Где гаснут аккорды

Вильнюс обрушился на Еву холодным ветром, который пробирался под ее тонкую кожаную куртку, словно город чувствовал ее боль и решил добавить свою. Улицы Старого города, обычно такие уютные, с их неровной брусчаткой, хранящей отголоски старинных легенд, и теплым светом фонарей, сегодня казались чужими, как выцветшая фотография, которую она случайно порвала. Ева брела по тротуару, чемодан катился за ней, его колеса скрипели, как надломленный голос, повторяющий ее мысли: «Зачем ты здесь? Почему все так? Как жить дальше?»

Она опустила голову, пряча лицо за шарфом, чтобы прохожие не видели ее покрасневшие глаза, все еще горящие от слез, пролитых в самолете. В ушах звучали обрывки новостей, подслушанных по радио в такси: «Катарсис» готовится к триумфу, бэк-вокалистка не выступит в финале. Их отмазка, острый ларингит, повреждение голосовых связок, резала, как осколок стекла, напоминая, как легко они вычеркнули ее из своей истории, заменив правду холодной ложью. Ева сжала ручку чемодана так сильно, что пальцы заныли, но это не могло заглушить боль в груди, которая пульсировала, как открытая рана.

Она свернула на узкую улочку, где запах свежесваренного кофе из маленьких кафе смешивался с ароматом свежеиспеченного хлеба. Ева остановилась, прислонившись к холодной кирпичной стене, чтобы перевести дыхание. Ее горло сжималось, как будто кто-то затягивал на нем невидимую петлю. Она пыталась притвориться больной, кашляла, хрипела, пробовала говорить севшим голосом, стоя перед витриной кафе, где ее отражение смотрело на нее с укором. Но каждый кашель звучал фальшиво, как дешевая актерская игра, и она знала, что никто не поверит в эту ложь, особенно она сама. Ева закрыла глаза, пытаясь прогнать образ Лукаса, его светлых волос, падающих на лоб, и его глаз, которые могли быть то теплыми, как летний вечер, то холодными, как зимнее море. Но он не ушел, он стоял перед ней, в ее воспоминаниях, с его надломленным голосом, шепчущим: «Ты всегда будешь моей». Ложь. Все было ложью.

— Ева? Ты что тут делаешь? — знакомый звонкий голос, как колокольчик, вырвал ее из плена мыслей. Она открыла глаза и увидела Анну, идущую под руку с ее женихом Николасом.

Анна с ее длинными темными волосами, заплетенными в небрежную косу, и яркими глазами, полными жизни, казалась олицетворением всего, что Ева потеряла: радости, уверенности, места в мире. Николас, высокий и слегка неуклюжий, с улыбкой, которая всегда заставляла Еву смеяться, нес в руках бумажный пакет, из которого торчал багет, как трофей. Их счастье резало Еву, как нож, но она заставила себя улыбнуться, натянув маску, которая уже трещала по швам.

— Анна, Николас, — Ева кашлянула, пытаясь изобразить хрип больного горла, но ее голос предательски дрожал от эмоций, а не от выдуманного ларингита. — Привет. Я приболела. Ларингит, голосовые связки сорвала. Пришлось вернуться домой.

Анна замерла, ее улыбка дрогнула, сменившись тревогой. Ее глаза, всегда такие проницательные, скользнули по Еве, замечая ее бледность, растрепанные волосы, тени под глазами, которые не скрыть никаким шарфом. Она шагнула ближе, ее рука мягко коснулась локтя Евы, но этот жест только усилил ее желание убежать.

— Ларингит? — переспросила Анна, и в ее голосе мелькнула тень сомнения, острая, как игла. — Ева, ты же была в порядке, когда мы созванивались. Что-то не так. Расскажи мне.

Ева сглотнула, чувствуя, как горло сжимает спазм. Она хотела солгать, спрятаться за выдуманной болезнью, но взгляд Анны, полный искренней тревоги, был как зеркало, в котором отражалась вся ее боль. Ее кашель, который она пыталась изобразить, прозвучал жалко, как плохая репетиция. Она знала, что Анна не верит, и это делало ее еще более уязвимой.

