Где гаснут аккорды

Внимание! В данной главе присутствует описание сцен, связанных с потерей близкого человека. Пожалуйста, читайте с осторожностью!

Рассвет прокрался в комнату, как осторожный гость, боящийся нарушить тишину. Свет был мягким, золотисто-серым, словно кто-то разлил акварель по небу, но забыл добавить красок. Ева лежала неподвижно, уставившись в потолок. Деревянные балки, потемневшие от времени, были ей так знакомы, каждая трещина, каждый сучок хранил отпечаток детства. В груди медленно сжималась знакомая пружина, готовая вот-вот лопнуть. Она не плакала. Слёзы давно научились прятаться где-то глубже, в тех уголках души, куда не добирался даже утренний свет. Но сегодня они были ближе к поверхности, чем обычно, и Ева чувствовала их, как тёплую волну, готовую вот-вот вырваться.

Двадцатое апреля. Пять лет. Пять лет без мамы. Без её смеха, который звенел, как колокольчики на ветру. Без её тёплых рук, которые могли обнять так, что весь мир становился безопасным. Без облепихового чая, который она варила с такой любовью, что каждый глоток был как объятие. Ева закрыла глаза, пытаясь поймать ускользающий образ: мама в лёгком платье с васильками в волосах смеётся на поле, а она, семилетняя, бегает рядом, пытаясь поймать бабочку. Но образ таял, как дым, оставляя лишь эхо тоски, которое глухой болью отдавалось в груди. Как ей не хватало её сейчас, не просто мамы, а той, кто знал её лучше, чем она сама. Той, кто мог одним взглядом успокоить бурю в её душе.

Ева встала, чувствуя, как холод деревянного пола пробирается сквозь тонкие носки. За окном деревня уже просыпалась: мелкая морось стучала по стёклам, а соленый и резкий ветер шептал старые секреты Балтии. Ева распахнула окно, и влажный воздух ворвался в комнату, принеся с собой запах моря, мокрого песка и чего-то неуловимо горького. Она вдохнула глубже, словно хотела впитать этот воздух, эту природу, эту боль, которая была частью её.

Дом дедушки, стоявший на окраине деревни, был пропитан прошлым. Запах старых книг, потёртые корешки которых хранили мамины пометки, аромат засушенных трав в глиняной вазе, лёгкий шлейф мятного чая, который дедушка заваривал каждое утро. Ева замерла в дверях своей комнаты, чувствуя, как время будто остановилось. На тумбочке стояла фотография: мама, с сияющей улыбкой, обнимает её, пятилетнюю, в белом платье с зелёной ленточкой в волосах. Ева провела пальцем по стеклу рамки, словно могла прикоснуться к тому дню. Глаза защипало, но она только сжала губы и положила сумку на кровать. Рядом с рамкой стояла хрустальная ваза с букетом бело-розовых пионов, маминых любимых, которые Ева вчера купила в маленьком киоске у деревенской площади. Продавщица, пожилая женщина с добрыми глазами, узнала её. "Как дедушка?" — спросила она, протягивая цветы. Ева улыбнулась, но улыбка вышла натянутой. "Всё так же," — ответила она, чувствуя, как горло сжимается от непрошеных эмоций.

Дедушка ждал её внизу в коридоре в своём старом бежевом пальто, которое было чуть потёртым, но сидело на нём так, будто было частью его самого. Лицо, изрезанное морщинами, напоминало кору старого дуба, но глаза, все такие же тёплые, с мягким светом, выдавали в нём жизнь. Ева шагнула к нему, и в этот момент всё внутри неё дрогнуло. Она обняла его крепко, прижавшись щекой к грубой ткани пальто. Запах табака, мятного чая и чего-то неуловимо родного окутал её, как тёплое одеяло.

— Доброе утро, дедушка, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Поехали, — ответил он, как всегда коротко, но в его тоне была мягкость, которую он редко показывал. — К ней.

Дорога к кладбищу вилась мимо соснового леса, и шелест иголок, тронутых ветром, звучал как тихий вздох. Мокрый песок хрустел под ботинками, и каждый шаг отдавался в груди, будто сердце пыталось стучать в такт. Ева сжимала букет пионов, чувствуя, как их холодные стебли прижимаются к ладоням. Ветер трепал её волосы, и она ощущала его, как дыхание моря - солёное, живое, но безжалостное.

