. Всегда. Только ресницы чуть дрожали иногда. Или пальцы дергались.
Я ждал.
И вот сегодня. Сегодня всё было как всегда.
Я вошёл, снял куртку, как всегда повесил её на спинку кресла. Сел к ней ближе, взял её ладонь — тёплую.
— Знаешь, я думаю махнуть с тобой в Неаполь, когда ты очнёшься. Ты же всегда хотела на море. И никто не посмеет сказать тебе ни слова. Ты теперь не просто Мадонна, ты — моя Мадонна.
Тишина.
Но потом...
Лёгкий вдох. Резкий, будто запоздалый.
Её веки дёрнулись.
Пальцы — сжались.
И она открыла глаза.
Я замер. Сердце упало.
— Донна?..
Её зрачки бегают, она не может сфокусироваться. Она словно в другой реальности, всё ещё там, в темноте.
— Донна, слышишь меня? Это я… Олег. Ты в больнице. Всё в порядке, я рядом. — Мой голос охрип.
Она повернула голову чуть вбок. Морщится.
— Не двигайся. Не нужно. Просто… просто смотри на меня.
Она попыталась что-то сказать. Губы чуть дрогнули, и из горла вырвался глухой, сдавленный стон.
— Тише… Тише, родная… Тебе нельзя говорить. Горло, помнишь?.. — Я провёл рукой по её волосам. — Ты в безопасности. Он мёртв. Все мертвы. Остался только я. Только я, Донна.
Влетели врачи. Медсестра с округлившимися глазами: — Она очнулась?! Господи…
Доктор — старый, с вечно кислой миной — хмыкнул, посмотрел на неё, как на оживший миф.
— Это чудо. Настоящее чудо. Мы… Мы не верили уже. Но она… Она вернулась.
Они начали работать. Проверки, лампы, какие-то шепотки между собой. Я стоял в углу. Не мешал. Просто смотрел.
И только когда они ушли, когда её снова оставили наедине со мной, я снова сел рядом.
— Я тебя ждал. Ровно год. И ещё бы столько же ждал, клянусь.
Она повернула голову. Её глаза блестели — усталые, но живые.
И она кивнула.
Просто кивнула.
Этого хватило.
Она вернулась.
Я стоял за дверью. Руки в карманах, пальцы трясутся, будто я снова подросток, которого впервые вызвали к директору. Только теперь — не директор, а врачи. И не по ошибке — а из-за неё.
Из-за Мадонны. Моей. Живой. Но чёрт, как будто и не совсем. Она ещё там, где её оставил тот ублюдок. Её тело здесь, но душа — всё ещё бродит в аду.
Из-за приоткрытой двери я услышал шорох бинтов, хруст гипса, осторожные шаги медсестры.
— Потихоньку, милая… Мы просто заменим, будет легче. Потерпи чуть-чуть… — мягко, но профессионально. Как будто это можно вынести спокойно.
И тут…
Хрип. Как будто ножом по стеклу.
Её.
— А-а… — жалкий, сдавленный, полный боли. И сразу за ним — плач. Настоящий. Не истерика. А плач загнанного зверя.
Я замер. Звук пробил меня сквозь бронежилет.
— Нельзя… — прошептала она вдруг. — П-пожалуйста, не трогайте…
Я дернулся к двери. Захотел войти, вцепиться в халаты, разбить всё к чертям, забрать её на руки, унести оттуда к чёртовой матери.
Но слышал голос врача:
— Тсс, Донна. Это просто гипс. Я здесь. Мы рядом. Всё хорошо. Это не он. Это не он.
И я понял — она всё ещё там. В той ночи. В чьих-то руках.
— Олег… — прошептала она вдруг, тихо-тихо. Словно зовёт меня сквозь боль.
И я вошёл.
Плевать на указания. Плевать на стерильность.
Она лежала, дрожа, слёзы по вискам. Врачи замерли, но не остановили меня.
Я подошёл, присел рядом, взял её ладонь — осторожно, как фарфор.
— Я здесь. Слышишь? Это я. Только я. Тебя никто не тронет. Никогда.
Её глаза искали меня. Мутные, но она узнала.
Я сжал пальцы крепче.
— Потерпи, солнышко. Чуть-чуть. Я рядом. Всегда.
Прошло несколько месяцев. Зима уже выдохлась — растаяли сугробы, с крыш срываются тяжёлые капли, в воздухе пахнет весной и стерильными больничными коридорами.
Мадонну всё ещё не выписали. Её палата стала моим вторым домом. Я знаю, где у неё лежит расчёска, какая плёнка стоит на окне, и как точно скрипит кресло у её койки, если отклониться назад.
Жаль, что мы так ни разу и не встретили Новый год вместе. Ни салютов, ни мандаринов, ни долгих разговоров под пледом.
А уже февраль. Холодный, неровный, как её пульс, когда я впервые её увидел после той ночи.
Она почти не говорит — связки сильно повреждены. Иногда до дрожи страшно, что голос так и не вернётся.
Но она нашла способ — блокнот. Маленький, серый, с загнутыми углами. Пишет в нём аккуратно, иногда с крошечными рисунками на полях — чашка кофе, грустный смайлик, роза, а однажды нарисовала меня с рожками и припиской: «душнила».
Я усмехнулся тогда, склонившись над её постелью:
— Уж извини, Донна. Но пока тебе можно только жидкое. Ни шоколада. Ни пиццы. Ни бургера. Ничего жирного.
