Где гаснут аккорды

Лукас ввалился в номер, словно тень, оторванная от своего хозяина бурей. Тяжелая и удушающая тишина комнаты обрушилась на него, как мокрый плащ, пропитанный сыростью и чужими секретами. Лукас замер, чувствуя, как сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди и разбиться о стены этой проклятой клетки.

— Ева? — его хриплый голос от напряжения сорвался в пустоту, как камень, падающий в бездонный колодец.

Ответа не было, только холодная и безжалостная тишина, словно сама комната знала, что он опоздал. Лукас бросил байку на стул, ткань соскользнула и упала на пол, как его смятые и ненужные надежды. Лукас огляделся, и его взгляд зацепился за шкаф - дверца была приоткрыта, как рана, зияющая на теле комнаты. Он шагнул к нему, пальцы дрожали, когда он потянул за ручку, словно боясь, что правда, скрытая внутри, раздавит его. Полки были пусты, словно кто-то вырвал из них жизнь. Ни кожаной куртки, ни свитеров, которые Ева складывала с такой аккуратностью, ни ее нотных тетрадей, исписанных мелодиями, что она напевала ночами, когда думала, что никто не слышит. Только темное платье с серебристыми нитями висело на вешалке, одинокое и неподвижное, как надгробие несбывшейся мечты. Оно колыхнулось от сквозняка, и Лукас почувствовал, как холод пробирается под кожу, сжимая сердце ледяными пальцами.

Он обернулся, взгляд лихорадочно метнулся к углу, где всегда стояла ее гитара. Ее там не было. Гитара, такая старая, потрепанная, с царапинами на корпусе, как шрамы, которые Ева носила с гордостью, как доказательство своих битв, лежала на кровати, а чемодана, который всегда ютился рядом, как верный спутник, не было.

Лукас прошелся по комнате, его шаги были тяжелыми, как будто пол под ним грозил провалиться. Он заглянул под кровать, где пыль лежала нетронутым ковром, в ванную, где на раковине еще остались капли воды, словно слезы, которые Ева не успела вытереть. Лукас цеплялся за нелепую надежду, что это ошибка, что она просто вышла за кофе, что вернется с той самой улыбкой, от которой его сердце замирало. Но каждый пустой угол, каждая деталь от смятого покрывала до забытой на столе заколки кричали правду, от которой не спрятаться. Ева ушла. Она вырвала себя из его жизни, как ноту из партитуры, оставив лишь тишину, разрезавшую острее любого звука.

Его взгляд упал на стол у кровати, где на деревянном покрытии лежал сложенный лист бумаги. Лукас подошел, ноги подкашивались, будто кто-то выдернул из-под него землю. Он взял записку, пальцы дрожали так сильно, что бумага чуть не порвалась, когда он разворачивал ее. Резкий почерк Евы с легкими завитками, словно она писала в спешке, сдерживая слезы, ударил его, как выстрел.

«Лукас, Аланас, Йокубас,
Я верила, что мое место в «Катарсисе» — не случайность, что мой голос вплелся в нашу музыку, как нить в ткань. Но я оказалась лишь эхом, которое затихнет после финала. Я хотела петь для вас, дышать с вами одной мечтой, но, как сказал Яунас, «без меня ничего не изменится». Моя гитара останется здесь, ее струны замолкли, как и мое место среди вас.
Простите, ребята, все было круто! Прощай, Лукас.»

Каждое слово было как удар, как осколок стекла, впивающийся в сердце глубже с каждой строчкой. Лукас перечитал записку, его глаза метались по строчкам, словно он мог найти в них лазейку, слово, которое изменит все. Но буквы оставались неизменными, холодными, как ее прощание, как ее взгляд, полный боли и предательства, когда она обвиняла его в студии. Он стиснул бумагу в кулаке, комкая ее, будто так можно было стереть эту правду, эту пустоту, что разверзлась внутри него.

Гнев закипал в груди, как лава, готовая выжечь все вокруг: Яунаса, лейбл, себя, за то, что позволил этому случиться. Ева ушла, потому что он молчал, потому что он предал ее, как тогда, на «Голосе», прячась за своими страхами, как трус.

