Где гаснут аккорды

Репетиционная студия на окраине Вильнюса была их убежищем, их храмом, где мечты сплетались с аккордами, а надежды дрожали в каждом звуке. Стены, покрытые облупившейся серой краской, хранили следы прошлого: выцветшие постеры забытых групп, приколотые кнопками фотографии с первых выступлений, исписанные маркером списки песен. Пол устилал потёртый ковёр, пропитанный запахом пролитого кофе и пыли, а в воздухе витала та тяжесть, как свидетельство часов, проведённых в изнурительной работе. В центре комнаты возвышался деревянный подиум, уставленный микрофонами, гитарными стойками и барабанной установкой, чьи хромированные обода блестели под холодным светом ламп, гудящих, как рой встревоженных пчёл. Провода змеились по полу, словно вены, связывающие их музыку с реальностью. До первого полуфинала Евровидения оставалось меньше двух недель, и каждый аккорд, каждый взгляд в этой комнате был пропитан густым и тяжелым напряжением, как воздух перед грозой.

Лукас стоял у окна, прижав ладонь к холодному стеклу, за которым Вильнюс тонул в ночной тьме. Фонари отбрасывали золотистые блики на мокрый асфальт, а далёкие огни города мерцали, как звёзды, упавшие в лужи. Его светлые волосы, обычно аккуратно зачёсанные назад, теперь падали на лоб, скрывая глаза, в которых бушевала буря. Его пальцы нервно постукивали по подоконнику, выдавая внутренний хаос, который он не мог унять. Разговор с их продюсером Яунасом всё ещё эхом отдавался в его голове, как заевшая пластинка, повторяя слова, которые резали его, как нож. Контракт, новый лейбл, шанс, о котором они мечтали с самого начала, когда были просто кучкой подростков, игравших в гараже у отца Аланаса. Но цена этого шанса была невыносима — выбор, который разрывал его сердце на части.

***
Пять часов назад в тесном офисе Яунаса, пропахшем застарелым сигаретным дымом и резким одеколоном, Лукас сидел на скрипучем стуле, сжимая в руках бутылку воды. Его пальцы так сильно стискивали пластик, что тот хрустел, но Лукас не замечал этого звука, всё его внимание было приковано к Яунасу. Продюсер с легкой сединой на висках и острыми, как лезвие, глазами сидел за столом, заваленным бумагами, пустыми кофейными стаканчиками и пепельницей, полной окурков. Он постукивал золотой ручкой по столу, отбивая ритм, который казался Лукасу похоронным маршем.

— Лукас, ты понимаешь, что это не просто контракт? — голос Яунаса был спокойным, но в нём сквозила стальная уверенность, от которой у Лукаса по спине пробегали мурашки. — Это ваш билет в будущее. Лейбл готов вложить в вас всё: лучшую студию, промо, тур по Европе, Америке и даже Азии. Вы можете стать теми, о ком говорят, и о ком пишут все мировые СМИ. Но у них есть свои условия.

Лукас поднял взгляд, чувствуя, как его сердце сжимается, как будто кто-то затянул на нём петлю. Он знал, что за этим последует что-то не ладное. Яунас никогда не смягчал удары, но сегодня его слова звучали как приговор.

— Их бюджет рассчитан на четверых участников, — продолжил Яунас, его тон стал тише, но от этого только тяжелее, как будто он вбивал гвозди в крышку гроба. — Я предлагаю оставить состав такой: Аланас, Йокубас, Эмилия, ты. Четверо, как было с самого начала. Без Евы.

Имя Евы упало в тишину комнаты, как камень в стоячую воду, оставляя круги, которые разбивались о стены. Лукас почувствовал, как кровь прилила к вискам, а горло сдавило, словно невидимая рука сжала его гортань. Ева. Её голос, её глаза, её тепло, всё, что делало их группу живой, всё, что делало его самого живым. Он сглотнул, пытаясь удержать эмоции, но его голос всё равно дрогнул.

— Без Евы? — Лукас почти выплюнул эти слова, его кулаки сжались так, что костяшки побелели. — Ты серьёзно? Она - наша душа! Без неё мы бы не поднялись в рейтинге у букмекеров! Именно Ева вытащила нас на новый уровень!

Яунас кивнул, но его лицо осталось непроницаемым, как маска.

— Я знаю, Лукас. Ева — талант, редкий дар, я не спорю. Её голос цепляет, её харизма зажигает залы. Но у лейбла уже расписан бюджет на четверых участников. Ваш проверенный состав - тот, что был с вами с самого начала. Аланас, чьи риффы стали вашей визитной карточкой. Йокубас, который держит ритм, как сердцебиение, и который тащил вас через все кризисы. Эмилия, чьи басовые линии стали фундаментом вашей музыки. Еву я вижу, как риск. Все же группа может обойтись без бэк-вокала.

