Где гаснут аккорды

Базель раскрывал свои объятия, словно старинный гобелен, сотканный из времени и света. Утренний тонкий туман, как вуаль, стелился над Рейном, где отражались готические шпили Мюнстера и золотые блики солнца, пробивающегося сквозь облака. Город дышал историей: его узкие улочки, вымощенные булыжником, извивались между домами с цветными ставнями, а красные трамваи, словно артерии, несли в себе пульс жизни. Над площадью, где алая ратуша с её затейливой росписью возвышалась над толпой, витали ароматы свежесваренного кофе, швейцарского шоколада и жареных каштанов, смешиваясь с солёным ветром от реки. Флаги стран-участниц Евровидения, развешенные вдоль старинных мостов, трепетали на ветру, а в воздухе звенело предвкушение, Базель стал сердцем Европы, где каждый взгляд, каждый звук был пропитан магией Евровидения 2025.

Группа «Катарсис» прибыла в город за неделю до первого полуфинала. Их такси остановилось у отеля с видом на Рейн, и Ева, с её длинными светлыми волосами, заплетёнными в свободный хвост, вышла первой, вдохнув прохладный воздух. Её голубые и глубокие глаза, как воды реки в полдень, ловили каждый отблеск города: от мерцания фонарей до пёстрых флагов, колыхавшихся над набережной.

— Это как сказка, — прошептала Ева, её голос дрожал от восторга и лёгкой тревоги, которую она пока не могла объяснить.

Лукас, стоявший рядом, поправил рюкзак на плече, его светлые волосы падали на лоб, скрывая тень в глазах. Он кивнул, но его взгляд был далёким, будто он видел не Базель, а призрак будущего, который уже стучался в их двери.

Аланас, как всегда, был воплощением энергии, снимая сторис для социальных сетей, направляя камеру на шпиль Мюнстера, возвышавшегося над городом, как страж времени.

— Базель, мы здесь! Литва на Евровидении! Готовьтесь к взрыву! — кричал он, его голос эхом отражался от старинных стен.

Йокубас, самый сдержанный в группе, лишь закатил глаза, но уголки его губ дрогнули в лёгкой улыбке, когда фанаты на улице начали скандировать название их группы. Он уже проверял расписание репетиций, списки оборудования, но даже его аналитический ум не мог устоять перед магией момента.

Атмосфера Евровидения пропитала швейцарский город. На улицах звучали хиты прошлых лет, а фанаты в ярких костюмах, кто с перьями, кто с блестящими коронами, танцевали под открытым небом, размахивая флагами. Вечером город превращался в калейдоскоп света: здания вдоль Рейна подсвечивались синим, фиолетовым, золотым - цветами логотипа конкурса, а на воде дрожали проекции с названиями стран. Ева, стоя у реки, смотрела, как луна тонет в тёмных водах, и чувствовала, как её сердце бьётся в такт этой пульсирующей энергии. Но внутри неё росла тревога, как тень, которую она не могла поймать. Лукас избегал её взгляда, его улыбки были натянутыми, а Яунас, их продюсер, казался напряжённым, словно нёс на плечах груз невысказанных слов.

Вечером после изнурительной репетиции Лукас и Яунас остались вдвоём в кафе на набережной. Деревянные столики были украшены маленькими флажками стран-участниц, а в воздухе витал аромат свежих круассанов и травяного чая с ноткой мяты. За окном Рейн отражал огни Базеля, и их мерцание казалось отголоском внутреннего смятения Лукаса. Яунас с резкими чертами лица и холодным взглядом откинулся на спинку стула, скрестив руки.

— Лукас, ты знал, что так будет. Я предупреждал тебя ещё две недели назад. Лейбл выделил бюджет на четверых. Эмилия скоро возвращается из Парижа, а у вас на носу европейский тур. В общем, решение принято.

Лукас сжал чашку кофе так сильно, что его пальцы побелели. Его сердце колотилось, а в груди нарастала буря.

— Яунас, ты не можешь просто взять и вычеркнуть Еву. Она - душа группы. Её голос, её тексты — это то, что подняло наши рейтинги. Без неё мы здесь никто. — Его голос дрожал, в нём звенела смесь отчаяния и злости, но Яунас лишь пожал плечами, его лицо оставалось непроницаемым.