Лукас схватил телефон, пальцы лихорадочно набрали ее номер, но длинные и равнодушные гудки были единственным ответом. Затем тишина и механический голос автоответчика, как насмешка над его отчаянием. Лукас звонил снова и снова, каждый гудок был как удар по его нервам, пока он не открыл мессенджер. Сообщения не доставлялись, одна серая галочка, как надгробие их связи. Ева заблокировала его. Их всех. Она вычеркнула «Катарсис» из своей жизни, как они вычеркнули ее из своей мечты.

— Черт, Ева, как ты могла? — его голос сорвался, как струна, готовая лопнуть. Он швырнул телефон на кровать, тот отскочил и упал на пол с глухим стуком. Лукас провел руками по лицу, пытаясь вдохнуть, но воздух был густым, как смола, и застревал в горле. Лукас ненавидел себя за то, что не остановил ее, за то, что не нашел слов, за то, что позволил Яунасу и его проклятым контрактам раздавить ее. Но больше всего он ненавидел эту комнату, эту записку, которые кричали ему, что он потерял Еву навсегда.

Лукас схватил записку и выбежал из номера, не закрыв дверь. Коридор мелькал перед глазами, как кадры черно-белого фильма, тусклые лампы мигали, отбрасывая дрожащие тени, будто отголоски его вины. Его шаги гулко отдавались в пустоте, каждый из них был как удар молота, вбивающий гвоздь в его сердце. Он ворвался в холл, где собирались ребята. Аланас сидел на продавленном диване, лениво листая телефон, его лицо было расслабленным, как будто ничего не случилось. Йокубас возился с планшетом, устанавливая новые игровые приложения, его пальцы двигались механически, таким образом он пытался заглушить свои мысли. Яунас стоял у окна, разговаривая по телефону с кем-то из лейбла. Его холодный, расчетливый тон, как будто он обсуждал не людей, а шахматные фигуры, резанул Лукаса, как нож по живому.

— Ева ушла! — Лукас швырнул записку на стол, его голос дрожал от ярости, как натянутая струна перед разрывом. Бумага развернулась, обнажая ее слова, как открытую рану. — Ева ушла, потому что ты, Яунас, решил, что она лишняя! Потому что ты и твой проклятый лейбл раздавили ее, будто она ничего не значит!

Яунас прервал звонок, его глаза сузились, но в них не было ни капли удивления, только раздражение, словно Лукас был назойливой мухой, мешающей его планам. Он подошел к столу, взял записку и пробежал по ней взглядом, его губы сжались в тонкую линию, как будто он читал не крик души, а очередной отчет о продажах. Аланас отложил телефон, его лицо напряглось, глаза метнулись к записке, но он не двинулся с места. Йокубас замер, его руки повисли над планшетом.

— Что за бред? — Йокубас наконец встал, его голос был хриплым, он не верил своим ушам. — Ева серьезно ушла? Без предупреждения? Просто взяла и свалила перед финалом?

— Без предупреждения?! — Лукас, не смотря на барабанщика, шагнул к Яунасу, его кулаки сжались так сильно, что боль охватила его руки. — Она слышала твой разговор в студии, Яунас! Как ты говорил, что без нее «ничего не изменится»! Как ты и Виктория обсуждали, как выкинуть ее, как сломанный микрофон!

— Лукас, хватит орать, — Яунас поднял руку, его голос был ровным, но в нем сквозила паника, как трещина в его идеальной маске. — Это не конец света. Ева вернется. Это просто истерика, девчонка перегибает. Мы позвоним ей, уговорим, и все будет как раньше.

— Истерика?! — Лукас рванулся к нему, его глаза горели такой ненавистью, что воздух в комнате, казалось, потрескивал от напряжения. — Ты уничтожил ее, Яунас! Ты и твой гребаный лейбл! Она была сердцем «Катарсиса», ее голос был тем, что делало нас живыми, а ты вырвал это сердце, как будто оно ничего не стоит! Ты даже не моргнул, когда говорил, что она лишняя! Ты, — его голос сорвался, но он продолжал, — ты даже не человек, ты машина, которая видит только цифры и контракты!