— Риск? — Лукас подался вперёд, его голос стал громче, почти сорвался на крик. — Она не риск, она - наш шанс! Ева сделала нас лучше, чем мы были! Как ты можешь решать, кто нам нужен, а кто нет? Это моя группа, моя жизнь!

Яунас поднял руку, его жест был резким, как удар хлыста.

— Это бизнес, Лукас, — его голос стал холоднее, но в нём появилась новая нота давления, почти угрозы. — Ты можешь кричать о справедливости, но лейбл платит за результат, а не за твои чувства. Они дают вам шанс, но на своих условиях и с определенным бюджетом. И ты должен выбрать.

Лукас замер, его дыхание стало тяжёлым, как будто воздух в комнате стал густым, как смола.

— Выбрать? — его голос был едва слышимым. — Какой у меня выбор?

Яунас выдержал паузу, его глаза впились в Лукаса, как будто он мог видеть его мысли, его страхи, его слабости.

— Есть два варианта, Лукас. Первый вариант, который я обсуждал в конце прошлого года с лейблом: вы подписываете контракт. Аланас, Йокубас, Эмилия, ты. Вчетвером, как было всегда. Лейбл даёт вам студию, промо, туры. Вы идёте вперёд, к вершине. Второй вариант: ты выбираешь Еву. Но тогда кто-то должен уйти. Напоминаю, что бюджет рассчитан на четверых. Кого ты выберешь? Кого предашь? Должен уйти Аланас? Тот, кто был с тобой с самого начала, кто жертвовал всем ради этой мечты? Сможешь ли ты посмотреть ему в глаза и сказать, что он больше не нужен? Или Йокубас? Человек, который держал вас вместе, когда всё рушилось? Да и что ты будешь делать без барабанщика? А может, Эмилия, которая вернётся из Парижа, ожидая, что её место всё ещё здесь? Подумай, Лукас. Кого ты готов вычеркнуть? Кого ты готов предать ради Евы? Или ты готов пожертвовать контрактом, вашим будущим ради неё?

Каждое слово Яунаса было как точный и болезненный удар, вонзающийся прямо в сердце. Лукас видел перед собой лица ребят: Аланас с его вечной ухмылкой, которая скрывала его неуверенность; Йокубас, чьи барабанные ритмы были как пульс их группы; Эмилия, чья спокойная сила всегда была их якорем. И Ева, её улыбка, её голос, её тепло, которое он не мог отпустить. Его самая искренняя и настоящая любовь. Мысли метались, как пойманный зверь, ищущий выход из клетки, но выхода так и не было.

— Я не могу... — Лукас покачал головой, его голос был почти шёпотом. — Я не могу так выбирать.

— Ты должен, — Яунас наклонился ближе, его голос стал тише, но от этого ещё более угрожающим. — Потому что время не ждёт, как и лейбл. Если ты не примешь решение, его приму лично я сам за тебя. И поверь, Лукас, из моих уст это будет звучать гораздо больнее. Подумай, но не тяни.

Лукас встал, его ноги были ватными, как будто он только что пробежал марафон. Он не помнил, как вышел из офиса, как спустился по лестнице, как оказался на улице, где холодный ветер хлестал его по лицу. Всё, что он чувствовал - это тяжесть, которая давила на его плечи, как будто он нёс на себе всю их мечту, готовую развалиться.

На следующий день Лукас вернулся в студию, словно перешагнув порог другого мира. Его шаги были тяжёлыми, каждый из них отдавался в груди, как удар молота. Репетиция была в самом разгаре, но воздух в комнате был густым, как перед бурей.

Аланас сидел на краю подиума, его растрёпанные темные волосы падали на глаза, пока он сосредоточенно перебирал струны гитары, пытаясь поймать нужный аккорд. Его пальцы двигались с привычной уверенностью, но Лукас заметил, как он морщится, когда звук был неидеальным, как будто каждая нота была личным вызовом.

Йокубас за барабанной установкой отбивал ритм с такой силой, что палочки дрожали в его руках, а его лицо было напряжённым, брови сведены, словно он пытался выплеснуть через удары всё своё раздражение. Ева стояла у микрофона, её чистый и мощный голос, полный эмоций, лился, как река. Её светло-русые волосы падали на плечи, а пальцы нервно постукивали по грифу гитары, выдавая её тревогу. Она всегда чувствовала, когда в группе что-то шло не так, и сегодня её взгляд то и дело скользил к Лукасу, к его ищущему, настороженному, полному вопросов взгляду, на которые он не мог ответить.

