Где гаснут аккорды

Ева влетела в номер, словно загнанная буря, которую ветер не выпускал из своих оков. Дверь за ней захлопнулась с глухим стуком, отрезая шум гостиничного коридора, но не хаос, что разрывал ее изнутри. Рюкзак соскользнул с плеча и упал на пол, подняв облако пылинок, которые закружились в тусклом свете настольной лампы, словно звезды, падающие в пустоту. Номер был тесным, пропитанным запахом старого ковра, лака для мебели и едва уловимого парфюма. Каждая деталь от потрепанных штор, колыхавшихся от сквозняка, до скрипучей кровати с выцветшим покрывалом казалась ей теперь клеткой, где она была чужой, временной, лишней.

Ева замерла посреди комнаты, чувствуя, как горло сжимает невидимая рука. Она опустилась на пол, обхватив колени, ее тело дрожало, словно струна, натянутая до предела. В голове крутился один и тот же вопрос, как заевшая пластинка: «Почему?». Что с ней не так? Почему она снова оказалась ненужной, как нота, которую вычеркнули из партитуры, даже не заметив?

Ее мысли метались, складывая пазл из обрывков воспоминаний. Ева вспомнила, как Лукас срывался на Аланаса и Йокубаса на репетиции перед полуфиналом. Его мягкий голос, как бархат, тогда звенел от напряжения, когда он кричал на Аланаса за сбитый ритм, а Йокубасу велел сосредоточиться на партии. Ева тогда подумала, что это просто нервы, давление Евровидения, но теперь она видела это ясно: он знал, что ее место в группе лишь временная иллюзия, пока Эмилия не вернется из Парижа. Его избегание ее взгляда, его отстраненность теперь обрели смысл. А та ночь после полуфинала, когда они прошли в финал, и Лукас раздавал всем дифирамбы, пожимая руку Аланаса, хлопая Йокубаса по плечу, но с ней говорил тихо, почти шепотом. Ева вспомнила ту ночь, как они остались одни в номере, и он, глядя куда-то в сторону, сказал: «Чтобы ни случилось, ты всегда будешь моей». Тогда его слова звучали как клятва, но теперь она поняла — это было прощание. Его голос дрожал, как лист на ветру, и в нем было что-то, что она не смогла тогда уловить: вина, страх, неизбежность.

Ева вспомнила подслушанный разговор в студии. Холодный и расчетливый голос Яунаса, как будто он обсуждал не людей, а шахматные фигуры: «...если они выйдут в финале втроем, Лукас, Йокубас и Аланас, если Евы бы не было, ничего не изменится». Виктория поддакивала с равнодушием, будто речь шла о замене сломанного микрофона. Ева тогда стояла за дверью, чувствуя, как кровь стынет в венах, как ее сердце замедляет ритм, словно отказываясь биться дальше.

Ева поднялась, шатаясь, и подошла к зеркалу в ванной комнате. Ее отражение смотрело на нее с укором: растрепанные волосы, покрасневшие глаза, бледная кожа, словно выцветшая акварель. Она ненавидела эту слабость, эту девушку в зеркале, которая снова позволила себе поверить, что ее место в группе не временное. «Ты должна быть сильной», — прошептала она, но голос дрожал, как тонкий лед под ногами. Ева умыла лицо холодной водой, пытаясь смыть не только слезы, но и это чувство, словно ее сердце разрезали на куски и выбросили за ненадобностью. Холодная вода стекала по ее щекам, как реальность, в которую она не хотела верить.

Ева вытерла лицо полотенцем, глубоко вдохнула и выпрямилась. Она не позволит им видеть ее сломленной. Не снова. Она пригладила волосы, расправила плечи и надела маску спокойствия, которая уже не раз спасала ее от любопытных взглядов. Но внутри все еще бушевала смесь гнева, боли и предательства, которая грозила вырваться наружу при малейшем поводе.

Дверь номера скрипнула, и в комнату вошел Лукас. Его силуэт в дверном проеме был знакомым до дрожи: высокий, чуть сутулый, со светлыми волосами, падающими на лоб, и глазами, которые могли быть то теплыми, как летний вечер, то холодными, как зимнее море. Сегодня они были затуманенными, словно он пытался спрятать за ними бурю, что бушевала в его собственной душе. Лукас держал в руках худи, небрежно перекинутую через плечо, и выглядел так, будто уже одной ногой был на пути к очередному интервью. Но в его движениях была какая-то нерешительность, словно он боялся сделать шаг вперед.

— Ева? — Его голос был мягким, но в нем сквозила настороженность. — Ты в порядке?

Она повернулась к нему, и ее острый взгляд, как лезвие, заставил его замереть. Ева чувствовала, как внутри нее сталкиваются два желания: закричать, выплеснуть всю боль, или уйти, не сказав ни слова. Но молчание — это его оружие, не ее. Ева сделала шаг вперед, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы.