— Я предупреждал, Лукас. Ты слишком долго тянул. Лейбл ждет подписания контракта, я очень долго вел переговоры с ними. Да, Лукас, Ева - талант, но контракт будет подписан с прежним составом: ты, Йокубас, Аланас, Эмилия. После Евровидения Еве придется уйти из группы. И это не обсуждается. —Яунас говорил медленно, каждое слово падало, как камень, в сердце Лукаса, разбивая его надежды.

Лукас вскочил, его стул с грохотом отъехал назад. Горячая злость, как лава, затопила его. Он схватил Яунаса за ворот рубашки, его пальцы дрожали от ярости.

— Ты не имеешь права решать за нас! За неё! За меня! — его голос сорвался на крик, но, заметив, как официантка в углу кафе повернулась к ним, он замер. Страх скандала, страх, что их репутация, так тщательно выстраиваемая годами, рухнет из-за одного неверного шага, заставил его разжать пальцы. Он отпустил Яунаса, тяжело дыша, и рухнул обратно на стул. Его глаза горели ненавистью, но он молчал, чувствуя, как его решимость рушится под весом реальности.

Яунас поправил рубашку, его взгляд остался холодным.

— Лукас, ты можешь злиться сколько угодно, но это бизнес. Ева -талант, и я не собираюсь её бросать. Если, конечно, она предложит что-то взрывное, сольный проект, который взорвёт чарты, я помогу. Студия, продюсеры, связи — всё будет. Но ваша группа идёт дальше без неё. Ты должен сказать ей. Или это сделаю я.

Лукас стиснул зубы, его кулаки сжались под столом.

— А если мы найдём другой путь? — его голос был почти умоляющим. — Может, Ева могла бы записать сольный сингл под брендом «Катарсис»? Или мы могли бы сделать сайд-проект, где она останется с нами, но будет петь отдельно? Я не хочу её терять, Яунас. Не только как певицу. Она всё для меня. — Его слова повисли в воздухе, обнажая его уязвимость, но Яунас лишь пожал плечами, его лицо оставалось бесстрастным.

— Не питай иллюзий, Лукас. Решение принято. Готовься к полуфиналу и к разговору. — Яунас встал, бросив на стол несколько франков за кофе, и вышел, оставив Лукаса одного. Тот смотрел в пустую чашку, его сердце разрывалось между долгом перед группой и любовью к Еве. Он знал, что должен сказать ей правду, но слова застревали в горле, как осколки стекла. Он молчал, потому что боялся снова увидеть боль в её глазах, боялся, что она снова возненавидит его за предательство. Злость на Яунаса, на лейбл, на самого себя душила его, но он не знал, как с этим бороться.

День первого полуфинала ворвался в их жизнь, как буря. Стадион сиял, словно гигантский кристалл, его стеклянные стены отражали тысячи огней, а внутри двенадцать тысяч зрителей создавали океан звука: крики, аплодисменты, шелест флагов. За кулисами царил хаос: техники бегали с проводами, танцоры разминались, а участники нервно повторяли свои партии. Ева в длинном платье цвета ночного неба, расшитом серебряными нитями, стояла у зеркала, поправляя волосы. Её голос, когда она напевала строчки «Tavo Akys», был чистым, как горный ручей, но в её глазах Лукас видел тень тревоги. Она чувствовала, что что-то не так, но не спрашивала — не хотела разрушить магию момента.

Выступление Литвы было как полёт сквозь звёзды. Их песня, «Tavo Akys», сплетала меланхоличные аккорды с мощными электронными битами, создавая гипнотический ритм, который захватывал зал. Сцена ожила под их ногами: световые проекции рисовали на заднем плане звёздное небо, а дым, стелющийся по полу, создавал иллюзию полёта. Ева стояла в центре, её голос взлетал над залом, то нежный, как шёпот ветра, то мощный, как раскат грома. Каждое слово, каждая нота была пропитана её душой, и зрители, затаив дыхание, ловили её эмоции. Лукас смотрел на неё, его пальцы дрожали не от страха, а от осознания, что это, возможно, одно из их последних выступлений вместе.

Когда последняя нота затихла, зал взорвался овациями. Ева, спустившись со сцены, упала в объятия Лукаса, её щёки горели, а глаза сияли, как звёзды, которые они только что создали на сцене.

— Лукас, мы сделали это! — её голос дрожал от восторга, и он обнял её, чувствуя, как её тепло проникает в его холодное сердце. Его пальцы запутались в её волосах, и на мгновение он забыл обо всём: о Яунасе, о лейбле, о неизбежном конце.