— Лукас, ты где витаешь? — голос Аланаса был резким, как хлыст, прорезающий тишину. Он поднял голову от гитары, его глаза сверкнули раздражением. — Мы уже седьмой раз прогоняем бридж, а ты стоишь, как будто тебя тут нет! Что с тобой?

Лукас моргнул, его мысли были далеко в офисе Яунаса, в словах о контракте, в выборе, который разрывал его изнутри. Его сердце колотилось, как барабан Йокубаса, а в груди нарастала злость не на Аланаса, не на ребят, а на себя, на ситуацию, на этот чёртов выбор.

— Извини, — буркнул он, подходя к своему микрофону, но его голос был натянутым, как струна, готовая лопнуть. — Давай ещё раз. И, Аланас, следи за темпом, ты опять торопишься, как будто мы на гонках!

— Я тороплюсь? — Аланас бросил гитару на колени, его голос стал громче, почти сорвался на крик. — Это ты весь вечер молчишь, как будто нас тут нет! Мы пашем, Лукас, пашем ради Евровидения, а ты ведёшь себя, как будто тебе плевать! Что с тобой, чёрт возьми?

— Хватит, Аланас! — Лукас шагнул вперёд, его кулаки сжались, а голос стал резким, как лезвие. — Просто сыграй, как надо, и не лезь ко мне! Я сказал, всё нормально!

Йокубас остановился, его палочки замерли над барабанами, и он посмотрел на Лукаса с таким выражением, будто тот ударил его.

— Серьёзно, чувак? — его голос был низким, но в нём сквозило недоумение и обида. — Ты сегодня как будто в другом мире. Мы команда, Лукас, или ты забыл? Если у тебя проблемы, расскажи, мы разберёмся вместе!

— Я сказал, всё нормально! — Лукас почти выкрикнул это, его голос эхом отразился от стен. Он чувствовал, как раздражение кипит в нём, как лава, готовая вырваться наружу. Он ненавидел себя за то, что срывается на ребят, которые были с ним с самого начала, которые верили в него, в их мечту. Но он не мог остановиться, его гнев был как щит, защищающий его от правды, которую он не хотел признавать.

Лукас бросил взгляд на Еву, и её светлые, глубокие глаза, полные тревоги и боли, поймали его. Она слегка покачала головой, её губы дрогнули, но она не сказала ни слова, только продолжала петь, как будто её голос был единственным, что держало эту комнату от разрушения.

Репетиция тянулась мучительно долго, каждый аккорд, каждый удар был как шаг по минному полю. Лукас срывался снова и снова, то на Аланаса за сбитый ритм, то на Йокубаса за слишком громкие удары, то на оборудование, которое, как ему казалось, работало против него. Его голос становился всё резче, каждое замечание звучало как обвинение, как будто он пытался выплеснуть свою боль на всё вокруг. Только с Евой Лукас был мягче, почти осторожен. Когда она спрашивала, правильно ли взяла ноту, он лишь кивал, избегая её взгляда, словно боясь, что она увидит в его глазах всю его вину, весь его страх.

К полуночи студия опустела, словно выдохнула последний аккорд их изнурительной репетиции. Аланас и Йокубас ушли, бросив напоследок пару колкостей о настроении Лукаса, их голоса всё ещё звенели в его ушах, как диссонанс в недописанной песне. Шаги затихли в длинном коридоре, оставив за собой тишину, нарушаемую лишь монотонным гудением ламп дневного света и далёким, приглушённым шумом Вильнюса за окном. Город жил своей ночной жизнью, а внутри студии, пропахшей пылью и кофе, воздух был тяжёлым, пропитанным напряжением, которое не рассеялось с уходом ребят.

Лукас сидел на старом диване в углу, его локти упирались в колени, а взгляд был прикован к рукам, сцепленным в замок, как будто он пытался удержать в них ускользающую реальность. Его пальцы дрожали, выдавая бурю, бушующую внутри. Мысли кружились, как пойманные птицы, бьющиеся о стены клетки, не находя выхода. Слова Яунаса «Кого ты готов вычеркнуть? Кого ты готов предать?», эхом отдавались в его голове, каждый слог был как удар, разрывающий его изнутри. Но цена выбора между Евой и их изначальным составом была невыносимой.

Ева задержалась в студии, её движения были медленными, почти ритуальными, словно она нарочно тянула время, чувствуя, что Лукас тонет в своём молчании. Она складывала ноты в сумку, аккуратно убирала микрофонный кабель, но её взгляд то и дело скользил к нему, полный тревоги и той нежности, которая была для Лукаса одновременно спасением и мукой. Она знала его слишком хорошо, чувствовала каждый его вздох, каждую тень в его глазах.