Могила была такой же, как всегда. Чёрный гранит, отполированный до блеска, с выгравированным именем, которое Ева всё ещё не могла читать без дрожи. У подножия васильки, которые дедушка сажал каждый год, потому что мама любила их собирать летом. Ева опустилась на колени, вытерла камень тряпкой, убрала опавшие листья и поставила пионы в маленькую вазу. Пальцы дрожали, но она не замечала. Её взгляд скользил по граниту, но видел не его, а мамины глаза, её улыбку, её руки, которые когда-то гладили её по голове.

— Привет, мам, — сказала Ева, и голос её был где-то между шёпотом и мыслью. Она не смотрела на плиту, её взгляд устремился куда-то дальше, туда, где, казалось, мама всё ещё могла стоять с лёгкой улыбкой и васильками в руках. — Прости, что не прихожу так часто, как хотелось бы. Знаю, это глупо, будто ты можешь обидеться. Но мне кажется, ты бы поняла. Ты всегда понимала, даже когда я сама себя не понимала. — Ева замолчала, чувствуя, как в горле встаёт ком. — Я скучаю по тебе каждый день. Иногда так сильно, что кажется, будто внутри что-то ломается. Ты приходишь во снах, знаешь? Смеёшься, варишь чай, ругаешь меня за мятые платья перед выступлениями. А потом я просыпаюсь, и эта тишина, она громче любого крика. Она как нож, мама. Как будто ты ушла, а я всё ещё ищу тебя в каждом уголке этого сложного мира.

Ева прижала пальцы к губам, словно хотела удержать слова, которые рвались наружу. Ветер подхватил её волосы, и она почувствовала, как холод пробирается под куртку. Но ей было всё равно. Она придвинулась ближе к граниту, ближе к земле, ближе к маме.

— Я так хочу, чтобы ты была здесь. Чтобы ты видела, как я пытаюсь жить дальше. Чтобы ты сидела в первом ряду на моём концерте, как раньше, с твоей лучезарной улыбкой, от которой всё внутри загоралось. Мне так не хватает твоего голоса, твоих советов, твоих шуток. — Ева улыбнулась сквозь слёзы, которые наконец-то прорвались наружу, горячие и солёные, как море за её спиной. — Мама, я должна тебе рассказать. Помнишь, как я мечтала петь? Как боялась даже смотреть на гитару после всего, что случилось на проекте? И вот, я снова на сцене. Представляешь, я поеду на Евровидение. Да, звучит как безумие, я знаю, но это правда. «Катарсис» — это группа, в которую я попала почти случайно, они были отобраны от Литвы еще в феврале. И я теперь часть них. Я пою, мама. И каждый раз, когда я беру микрофон, я чувствую тебя, как будто ты где-то рядом, шепчешь мне: «Ева, держи спину прямо. И пой от сердца».

Она подняла взгляд к небу, где серые облака медленно плыли, словно нехотя. В груди что-то разжалось, и Ева выдохнула, чувствуя, как слёзы стекают по щекам, но не пытаясь их вытереть.

— Всё началось с боли. Помнишь я рассказывала в декабре про Лукаса? Да, того самого из-за которого всё закрутилось тогда на "Голосе". Когда комментарии в соцсетях резали, как ножи. Я боялась выходить из дома, мама. Я винила его. Он стал для меня символом предательства, человеком, который разрушил всё, ради чего я жила. Я ненавидела его так сильно, что, кажется, забыла, как дышать без этой боли.

Ева замолчала, чувствуя, как сердце стучит быстрее. Воспоминания нахлынули, как волна: оскорбительные сообщения, ночи без сна, гитара, пылившаяся в углу.

— А потом случилась студия. Я взяла в руки гитару и сыграла, как будто всё внутри проснулось. А Лукас был рядом и слушал меня по-настоящему. — Голос Евы задрожал, и она сжала кулаки, пытаясь удержать эмоции. — Я простила его, мама. Потому что мы все ошибаемся. Иногда поступки настолько ужасные, что мы готовы всю жизнь нести это чувство ненависти. Но если не давать шанса искупить, зачем тогда жить? Лукас не просто попросил прощения, он показал, что значит быть человеком. Он слушал меня, когда я кричала. Он держал меня, когда я падала. Он увидел меня не ту, что на сцене, а ту, что боится, плачет, сомневается.