В зелёной комнате напряжение было осязаемым. Йокубас нервно теребил браслет, его обычная бравада сменилась тревогой. Аланас листал телефон, но его пальцы застыли на экране, когда ведущие начали объявлять финалистов. Ева сидела рядом с Лукасом, её рука лежала на его колене, и он чувствовал, как её тепло сжигает его изнутри. Он смотрел на неё, запоминая каждую черту её лица: изгиб губ, тёплый взгляд её голубых глаз.

— Литва! — прозвучало первым, и зелёная комната взорвалась криками. Ева вскочила, обнимая всех подряд, её смех звенел, как колокольчики, а Лукас, стоя в стороне, чувствовал, как его сердце разрывается.

За кулисами, где фанаты всё ещё скандировали название их группы с такой мощью, что дрожали стены, Лукас отвёл группу в тихий угол, подальше от суеты техников и сияния софит. Его сердце колотилось, как барабан, отголоски их выступления всё ещё звучали в его венах, но внутри росла боль, острая, как лезвие, которое он не мог вынуть.

Он посмотрел на Йокубаса, с его растрёпанной шевелюрой и сияющей улыбкой, Аланаса, чьи глаза всё ещё искрили от адреналина, и Еву, чьё лицо, озарённое светом триумфа, было прекраснее, чем все огни Базеля. Лукас сжал кулаки, пытаясь удержать эмоции, которые грозили вырваться наружу, и заговорил, его голос дрожал, как струна, натянутая до предела.

— Ребята, — начал он, и его слова, пропитанные смесью благодарности и отчаяния, повисли в воздухе, — я хочу, чтобы вы знали, как много значит для меня этот момент. Эта сцена, этот город, эта песня. Это не просто Евровидение. Это наша душа, наша кровь, наши ночи без сна, когда мы писали «Tavo Akys» в крошечной студии в Вильнюсе. Йокубас, твоя энергия — это огонь, который зажигает залы, заставляет людей вставать и кричать. Ты как искра, которая не гаснет, даже когда всё вокруг рушится. Аланас, ты наш ритм, без твоей точности мы бы рассыпались, как карточный домик. — Он сделал паузу, его взгляд стал мягче, но в нём была тень тоски. — Эмилия... Жаль, что её нет с нами сейчас. Она в Париже, исполняет свою мечту, набирается опыта в консерватории, о которой так долго говорила. Но даже там, за сотни километров, она с нами. Её бас, тот самый, что мы записали и свели в трек, звучал сегодня на сцене. Это её пульс, её душа, вплетённая в «Tavo Akys». Мы всегда помним её, и сегодня она была с нами, в каждом аккорде. — Он повернулся к Еве, и его голос дрогнул, глаза заблестели, отражая свет прожекторов. — Ева... твой голос - это сердце «Катарсис». Когда ты поёшь, я слышу не просто ноты, а целую историю, нашу с тобой историю. Эти минуты на сцене, этот полёт я никогда их не забуду. Мы сделали шаг в финал, и я хочу, чтобы мы сделали его ещё лучше. Для нас. Для Литвы. Для музыки, которая связала нас воедино.

Йокубас хлопнул его по плечу, его смех был громким, как раскат грома.

— Лукас, что это на тебя нашло? — воскликнул он, его глаза искрились весельем. — Ты прям как поэт, дифирамбы раздаёшь! Скоро начнёшь стихи писать, а не песни! — Он шутливо толкнул Аланаса, ожидая поддержки, но тот лишь закатил глаза, хотя уголки его губ дрогнули в улыбке.

— Серьёзно, Лукас, — Аланас скрестил руки, его голос был спокойным, но с лёгкой насмешкой. — Ты сегодня какой-то слишком сентиментальный. Это Базель так на тебя действует или шампанское в зелёной комнате? — Он рассмеялся, и его редкий и искренний смех на мгновение заглушил боль в груди Лукаса. Но эта боль, как тень, не уходила.

Ева, стоявшая рядом, ничего не сказала. Её глаза смотрели на Лукаса с такой теплотой, что он почувствовал, как его решимость рушится. Она шагнула к нему, её руки обвили его шею, и она прижалась к нему, её тепло было единственным, что удерживало его от падения в пропасть.