Она медленно закатила глаза и написала в блокноте:
> «Ты глава мафии, блин. Ты должен приносить вредное и вкусное, а не быть как бабка из санатория».
Я смеюсь, но не сдаюсь.
— Буду душнилой, если нужно. Пока ты не встанешь на ноги — ни грамма говна в желудок.
Она смотрит на меня. Долго.
Потом пишет:
> «Тогда ты обязан поцеловать меня за каждый овощной суп».
Я читаю. Поднимаю глаза.
Она — чуть улыбается. Первая настоящая улыбка за всё это время.
— По рукам, — говорю.
Склоняюсь и целую её в лоб. Осторожно. Мягко. Словно это не больница. Не мы. Не весь этот ад за спиной.
Словно всё начинается сначала.
В палату вошли двое врачей — женщина в очках и молодой парень с подносом в руках. Он слегка поклонился, словно извиняясь за то, что сейчас снова будет больно. Я сижу в кресле у окна, но как только увидел их взгляды и движения, встал и подошёл ближе к кровати Мадонны.
— Нам нужно снять старые швы с нижней части шеи и обработать рану. И заменить трубку, — спокойно проговорила женщина, листая карту. — Может быть немного неприятно.
Мадонна чуть дёрнулась. Я вижу, как побелели пальцы, сжавшие простыню. Она даже не смотрит на них. Только на меня. Просит глазами. Как будто я могу взять эту боль на себя.
— Эй, — я нагнулся, коснулся её руки. — Смотри на меня. Только на меня. Хорошо? Я здесь.
Она слабо кивнула.
Я не двигаюсь. Сижу так близко, что чувствую её дыхание. Вижу, как подрагивают веки.
Первый стон — тихий, рвущийся, будто из самой груди. Я морщусь, сжимаю кулаки.
— Осторожнее, блядь, — срываюсь я. — Она же дышать не может, а вы ей пинцетом в трахею лезете.
— Мы делаем всё аккуратно, не волнуйтесь, — ответил врач, уже склонившись над её шеей. Кожа там — будто старая, нежная бумага, всё ещё покрытая следами заживающих порезов. Они снимают старую повязку, и я вижу — как из маленького надреза выступает кровь.
Мадонна выгибается. Вцепляется в мой рукав. Её глаза полны боли, и мне хочется выстрелить. В этих врачей. В себя. В этот мир.
— Потерпи, Донна. Потерпи, слышишь?
— Осталось совсем немного, — торопится медсестра.
Но "немного" — это когда не ты стонешь от боли, будто тебя режут по-живому.
Я слышу, как она хрипит, выдыхая через трубку, глаза широко распахнуты. Слёзы текут по вискам. Я накрываю её ладонь своей.
— Посмотри на меня. Вот он я. Живой. Рядом. Всё пройдёт. Просто смотри. Я с тобой, Донна. Я — с тобой.
И только когда врачи отступают, она наконец отпускает мой рукав. Пальцы дрожат.
Я прижимаю её ладонь к своим губам, шепчу:
— Горд за тебя. Ты выдержала. Ты сильная. Чертовски сильная.
Она тянется к блокноту дрожащими пальцами, пишет медленно, будто каждое движение даётся ей с болью. Буквы неуверенные, будто детские. Я жду. Смотрю на её лицо — бледное, уставшее, губы пересохли, глаза синие от бессонницы и страха.
Наконец она разворачивает ко мне страницу.
> "А если голос не вернётся?"
Я чувствую, как сжалось что-то внутри. Сердце. Желудок. Всё сразу.
Я беру ручку, но не пишу. Не могу. Я кладу её в сторону. Подвигаюсь ближе, чтобы она видела моё лицо, каждую эмоцию. Беру её за руку — холодную, тонкую, как фарфор. Говорю тихо, прямо:
— Донна, твой голос — это не просто звук. Это ты. Он не может исчезнуть. Даже если сейчас тихо — это временно. Ты говоришь мне каждый день. Своими глазами. Пальцами. Сердцем. Я слышу тебя.
Она снова пишет. Почерк становится сбивчивее.
> "Я даже не могу закричать, когда страшно. Не могу смеяться с тобой. Не могу петь..."
Она опускает голову, плечи её вздрагивают. Молчание. Я чувствую, как в груди закипает злость — на всё: на врачей, на того ублюдка, на эту больницу, на себя. Но я сдерживаюсь.
— Ты ещё будешь смеяться, Донна. Я заставлю тебя. Я научу заново. Даже если это будет один хрип за раз — я выучу каждый. И если голос не вернётся… значит, ты будешь шептать. А я буду слушать. Буду читать по губам. По глазам. По пальцам. Плевать как — я всё равно тебя услышу.
Она вытирает щеку рукавом халата, быстро-быстро пишет:
> "Ты меня правда не бросишь?"
Я усмехаюсь. Горько. Грубо. Целую её ладонь. Сжимаю крепко.
— Донна, ты видела меня в самом гнилом виде. И осталась. Думаешь, теперь я уйду, когда ты лежишь с перебитым горлом и всё ещё умудряешься волноваться за нас?
Я не просто останусь. Я женюсь на тебе. Хоть завтра. Хоть без платья, без гостей, без твоего "да". Я сам его за тебя скажу. И похуй, что ты не можешь говорить. Ты — моя.
Она прикрывает глаза. Медленно. С усилием. Улыбнулась уголком губ. Первый раз за долгое время.
А я сижу рядом. И слушаю, как говорит тишина. И слышу в ней её.