Ева закрыла глаза и на секунду ей показалось, что мама улыбается где-то там, за гранью. Улыбается так, как делала это всегда, с теплом, с пониманием.

— Я полюбила его, мама, — прошептала Ева, и это признание вырвалось из неё, как птица из клетки. — Не сразу, не как в этих книгах, а через боль и через честность. Через ночи, когда мы говорили до рассвета, через моменты, когда он молчал, но его присутствие было громче любых слов. Он стал моей опорой. Лукас не боится моих слёз, моего прошлого, моей уязвимости. Он видит меня, мама. И я так хочу, чтобы ты смогла его увидеть. Чтобы ты сидела с ним за нашим старым столом, пила свой фирменный облепиховый чай. — Она рассмеялась сквозь слёзы, и этот смех был одновременно горьким и светлым. — Он бы тебе понравился, я знаю. Даже если бы сначала хмурилась и говорила, что он мне не пара.

Ева замолчала, чувствуя, как ветер уносит её слова. Она сидела, прижав колени к груди, и смотрела на васильки, которые колыхались у подножия могилы. Ей казалось, что мама слышит её. Что она где-то рядом в шелесте сосен, в солёном ветре, в аромате пионов.

Позади зашуршал гравий. Ева обернулась, уже зная, кто это. Дедушка стоял в нескольких шагах, сгорбившись под ветром. Его взгляд был тяжёлым, полным тревоги, но в нём была и любовь — та, которую он редко выражал словами.

— Лукас, говоришь? — Голос Йонаса был хриплым, но твёрдым, как старое дерево. — Тот, из-за которого ты тогда была в истерике? Тот, из-за которого ты бросила музыку?

Ева медленно встала, чувствуя, как холод земли пробирается через джинсы. Она встретила его взгляд, не отводя глаз.

— Да, дедушка. Это он. Но Лукас уже не тот, и я тоже. Он не просил прощения словами, а заслужил его делами. — Она сделала шаг к нему, её голос стал тише, но твёрже. — Я знаю, ты боишься за меня и всегда боялся. Но я научилась прощать и любить. А главное, жить дальше. Это ведь то, чему мама меня учила, правда?

Дедушка молчал. Его губы сжались в тонкую линию, а глаза, кажется, стали ещё глубже. Он смотрел на неё так, будто видел не только её, но и ту, чья могила была за её спиной. Наконец, он кивнул медленно, почти неуловимо.

— Давай, поговорим дома. Пойдем.

Они ушли молча, но в этом молчании было что-то новое, не тяжёлое, а тёплое, как луч света, пробившийся сквозь облака. Ева посмотрела на могилу ещё раз, словно прощаясь. "Я вернусь, мам," — подумала она. И, сжав кулаки в карманах, пошла за дедом, чувствуя, как ветер уносит часть её боли, оставляя место для надежды.

Вечер опустился на деревню тяжёлым покрывалом. За окнами дома дедушки морось сменилась густым, почти осязаемым туманом, который, казалось, поглощал звуки мира. На старой кухне, где пахло мятным чаем и специями, царила тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов. Чай в глиняных кружках давно остыл, оставив на поверхности тонкую плёнку, как напоминание о времени, которое ускользало. Дедушка сидел у окна, его силуэт, сгорбленный и неподвижный, казался частью старого деревянного подоконника. Он смотрел куда-то вдаль, сквозь вечерний туман, туда, где, возможно, прятались его собственные воспоминания. Его руки, узловатые и покрытые морщинами, лежали на столе, сжимая пустую кружку, словно она была его якорем в этом разговоре, который он не хотел начинать.

Ева стояла в дверном проёме, чувствуя, как сердце стучит так громко, что, кажется, заглушает даже тиканье часов. Она хотела уйти, спрятаться в своей комнате, но что-то упрямое и горячее, заставило её сделать шаг вперёд. Она не могла оставить этот разговор недосказанным. Не сегодня, не после того, как она открыла душу у маминой могилы и не после того, как слова о Лукасе вырвались из неё, как птицы из клетки.

— Дедушка...— начала Ева тихо, почти шёпотом, боясь нарушить хрупкую тишину.