— Все нормально, — Ева выдавила смешок, но он прозвучал надломлено, как треснувшее стекло. — Ребята, а не хотите выпить? — Ева поймала на себе удивленные взгляды. — А что? У вас скоро свадьба, Литва сегодня выступает в финале, поводов для радости полно!

Николас, молчавший до этого, улыбнулся, но его улыбка была осторожной, как будто он чувствовал, что Ева балансирует на краю пропасти. Он переглянулся с Анной, пытаясь понять, как разрядить это напряжение.

— Звучит как план, — сказал он, его голос был теплым, но в нем сквозила тревога. — Только я заскочу на рынок, возьму клубнику и шоколад. Без сладкого твой тост за счастье не прокатит, Ева.

Он подмигнул, пытаясь вернуть легкость, и ушел, оставив Еву и Анну наедине. Ева смотрела ему вслед, чувствуя, как в груди шевелится тоскливая зависть, как будто его беззаботность была чем-то, чего она больше никогда не испытает. Анна шагнула ближе, ее рука все еще лежала на локте Евы, как якорь, удерживающий ее от падения.

— Ева, — ее голос стал мягче, но настойчивей, она пыталась пробиться сквозь стену, которую Ева возводила. — Ты не просто «приболела». Я же вижу твои глаза, твой голос... Что случилось? Ты можешь мне доверять.

Ева отвернулась, глядя на витрину кафе, где ее отражение казалось призраком. Слезы, которые она так старалась сдержать, хлынули наружу. Она закрыла лицо руками, ее плечи дрожали, как будто она пыталась удержать внутри бурю.

— Я дура, Анна, — прошептала она. — Я поверила им. Поверила Лукасу, его словам, его клятвам, что я часть «Катарсиса», что я нужна. А они решили, что без меня ничего не изменится. Я подслушала разговор в студии. Яунас, этот чертов продюсер, сказал, что я просто «прихоть Лукаса», что после финала меня выкинут, как мусор. И Лукас все знал. Он молчал, Анна. Он смотрел мне в глаза, обнимал меня, говорил, что я всегда буду его, а за моей спиной соглашался с тем, что меня выгонят.

Анна ахнула, ее рука сжала локоть Евы сильнее, как будто она хотела защитить ее от этой боли. Ее глаза наполнились болью за подругу, но в них мелькнула и искра гнева.

— Как они могли? — сказала она, ее голос дрожал от эмоций. — Ева, ты была их душой. Я видела ваше выступление в полуфинале, ты горела на сцене, твой голос действительно был как сердце «Катарсиса». Это нечестно. Они не имели права так с тобой поступить.

Ева покачала головой, вытирая слезы рукавом. Ее красные глаза сверкали смесью гнева и отчаяния, как тлеющие угли, готовые вспыхнуть.

— Я думала, что нашла свое место, Анна, — сказала она, ее голос стал тише. — Думала, что «Катарсис» — это моя семья, что Лукас – моя судьба. Но он предал меня, как тогда на «Голосе», когда все набросились на меня, а он стоял в стороне, пряча глаза. Я открыла ему свое сердце, рассказала о своих страхах, а он снова выбрал молчание. Похоже, дедушка был прав.

Анна хотела что-то сказать, но Ева подняла руку, останавливая ее. Ее пальцы дрожали, но в ее взгляде была решимость, как будто она пыталась удержать себя от окончательного падения.

— Пойдем ко мне, — сказала она, ее голос был усталым, но твердым. — Я не хочу стоять тут и реветь на всю улицу. Мне нужно просто пережить это.

Квартира Евы встретила их запахом старых книг, застоявшегося кофе и едва уловимого аромата ее духов, которые все еще витали в воздухе, как напоминание о той, кем она была до Базеля. Маленькая комната, с потрепанным диваном, заваленным нотными тетрадями, и окном, выходящим на крыши Вильнюса, казалась убежищем, но теперь даже здесь Ева чувствовала себя чужой. Она бросила чемодан у двери, не распаковывая, и рухнула на диван, ее тело было тяжелым, как будто кто-то выкачал из него всю жизнь. Анна прошла на кухню, заваривая чай, ее движения были привычными, но в них сквозила тревога, она боялась, что тишина раздавит их обеих.