— Я все слышала, Лукас, — ее голос был тихим, но в нем звенела сталь. — В студии разговор Яунаса и Виктории. Я лишняя, да? После финала меня выгонят, как ненужный реквизит. И ты знал все это время.

Лукас побледнел. Его рука, державшая байку, дрогнула, и он опустил глаза, словно надеясь, что пол под ним разверзнется и избавит его от этого разговора. Но Ева не собиралась его отпускать.

— Почему ты молчал? — Ее голос сорвался, и она ненавидела себя за это. — Ты знал, что вы будете подписывать контракт без меня. И ты ничего не сказал, как тогда на «Голосе», когда все набросились на меня, а ты просто смотрел. Я доверилась тебе, Лукас. Открыла тебе свое сердце, рассказала о своих страхах, о том, как больно было тогда. А ты...ты снова предал меня.

Лукас поднял взгляд, и в его глазах была такая боль, что Ева на мгновение замерла. Он выглядел, как человек, который тонет, но не может позвать на помощь. Его руки дрожали, и он стиснул худи так сильно, что костяшки пальцев побелели. Он сделал шаг к ней, но она отступила, будто его близость могла обжечь.

— Ева, я... — начал он, но слова повисли в воздухе, как дым, который рассеивается, не оставив следа. — Я не хотел, чтобы так получилось. Я пытался найти способ, я говорил с Яунасом, пытался убедить его, что ты нужна группе, что ты — это сердце «Катарсиса». Но лейбл выделил бюджет только на четверых. Я не знал, как тебе сказать. Я боялся, что это сломает тебя.

— Сломает меня? — Ева почти кричала, ее голос дрожал от гнева и боли. — Ты думаешь, твое молчание защищает меня? Оно уничтожает меня, Лукас! Ты обещал, что никогда не бросишь меня, что никогда не причинишь мне боль. Помнишь? Ты говорил это, когда мы были на предвечеринке в Амстердаме, в нашу первую близкую ночь, ты держал меня за руку и клялся, что мы вместе, что я — часть вашей группы, часть твоей жизни. Но это была ложь, да? Я была просто запасным вариантом, пока Эмилия не вернется.

Лукас покачал головой, его глаза блестели, как будто он сдерживал слезы. Он выглядел потерянным, словно человек, который знает, что проиграл, но все еще цепляется за надежду.

— Это не ложь, Ева, — сказал он, и его голос был надломленным. — Я никогда не лгал тебе. Ты — не запасной вариант. Ты больше, чем просто часть группы. Ты — причина, по которой я до сих пор пою, до сих пор верю в это все. Но Яунас видит только цифры, контракты, рейтинги. Я пытался найти лазейку, пытался говорить с Аланасом и Йокубасом, чтобы они поддержали меня, но они тоже боятся рисковать. Я думал, что после финала я смогу что-то изменить, убедить их, что без тебя «Катарсис» — это не «Катарсис».

— Тогда почему ты не сказал мне правду? — Ева шагнула к нему, ее глаза сверкали от слез и гнева. — Почему ты позволил мне узнать это случайно, подслушивая, как будто я чужая? Ты думаешь, я бы не справилась? Я пережила «Голос», пережила травлю, пережила все эти ночи, когда я сомневалась в себе. Но единственное, что я не переживу, так это твоего молчания, Лукас. Оно говорит мне, что я для тебя ничего не значу.

— Ты значишь для меня все, — его голос сорвался, и он сделал еще шаг к ней, протягивая руку, но она снова отступила. — Ева, пожалуйста, поверь мне. Я не хотел тебя ранить. Я думал, что смогу все исправить, что найду способ оставить тебя в группе. Я не могу представить «Катарсис» без тебя. Не могу представить свою жизнь без тебя.

Ева смотрела на него, и ее сердце разрывалось между желанием поверить ему и болью, которая кричала, что он уже сделал свой выбор. Его слова звучали искренне, но они были как красивое, но пустое эхо, не способное ничего изменить. Она вспомнила, как он обнимал ее после полуфинала, как его руки дрожали, когда он говорил: «Ты всегда будешь моей». Теперь она поняла, почему его голос тогда был таким надломленным, он знал, что это конец.

— Мне нужно идти, — сказал Лукас, и его голос звучал устало, почти безжизненно. — Интервью через полчаса. Мы можем поговорить позже?

Ева посмотрела на него, и в ее глазах не осталось ничего, кроме пустоты. Она хотела кричать, хотела бросить в него что-нибудь, чтобы он почувствовал хоть часть той боли, что разрывала ее изнутри. Но вместо этого она просто кивнула.

— Иди, — сказала Ева, и ее голос был холодным, как лед. — У тебя всегда есть что-то поважнее, чем я.

Лукас замер, словно хотел сказать что-то еще, но потом просто повернулся и вышел, тихо закрыв за собой дверь. Его шаги затихли в коридоре, и Ева осталась одна. Тишина номера обрушилась на нее, как тяжелая и удушающая волна. Она подошла к кровати и упала на нее, закрыв лицо руками. Слезы текли снова, но теперь они были тихими, почти беззвучными, как моросящий дождь за окном.