— Лукас, — прошептала она, её голос был мягким, как бархат, — ты сегодня какой-то другой. Но я люблю, когда ты так говоришь. — Она засмеялась, её смех звенел, но в нём была лёгкая тревога, которую она пыталась скрыть.

Лукас не выдержал. Его руки, дрожащие от переполняющих его эмоций, обняли её так крепко, словно он боялся, что она исчезнет. Он притянул её к себе, чувствуя, как её сердце бьётся в унисон с его, и поцеловал её страстно. Его губы искали её, как утопающий ищет воздух. Этот поцелуй был пропитан всем, что он не мог сказать: любовью, болью, страхом потерять её. Его пальцы запутались в её локонах, её дыхание смешалось с его, и на мгновение весь мир, Базель, Евровидение, фанаты, исчез, оставив только их двоих. Но в этом поцелуе была горечь, как будто Лукас знал, что это их последний момент, их последнее прикосновение.

Еве показалось, что время остановилось, что огни сцены, шум толпы, весь этот сияющий хаос растворился, оставив только тепло его губ и боль, которую она не могла понять.

Поздно ночью они вернулись в их номер в отеле, где окна выходили на Рейн, чьи воды отражали серебряный свет луны. Комната была маленькой, но уютной, с мягким светом лампы, отбрасывающей тёплые тени на стены. Ева, всё ещё в эйфории от их триумфа, сбросила туфли и рухнула на кровать, её волосы рассыпались по подушке, как светлый шёлк. Лукас стоял у окна, глядя на реку, его силуэт был напряжённым, как натянутая струна. Он повернулся к ней, и его глаза, обычно такие тёплые, были затуманены чем-то, что она не могла расшифровать.

Лукас подошёл к кровати, сел рядом и нежно провёл пальцами по её щеке, очерчивая линию её скул, будто запоминая её черты.

— Ева, — прошептал он, его голос был хриплым, почти надломленным, — ты знаешь, как много ты для меня значишь? Ты не просто голос «Катарсис». Ты мой свет, моя музыка, моя причина вставать каждое утро и верить, что мы можем покорить мир. — Его пальцы дрожали, когда он убрал прядь волос с её лица, и его взгляд был таким глубоким, что она почувствовала, как её сердце сжимается.

Ева улыбнулась, её глаза сияли, но в них мелькнула тень беспокойства.

— Лукас, что с тобой сегодня? — Она приподнялась на локтях, её голос был лёгким, но с ноткой тревоги. — Ты говоришь так, будто собираешься уехать в кругосветное путешествие и оставить нас всех. Или, не дай Бог, группу! — Она засмеялась, пытаясь разрядить атмосферу, но её смех был хрупким, как стекло. — Серьёзно, что на тебя нашло? Ты сегодня как будто прощаешься.

Лукас попытался улыбнуться, но его улыбка была слабой, почти призрачной. Он хотел сказать ей правду о Яунасе, о контракте, о том, что после Евровидения она должна покинуть группу. Но слова застряли в горле, как горький яд. Вместо этого он наклонился и поцеловал её лоб, его губы задержались на её коже, словно он пытался передать ей всё, что не мог сказать.

— Я просто хочу, чтобы ты знала, как сильно я тебя люблю, — прошептал он, его голос дрожал, как лист на ветру. — Что бы ни случилось, Ева, ты всегда будешь моей.

Ева прижалась к нему, её руки обняли его, и она уткнулась лицом в его грудь, вдыхая его запах.

— Я тоже тебя люблю, Лукас, — прошептала она, её голос был мягким, как тёплая волна. — И я никуда не денусь. Мы вместе покорим этот финал, а потом весь мир. — Она улыбнулась, не видя, как его глаза наполняются болью, как его сердце разрывается от невысказанной правды.

Лукас молчал. Он гладил её по волосам, чувствуя, как её тепло сжигает его изнутри. Он не сказал ей о решении Яунаса, о том, что их пути в группе скоро разойдутся. Злость на Яунаса, на лейбл, на себя самого душила его, но он не мог найти в себе сил бороться. Он предал её, выбрав молчание, и это предательство было тяжелее, чем он мог вынести. Базель сиял за окном, его огни отражались в реке, как звёзды, но для Лукаса этот город стал могилой их мечты. Он держал Еву в своих объятиях, зная, что этот момент, возможно, станет их последним островком счастья, прежде чем буря разобьёт их сердца.