— Ты уверена, что хочешь быть здесь одна? — спросила Анна, ставя перед Евой кружку с ромашковым чаем, от которого поднимался легкий пар. — Может, останешься у нас с Николасом? Мы можем устроить вечер фильмов, отвлечь тебя.

Ева покачала головой, ее пальцы сжали кружку так сильно, что костяшки побелели, как будто это могло удержать ее от распада. Она смотрела на пар, поднимающийся от чая, и видела в нем сцены из Базеля: Лукас, обнимающий ее после репетиции, его тепло, его ложь.

— Нет, Анна, — сказала она, ее голос был тихим, но в нем чувствовалась усталость, как будто она несла на плечах весь мир. — Мне нужно просто пережить это. Я справлюсь, как всегда.

Анна хотела возразить, но в этот момент раздался звонок в дверь, такой резкий, настойчивый, как удар, разрывающий тишину. Ева вздрогнула, ее сердце сжалось от дурного предчувствия, как будто кто-то пришел, чтобы добить ее. Она медленно встала, каждое движение причиняло боль, и открыла дверь. На пороге стоял ее дедушка с глазами, которые видели насквозь, как рентген. За ним маячил его сосед из деревни дядя Антанас, державший сумку с яблоками и морковью, явно с рыночного фестиваля. Йонас смотрел на Еву, и его взгляд был тяжелым, он уже знал правду, которую она пыталась скрыть.

— Дедушка? — Ева заставила себя улыбнуться, но ее губы дрожали, выдавая ее. Она кашлянула, пытаясь изобразить хрип больного горла, но кашель прозвучал фальшиво, как плохая нота в песне. — Что ты тут делаешь?

— Приехал с Антанасом на рыночный фестиваль, — сказал Йонас, его голос был низким, с хрипотцой, как старое виниловое радио. — На пару часов. Но в газете прочитал, что ты не выступишь. А почему?

— Я приболела, — выдавила она, повторяя ту же отмазку, что и Анне. — Ларингит. Голосовые связки повредила. Врачи запретили петь.

Дедушка прищурился, его морщинистое лицо напряглось, как будто он читал ее, как открытую книгу. Он шагнул ближе, положив руку на ее плечо, и Ева почувствовала тепло его ладони, контрастирующее с холодом в ее груди. Его глаза, выцветшие от времени, но острые, как лезвие, впились в нее, и она знала, что он не верит ни единому слову.

— Ларингит? — переспросил он, его голос был спокойным, но скептическим. — Я, конечно, травматолог, почти тридцать лет кости вправлял, но в отоларингологии тоже кое-что смыслю. Не похоже, что у тебя ларингит, девочка.

Ева сглотнула, ее пальцы вцепились в дверной косяк, как будто это могло удержать ее от падения. Она заставила себя улыбнуться, но улыбка вышла кривой, как треснувшее зеркало.

— Врачи хорошие, деда, — сказала она, стараясь звучать уверенно, но ее голос предательски дрогнул. — Своевременно назначили лечение. Я под контролем.

Йонас поднял бровь, его губы сложились в едва заметную усмешку, но в его глазах не было веселья, только тревога и понимание.

— А чего же ты не в Базеле? — спросил он, его голос стал мягче, но в нем чувствовалась настойчивость. — Не поддерживаешь свою группу? Своего любимого Лукаса?

Слово «любимый» резануло ее, как нож, и Ева почувствовала, как ее тело напряглось, как будто кто-то вылил на нее ледяную воду. Она стиснула зубы, пытаясь прогнать образ Лукаса. Ее пальцы задрожали, и она отвернулась, чтобы дедушка не увидел, как ее глаза наполняются слезами.