Лукас замахнулся, его кулак дрожал в воздухе, готовый обрушиться на Яунаса, разбить его самодовольное лицо, его холодные глаза, его ложь. Но Аланас и Йокубас вскочили, схватив его за руки, их пальцы впились в его плечи, как кандалы. Лукас вырывался, его дыхание было тяжелым, рваным, как у зверя, загнанного в угол.

— Лукас, остановись! — Аланас сжал его сильнее, его голос был резким, но в нем мелькнула тревога. — Бить его не поможет! Нам нужно думать, что делать! Финал уже на носу, а у нас нет бэк-вокалистки!

— Да пошел ты со своим финалом! — прорычал Лукас, вырываясь из их хватки. Он отступил, тяжело дыша, его глаза метались между Яунасом и ребятами, как будто он искал, на кого еще выплеснуть эту боль, этот гнев, что разрывал его изнутри. — Мы все ее предали. Но ты, Яунас, — он ткнул пальцем в продюсера, — ты был тем, кто затянул петлю на ее шее. И теперь ты стоишь тут, как будто это просто сбой в твоем плане, как будто Ева не человек, а строчка в твоем гребаном бюджете!

Яунас отступил, его лицо побледнело, но он быстро взял себя в руки, поправляя пиджак, это помогло вернуть ему контроль над ситуацией. Его глаза сузились, и он заговорил, стараясь звучать уверенно, но его голос дрожал, выдавая страх.

— Лукас, ты сейчас не в себе. Я понимаю, ты расстроен, но это бизнес. Мы не можем позволить одной девчонке разрушить все, что мы строили. Она ушла, это ее выбор подставить вас и страну. Но шоу должно продолжаться. Нам нужно найти решение и очень быстро.

— Решение? — Лукас усмехнулся, но в его смехе не было ничего, кроме горечи, как будто он проглотил яд. — Ты серьезно? Ева ушла, потому что ты сделал ее лишней, а ты думаешь о шоу? О рейтингах? О деньгах? Ты даже не понимаешь, что потерял, Яунас. Она была не просто бэк-вокалисткой. Она была той, кто заставлял нас верить в эту музыку, в эту мечту. А ты превратил ее в пешку, которую можно выбросить, когда она больше не нужна.

— Хватит драматизировать, — Яунас повысил голос, его терпение лопалось, как тонкий лед. — Ева не отвечает? Хорошо, мы действительно обойдемся без нее. Я уже придумал, как это подать. Мы скажем, что у Евы острый ларингит. Повреждение голосовых связок. Врачи запретили ей петь. Это правдоподобно, пресса проглотит, а фанаты будут сочувствовать.

Лукас смотрел на него, и ему казалось, что он попал в кошмар, где все вокруг играют свои роли, но никто не чувствует той боли, что разрывает его изнутри. Яунас говорил о Еве, как о сломанном инструменте, который можно заменить, как о проблеме, которую можно замазать ложью. Лукас ненавидел его за его холодность, за его равнодушие, за то, как легко он стер Еву из их истории.

— Ларингит? — Лукас покачал головой, его голос прозвучал с насмешкой. — Ты думаешь, это все исправит? Что ты можешь просто придумать ложь, и все забудут, что она была с нами? Что она пела с нами, дышала и мечтала с нами? Ты думаешь, я выйду на сцену и сделаю вид, что ее не было?

— А у тебя есть выбор? — Яунас шагнул к нему, его глаза сверкнули, как у хищника, почуявшего слабость. — Ты хочешь, чтобы лейбл разорвал нас? Чтобы все, ради чего вы работали, пошло прахом? Ева ушла, Лукас. И если ты не хочешь, чтобы «Катарсис» окончательно рухнул, ты заткнешься и сделаешь, что я говорю.

Лукас почувствовал, как гнев вспыхнул в нем с новой силой, как пожар, пожирающий все на своем пути. Он хотел снова броситься на Яунаса, разбить его лицо, его самодовольную уверенность, его ложь. Но он замер, стиснув зубы так сильно, что челюсть заныла. Он знал, что Яунас прав не потому, что он был честен, а потому, что он держал их всех в своих руках, как марионеток, дергая за ниточки контрактов и денег.