— Лукас, — её голос был тихим, но в нём звучала решимость, как в первой ноте их лучшей песни, той, что всегда заставляла зал замереть. Она подошла и села рядом так близко, что её тепло обволакивало его, как мягкое одеяло в холодную ночь. Цветочный аромат её духов с лёгкой ноткой ванили был таким знакомым, что от него сжималось сердце. Ева повернулась к Лукасу, её глаза блестели в полумраке студии, полные тревоги и той глубокой, почти осязаемой нежности, которая всегда заставляла Лукаса чувствовать себя уязвимым, обнажённым перед её взглядом. Она положила руку на его плечо, её пальцы были тёплыми, но настойчивыми, словно она пыталась удержать его от падения в пропасть его собственных мыслей. — Что происходит? Ты весь вечер сам не свой. Ты кричишь на Аланаса, на Йокубаса, но со мной ты боишься говорить. Лукас, скажи, что случилось, пожалуйста.

Лукас сжал челюсть, чувствуя, как слова Яунаса раскалённым железом жгут его сознание. Он хотел рассказать ей всё о контракте, о выборе, о том, как его мир рушится под весом этого решения. Но правда была слишком тяжёлой, слишком острой, как нож, вонзённый в его сердце. Он не мог выложить её сейчас, не мог посмотреть в глаза Евы и снова увидеть в них боль, которую сам же снова причинит. Вместо этого он повернулся к ней, его взгляд скользнул по её лицу, по её скулам, чуть тронутым румянцем, по её губам, которые он так часто представлял в своих мыслях, в своих снах.

— Ева, давай не сейчас, — пробормотал он, его голос был хриплым, почти умоляющим, словно он просил не только её, но и весь мир дать ему отсрочку. Его пальцы дрожали, когда он достал телефон, пытаясь спрятаться за привычным жестом. — Смотри, я нашёл наше выступление в Амстердаме. Помнишь, как мы тогда зажгли? Ты была невероятной.

Лукас включил видео, и экран ожил: сцена, залитая светом софит, они вчетвером, Ева в центре, её голос, как море, накатывающее на берег, мощный, глубокий, полный жизни. Лукас смотрел на неё на экране, но чувствовал её тепло рядом, её дыхание, её присутствие, которое было для него якорем, единственным, что удерживало его от падения в бездну. Он хотел, чтобы этот момент длился вечно, чтобы не было никакого контракта, никакого выбора, только они, их музыка, их хрупкая связь, как нота, звучащая в тишине.
Но телефон завибрировал, и на экране вспыхнуло сообщение от Яунаса:

«Лукас, что ты решил? Не забывай, что время не ждет»

Ева заметила, как его лицо напряглось, как его пальцы замерли, сжав телефон так, словно он мог раздавить его. Она наклонилась ближе, её брови слегка нахмурились, но в её голосе было больше любопытства, чем тревоги.

— Это Яунас? — спросила она, её тон был мягким, но настойчивым, как будто она чувствовала, что он скрывает что-то важное. — Что он хочет? Это что-то серьёзное?

Лукас сглотнул, его сердце заколотилось быстрее, как барабаны Йокубаса в их самой яростной песне. Он пытался скрыть панику, но его пальцы дрожали, когда он убирал телефон в карман.

— Да так, ничего особенного, — сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал ровно, но его глаза выдали его, в них мелькнула тень, которую он не мог утаить. — Просто нервы перед Евровидением. Знаешь, пять лет назад, ещё подростком, я даже представить не мог, что буду выступать от нашей страны на главном песенном конкурсе Европы. Это слишком большая ответственность, Ева.

Ева смотрела на него, её взгляд был мягким, но проницательным, словно она видела его насквозь, видела каждую трещину в его душе.

— Лукас, — прошептала она, её голос был как мелодия, успокаивающая и зовущая. — Я знаю, что это слишком большая ответственность. Но ты не один. Мы вместе, мы команда. Ты можешь рассказать мне, что тебя гложет. Я же чувствую, что это не просто нервы.

Она придвинулась ближе, её рука скользнула к его затылку, и она мягко, но настойчиво притянула его голову к своей груди. Её пальцы мягко оказались в его светлых, спутанных волосах, и Лукас почувствовал, как его напряжение растворяется в её тепле, в её дыхании, в её сердцебиении, которое было как ритм их песен, такой знакомый, родной, незаменимый. Она держала его так, словно он был единственным, что имело значение, словно её объятия могли защитить Лукаса от всего мира, от всех выборов, от всей боли.