Ева не знала, сколько прошло времени, когда наконец поднялась. Ее взгляд упал на гитару, стоявшую в углу. Старая, потрепанная, с царапинами на корпусе, она была с ней с самого детства, на школьных выступлениях, на «Голосе», когда она пела, несмотря на ненависть, несмотря на страх. Эта гитара была с ней, когда она впервые встретила Лукаса, когда его глубокий и теплый голос, заставил ее сердце биться быстрее. Она вспомнила, как они сидели в студии до рассвета, настраивая струны, споря об аранжировке, смеясь над его попытками сыграть ее мелодию. Теперь эта гитара казалась Еве чужой, как напоминание о мечте, которая никогда не станет реальностью.

Ева подошла к шкафу и начала собирать вещи. Каждое движение было медленным, словно она прощалась не только с группой, но и с частью себя. Она взяла черную теплую худи, которую Лукас однажды надел на нее, когда Ева замерзла после репетиции, байка до сих пор пахла его терпким и теплым одеколоном. Кожаная куртка, которую она надела на первую совместную фотосессию с «Катарсисом», когда Аланас шутил, что она выглядит как рок-звезда, а Йокубас подмигивал, называя ее «секретным оружием группы». Ноты, которые она писала ночами, мечтая о том, как они зазвучат на сцене Евровидения. Каждая вещь была пропитана воспоминаниями о репетициях, о смехе, о взглядах Лукаса, которые заставляли ее чувствовать себя живой. Но теперь эти воспоминания были как красивые, но острые осколки стекла.

Ева остановилась, глядя на платье, которое ей сшили специально для Евровидения. Темное платье с серебристыми нитями висело на вешалке, словно призрак несбывшегося триумфа. Ева провела пальцами по ткани, чувствуя, как горло снова сжимает спазм. Она представляла, как наденет его в финале, как выйдет на сцену, как ее голос сольется с голосом Лукаса, как они вместе создадут момент, который запомнят миллионы. Но теперь это платье было просто тканью, пустой оболочкой мечты, которая умерла, не родившись. Ева оставила его висеть нетронутым, как символ того, что она отказывается играть по их правилам.

Она взяла лист бумаги и ручку. Ее рука дрожала, но Ева заставила себя писать, выливая на бумагу все, что не могла сказать вслух.

«Лукас, Аланас, Йокубас,
Я верила, что мое место в «Катарсисе» — не случайность, что мой голос вплелся в нашу музыку, как нить в ткань. Но я оказалась лишь эхом, которое затихнет после финала. Я хотела петь для вас, дышать с вами одной мечтой, но, как сказал Яунас, «без меня ничего не изменится». Моя гитара останется здесь, ее струны замолкли, как и мое место среди вас.
Простите, ребята, все было круто! Прощай, Лукас.»

Ева сложила записку, ее пальцы, дрожащие от боли, оставляли на бумаге смятые складки, словно отпечатки ее расколотого сердца. Она положила листок на стол рядом с гитарой, чьи струны застыли в безмолвии, как ее душа, истерзанная предательством. Гитара, что некогда пела ее мечты, теперь была лишь тенью, немым укором, осколком надежд, рассыпавшихся, как пепел под порывом ледяного ветра. Ева надела холодную куртку, будто обнимая стужу, что поселилась в ее груди.

Чемодан, отягощенный воспоминаниями, стоял у двери, ожидавший отъезда домой. Она не оглянулась, не позволила слабости украсть последний взгляд на комнату, где еще вчера ее голос вплетался в их музыку. Дверь захлопнулась за Евой с глухим, надрывным стуком, как последний аккорд, разрывающий струны ее прошлого, как точка в истории, которую она поклялась никогда не перечитывать.

Ева брела по коридору, и каждый шаг раздирал ее, как лезвие, вонзающееся в незаживающую рану. Слезы катились по щекам, обжигая кожу, но она не вытирала их, пусть уносят с собой веру в «Катарсис», в их общую мечту, что оказалась миражом. Слова Лукаса «ты всегда будешь моей» звенели в ушах, но теперь они звучали как треснувшее стекло, полное боли и недосказанности, как эхо, что тает в пустоте.

Коридор тянулся в бесконечность, его тусклые лампы отбрасывали дрожащие тени, будто отголоски несказанных слов, что все еще висели в воздухе. Ева не знала, куда ведет этот путь: то ли в одиночество, то ли в тишину или в новую песню, но в этой неизвестности мерцало что-то живое и хрупкое, как ее сердце, что билось, разрываясь между гневом и чем-то, чему она не смела дать имени.
_____________________________
Мои дорогие, интернет теперь стабильный, поэтому у меня к вам вопрос. Я планировала выложить финальную главу и эпилог в один день в следующий понедельник, но подумала, что много будет для одного дня 🥹 склоняюсь к тому, чтобы финальную главу выложить в воскресенье, а эпилог в понедельник. Как вам удобно?