— А что с песней? — Йокубас нарушил тишину, его голос был неуверенным, как будто он боялся, что его слова только усугубят ситуацию. — Без Евы аранжировка не работает. Ее партия была стержнем. Мы не успеем переделать все за ночь.

Лукас закрыл глаза, чувствуя, как боль, гнев и вина сливаются в одно, как черная волна, готовая поглотить его. Он вспомнил, как они с Евой писали эту партию, как ее голос вплетался в его, как их пальцы касались струн одной гитары, а взгляды встречались, и в эти моменты весь мир исчезал. Он вспомнил, как она пела припев, ее голос дрожал от эмоций, как будто она выливала на сцену всю свою душу. Теперь ее голос затих, но мелодия все еще жила в нем, пропитанная ее болью, ее прощанием.

— Я спою один, — сказал Лукас, и его голос был твердым, как гранит, несмотря на бурю внутри. — Я возьму ее партию. Я спою так, как она хотела бы.

Яунас замер, его брови поползли вверх, как будто он не ожидал такого поворота.

— Один? — переспросил он, и в его голосе мелькнула насмешка. — Лукас, ты серьезно? Ты не репетировал эту партию. Это не просто спеть ее ноты, это ее диапазон, ее эмоция. Если ты облажаешься, это будет не просто провал, это будет конец для нас всех.

— Я вытяну, — отрезал Лукас, его глаза сверкнули, как лезвие. — Эта песня — не просто ноты, Яунас. Это ее и моя душа. Это все, что у меня осталось от нее. Я спою, потому что я должен. Потому что я обещал ей, что мы сделаем это вместе. И если она не может быть на сцене, я сделаю это за нее.

Аланас и Йокубас переглянулись, в их глазах мелькнула тень вины, но они молчали, как будто боялись, что их слова разрушат хрупкое равновесие. Яунас смотрел на Лукаса, его губы сжались, но он кивнул, хотя его лицо оставалось напряженным, словно он все еще ждал подвоха.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Но ты понимаешь, что на кону? Если ты не справишься, Лукас, это будет на твоей совести. Финальная репетиция уже завтра и держи себя в руках. Нам нужен твой голос, а не твоя драма.

Лукас не ответил. Он посмотрел на Яунаса, и в его взгляде была такая ненависть, что она, казалось, могла сжечь все вокруг. Он развернулся и вышел, чувствуя, как записка Евы, все еще сжатая в его кулаке, жжет кожу, как раскаленное клеймо. Ее слова эхом звучали в его голове: «Прощай, Лукас». Он знал, что выйдет на сцену, споет их песню, вложив в нее каждую каплю боли, каждую несбывшуюся мечту, каждое слово, которое он не успел ей сказать. Но он также знал, что эта песня не вернет Еву. Она ушла, оставив его с пустотой, которая была тяжелее любой сцены и любого финала.

Лукас остановился в коридоре, прислонившись к холодной стене, которая, казалось, впитала весь холод его мира. Его дыхание было рваным, как будто он бежал от самого себя. Лукас закрыл лицо руками, пальцы все еще сжимали смятую записку, она была единственным, что связывало его с Евой. Ее образ возник перед глазами: Ева с гитарой, ее улыбка, голос, который заставлял его сердце биться быстрее. Он вспомнил, как она пела на первой репетиции, как ее глаза горели, как она верила в них, в него. А потом ее взгляд полный боли и предательства, выливая на него всю правду, которую он не хотел слышать.

— Прости, Ева, — прошептал Лукас, его голос был едва слышен, как эхо в пустоте. — Я спою, но без тебя это будет лишь крик в темноте.

Он сжал кулак, чувствуя, как бумага записки режет кожу, и он знал, что эта боль - ничто по сравнению с тем, что чувствует его душа. В финале Лукас выйдет на сцену, но это будет не триумф, а реквием по тому, что он потерял навсегда.