— По регламенту нельзя было оставаться, — сказала она, но в голосе звенела боль. — И я сама не хотела. Могла заразить ребят, других участников. Лучше вернуться домой, чем рисковать.

Дедушка усмехнулся, но его усмешка была горькой. Он покачал головой, его рука сжала ее плечо чуть сильнее, как будто он хотел передать ей свою силу.

— Благородный поступок, — сказал он, его голос был тяжелым, как камень. — А я, старый дурак, подумал, что у тебя что-то произошло с группой. Или, может, поругалась с Лукасом, раз так резко сорвалась в Литву. Но раз ты говоришь, что все в порядке, не буду допрашивать. Только сходи на рынок, купи ягод, черники, малины. Отвары помогают восстанавливать связки.

Ева дрогнула, ее взгляд упал на пол, где узор на ковре казался ей лабиринтом, в котором она потерялась. Она знала, что дедушка не верит ей, его слова были как зеркало, отражающее ее ложь. Но она не могла рассказать правду, не сейчас, не когда боль была такой свежей, такой острой, что каждое слово о Лукасе, о «Катарсисе», разрывало ее сердце на куски.

Йонас посмотрел на нее долгим взглядом, полным боли и понимания, и кивнул. Он повернулся к Антанасу, который неловко топтался у двери, сжимая свою сумку с яблоками.

— Поехали обратно, — сказал Йонас. —Береги себя, Ева.

Ева смотрела, как они уходят, их силуэты растворялись в вечернем полумраке, и чувствовала, как ее сердце сжимается, как будто кто-то вырвал из него еще один кусок. Она закрыла дверь, прислонившись к ней лбом, и несколько секунд просто дышала, пытаясь удержать себя от нового потока слез. Но слезы текли, как дождь за окном, унося с собой остатки ее сил.

Когда вечер сгустился, а друзья ушли домой, оставив Еву одну в ее маленькой квартире, где тишина была такой тяжелой, что, казалось, могла раздавить, она металась по комнате, как загнанный зверь, то включая чайник, то забывая о нем. Ее взгляд упал на телевизор, черный экран которого, казалось, насмехался над ней, как зеркало, отражающее ее слабость. Ева знала, что финал Евровидения начнется через час. Она обещала себе не смотреть, не ворошить эту рану, не видеть Лукаса, предателя, чей голос все еще звучал в ее сердце, как эхо, которое она не могла заглушить. Но что-то манило ее, то ли неведомая сила, то ли смесь боли, тоски и любви, которую она ненавидела, но не могла вырвать из себя. Она представляла его на сцене, его светлые волосы, падающие на лоб, его глаза, которые могли зажечь в ней искру, и его голос, поющий их песню. Она ненавидела себя за то, что все еще хотела его видеть, слышать, чувствовать, несмотря на всю боль, которую он ей причинил.

Ева подошла к телевизору, ее пальцы дрожали, когда она взяла пульт. Она стояла, глядя на черный экран, как на пропасть, в которую боялась упасть. Она хотела бросить пульт, убежать, спрятаться, но ее рука, как будто сама по себе, нажала на кнопку. Экран ожил, и звуки Евровидения ворвались в ее тишину, как незваные гости, разрывающие ее хрупкий покой. Ева рухнула на диван, обхватив колени, ее глаза приковались к экрану, и она почувствовала, как ее сердце бьется в такт музыке, которую она так любила и которая теперь разрывала ее на части. «Катарсис» еще не выступал, но она знала, что их номер скоро. Она хотела выключить телевизор, убежать от этого, но не могла. Что-то внутри держало ее, как цепи. И в этот момент она поняла, что, несмотря на все, часть ее все еще была там, в их музыке, в их песне, в той любви, которую она не могла отпустить, как бы ни старалась.
_________________________________
Черновиков становится все меньше и меньше, скоро развязка и долгожданный финал. Честно, чувствую усталость от истории, я с ней с финала Евровидения 😨 но в то же время, так грустно, что скоро придется прощаться с героями. Как говорится, мы не плачем - это просто слезы. И не понятно от чего больше, от концовки или от ощущения финала 😂