— Ты можешь говорить со мной, — прошептала она, её голос дрожал от эмоций, как струна, натянутая до предела. — Ты всегда можешь говорить со мной, Лукас. Я вижу, как ты разрываешься, как что-то съедает тебя изнутри. Не прячься от меня и не отталкивай. Я люблю тебя и готова быть рядом несмотря на все сложности.

Лукас закрыл глаза, вдыхая её аромат, чувствуя, как её тепло обволакивает его, как будто она была единственным, что удерживало его на краю пропасти. Но правда была слишком тяжёлой, слишком острой, как лезвие, готовое разрезать их связь. Он не мог сказать ей о контракте, о выборе, о том, что Яунас заставил его выбирать между ней и их изначальным составом. Он не мог выложить ей, что её голос, её огонь могут быть вычеркнуты ради их мечты. Вместо этого Лукас поднял голову, его рука скользнула к её талии и притянул её ближе, его голос дрогнул, как струна, готовая лопнуть.

— Ева, — прошептал он, его глаза нашли её, и в них был его страх, его любовь, его отчаяние. — Ты как воздух, без которого я задыхаюсь. Ты делаешь меня живым, делаешь всех нас живыми. Пять лет назад я был просто пацаном с гитарой, который даже не мечтал о такой сцене, о таком шансе. И уж тем более о такой любви.

— Лукас, — её голос был мягким, но в нём чувствовалась сила, как в её пении, когда она брала самые высокие ноты. — Что бы ни было, мы справимся вместе. Ты не один, слышишь?

Он кивнул, но его сердце сжалось, как будто кто-то сдавил его в кулаке. Он наклонился и поцеловал её страстно, вкладывая в этот поцелуй всю свою боль, всю свою любовь, всё своё отчаяние. Его губы прижались к её тёплым, податливым, и Лукас целовал её с такой силой, словно этот поцелуй мог остановить время, удержать её рядом, спасти их от выбора, который разрывал его на части. Его пальцы скользнули к её шее, касаясь её горячей и мягкой кожи, и он прижался губами к её пульсу, чувствуя, как сердце Евы бьётся в такт с его собственным. Его дрожащие, но решительные руки, потянулись к пуговицам её рубашки, расстёгивая их одну за другой, медленно, как будто каждый жест был попыткой удержать, запомнить, сохранить Еву в себе. Её кожа была тёплой под его пальцами, и она ответила с той же страстью. Ева сжала его плечи, её дыхание стало прерывистым, как будто она тоже боялась, что этот момент может стать их последним.

Но в голове Лукаса, как ядовитый шепот, звучал голос Яунаса: «Кого ты готов вычеркнуть ради Евы? Аланаса? Йокубаса? Эмилию?». Каждое слово было как удар, как напоминание о том, что он не сказал ей правды, что он скрывает от неё нож, который может разрезать их связь. Его поцелуи становились всё более отчаянными, его губы скользили по её шее, её ключицам, но в каждом прикосновении была боль, которую он не мог выразить, любовь, которую он боялся потерять, и страх, который он не мог отпустить.

Когда они отстранились, Ева положила ладонь на его щеку, её пальцы дрожали, а глаза блестели, как звёзды в ночном небе Вильнюса.

— Лукас, — прошептала она, её голос был полон надежды, но в нём дрожала тень сомнения, как будто она чувствовала, что он ускользает от неё. — Что бы ни было, всегда есть выход, мы справимся со всеми сложностями.

Но Лукас молчал. Его взгляд упал на телефон, лежащий на диване, где сообщение от Яунаса всё ещё горело на экране, как факел, готовый сжечь их мечту: «Лукас, что ты решил?»

— Конечно, справимся, любимая, — Лукас крепко прижал Еву к своей груди, словно пытался заслонить ее от всего мира. Его объятия были не просто теплом, а отчаянной попыткой удержать Еву от боли, которая могла снова ее настигнуть.

Лукас молчал, уткнувшись взглядом в потолок, будто искал там ответы на мучительный выбор, поставленный продюсером. Сердце Лукаса рвалось между истиной и защитой той, кого он не мог больше позволить ранить и потерять.

А за окном Вильнюс продолжал жить, равнодушный к его боли, выбору и мечте, которая балансировала на краю пропасти, готовой рухнуть в любой момент.
_______________________________
Ну, что же, начинается кульминация работы. А что-то как-то актив упал совсем, надеюсь, это временное затишье, поддержите автора комментариями, звездочками, а то ощущение, что я опять в теневом бане 🥲 даже проскочила мысль прекратить выставлять главы дальше, но надо красиво же зафиналить 🔍🤓