Он не повернулся, но и не прогнал её, и это было знаком. Ева сглотнула, чувствуя, как горло сжимается от комка эмоций, и медленно подошла к столу. Она села напротив, взяв в руки холодную кружку, просто чтобы занять пальцы, чтобы они не дрожали. Её взгляд упал на потёртую деревянную столешницу, на которой ещё виднелись следы от детских рисунков, которые она когда-то выводила вместе с мамой. Сердце сжалось, но она заставила себя поднять глаза.

— Я знаю, тебе тяжело это понять, — начала она, и её голос, хоть и дрожал, был полон решимости. — Я знаю, ты видишь в Лукасе только того, кто предал меня тогда. Кто подлил масла в огонь, когда меня травили. Я знаю, ты боишься, что он снова меня сломает. Но, дедушка, ты должен хотя бы выслушать меня. Ради того, что я снова научилась петь, жить, дышать. Я знаю, что такое настоящая любовь, дедушка. И Лукас - он часть этого. Он помог мне найти себя, когда я была потеряна.

Дедушка медленно повернул голову, и его глубокие глаза, как Балтийское море, встретились с её взглядом. В них было всё: усталость, выжженная годами потерь, страх, который он так старательно прятал, и тень любви, которая всегда жила в нём, но редко находила слова. Его морщины, словно вырезанные временем, казались ещё глубже в тусклом свете кухонной лампы. Он молчал, но это молчание было громче любых слов, оно требовало правды, искренности, ответа.

Ева сжала кружку сильнее, чувствуя, как керамика холодит ладони. Она вдохнула, собирая в себе всё мужество, которое у неё осталось.

— Я была на дне, дедушка, — сказала она, и её голос задрожал, как струна, готовая лопнуть. — Не просто расстроена и грустная. Я хотела исчезнуть, раствориться, перестать быть после "Голоса", после всей той травли я не могла смотреть в зеркало. Каждое сообщение в соцсетях, каждый комментарий — они были как ножи. Я боялась выходить из дома. Боялась дышать. Я винила Лукаса, да. Я ненавидела его так сильно, что эта ненависть стала частью меня. Но я сама выбралась. Я сама научилась собирать себя по кусочкам. Но Лукас был тем, кто протянул руку. Он увидел меня, когда я была не певицей, не звездой проекта, а просто Евой. Сломанной, напуганной, потерянной. И он не ушёл, признал свою вину. Это и есть настоящая любовь, деда. Та, что не требует ничего взамен. Та, что видит тебя даже в темноте.

Дедушка откинулся на спинку стула, и его взгляд стал ещё тяжелее. Он провёл рукой по лицу, словно стирая невидимую усталость, и наконец заговорил. Его голос был хриплым, как старый гравий под ногами, но в нём чувствовалась та сила, что приходит с годами и потерями.

— Ты действительно знаешь, что такое настоящая любовь, Ева? — сказал он, и в его тоне была смесь скептицизма и боли. — Не глупи, внученька. Лукас не покажет тебе её. Он уже показал, кто он есть на самом деле, еще тогда, на том шоу, когда, как ты сказала, он подлил масла в огонь, когда тебя травили. Он был частью того ада, который едва тебя не уничтожил. И теперь ты говоришь, что любишь его? Что он твоя опора? Люди не меняются, Ева. Они притворяются. Лукас знает, что ты теперь на сцене, и хочет быть рядом, чтобы греться в твоём свете. Я видел, как ты гасла. Это убивало и меня. И я не хочу снова собирать тебя по кусочкам, когда он тебя подведёт.

Ева почувствовала, как внутри всё сжалось, как будто кто-то стянул её сердце невидимой верёвкой. Его слова резали, как холодный ветер, но за ними она видела ту любовь, что заставляла деда быть таким упрямым, таким непреклонным. Гнев вспыхнул в её груди, и она не смогла его сдержать. Её голос, когда она заговорила, был резким, почти грубым, но полным боли.

— Дедушка, хватит! — сказала Ева, и её голос поднялся, дрожа от эмоций. — Ты говоришь, что я не знаю, что такое любовь? Я знаю! Я знаю, потому что я чувствовала её не в красивых словах, не в обещаниях, а в том, как Лукас был рядом! Когда я боялась взять гитару, потому что каждый аккорд напоминал мне о боли. Он не просил меня петь ради него. Он не просил меня быть звездой. Он просто был там в студии и молчал, когда мне нужно было молчать, слушал, когда я кричала, держал меня, когда я падала. Ты говоришь, что он использует меня? А я говорю, что он видит меня! Настоящую меня, не ту, что на сцене, а ту, что плачет, боится, сомневается. И если ты не можешь это понять, если ты видишь в нём только прошлое, то это твоя слепота, а не моя!

Дедушка покачал головой, и его губы сжались в тонкую линию. Он наклонился вперёд, его руки сжались в кулаки, и в его голосе появилась сталь, но не злоба — это была усталость человека, который слишком много видел.

— Ева, я старше тебя. Я прожил достаточно, чтобы знать, как мир ломает тех, кто слишком доверяет. Ты влюблена, и это слепит тебя. Ты видишь в нём героя, потому что он дал тебе надежду. Но надежда - опасная штука, внученька. Она заставляет нас закрывать глаза на правду. Лукас уже показал, кто он есть. Он был частью той травли, частью того, что едва не уничтожило тебя. Я не хочу, чтобы ты повторила свои ошибки. И чтобы ты отдала сердце тому, кто его не достоин.

Ева почувствовала, как гнев и боль сливаются в груди, образуя бурю, которую она едва могла сдержать. Она встала, чувствуя, как слёзы жгут глаза, но не позволяя им пролиться. Её голос, когда она заговорила, был тише, но в нём была такая сила, что, казалось, он мог разрезать воздух.

— Я не слепа, деда, — сказала она, и её голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — Я знаю, что такое боль. Я знаю, что такое предательство. Я прожила это. Но я также знаю, что такое любовь. Та, что не требует ничего взамен. Лукас - не идеал, но он настоящий. И я не позволю тебе забрать у меня это. Если ты не можешь поверить в него, то поверь хотя бы в меня. Я не погасну. Не в этот раз.

Ева замолчала, чувствуя, как воздух в комнате стал тяжёлым, как будто он впитал их слова и эмоции. Дедушка смотрел на неё, он открыл было рот, чтобы что-то сказать, но вместо этого лишь вздохнул тяжело и устало.

— Иди спать, Ева, — сказал он тихо, отводя взгляд к окну. — Нам обоим нужно остыть.

Ева почувствовала, как внутри всё кипит, но она знала, что продолжать нет смысла. Она развернулась, её шаги были тяжёлыми, как будто пол притягивал её к себе. Она вышла из кухни, и, поднявшись по скрипучей лестнице, вошла в свою комнату. Дверь за ней захлопнулась с резким звуком, который эхом отозвался в тишине дома. Ева замерла, чувствуя, как её сердце колотится, а слёзы, которые она так старательно сдерживала, наконец-то прорвались наружу.

Она опустилась на кровать, её пальцы нащупали старую фотографию на тумбочке — мама и она, пятилетняя, с зелёной ленточкой в волосах. Летняя улыбка мамы была такой живой, такой тёплой, что Ева почувствовала, как её грудь сжимается от боли. Она прижала рамку к груди, словно могла вдохнуть мамину любовь, её тепло, её ответ. Сквозь приоткрытое окно в комнату врывался ветер, принося с собой запах сырой травы, моря и чего-то неуловимо горького. Тиканье часов в углу было единственным звуком, который нарушал тишину, но оно только усиливало её одиночество.

— Мама... — прошептала Ева, и её хрупкий голос, как тонкое стекло, дрожал, готовый разбиться о тишину. — Я так хочу, чтобы ты была здесь. Чтобы ты обняла меня, как тогда в детстве, и шепнула, что я всё делаю правильно. Что я не потеряюсь. Лукас видит меня настоящую, ту, что прячется за улыбками, ту, что боится и падает. Он держит меня, когда я не могу стоять. Но дед смотрит на меня с такой болью, как будто я уже падаю. Он ждёт, что я снова сломаюсь, как тогда. Мама, пожалуйста, скажи, я ошибаюсь? Или я наконец-то научилась любить так, как ты учила с сердцем, распахнутым ветру, несмотря на все страхи?

Ева прижала фотографию к груди так крепко, что деревянная рамка врезалась в кожу, а горячие и соленые слёзы, как морская вода, катились по щекам, падая на стекло, где мамина улыбка всё ещё сияла. Ответа не было — только шёпот ветра за окном, далёкий рокот моря и тиканье старых часов, словно её сердце, которое билось, цепляясь за надежду, за любовь, за мамин свет, всё ещё живущий в ней.