Где гаснут аккорды

Репетиции в студии шли каждый день, словно бесконечный марафон из звуков, взглядов и сдержанных эмоций. Прошла всего неделя с тех пор, как Ева вошла в Katarsis, но для Лукаса это время ощущалось куда длиннее, будто всё вокруг ускорилось, обострилось, словно звук, в котором увеличили не громкость, а чувствительность.
Ева появилась в группе, и что-то изменилось не просто в музыке, а в нём самом.

Лукас наблюдал, как она работает: точная, собранная, с этим особым сочетанием уязвимости и стержня. Ева не спорила ради авторитета, не пыталась перетянуть внимание, но каким-то образом именно она становилась центром, будто гравитация была только у нее внутри. Ребята тянулись к ней, и даже Аланас, со своим вечным скепсисом, признал: «Она чувствует музыку». Не просто знает ноты, а действительно чувствует.

Лукас, хоть и старался держать лицо, ощущал, как под кожей медленно нарастает тревога. Что-то старое: злость, обида, неуверенность переплеталось с новым. И чем чаще он ловил себя на том, как ищет ее взгляд, слушает каждый ее смех, тем сильнее внутри клокотало. Это было похоже не только на влечение, но и на страх, на желание быть рядом, и одновременно убежать, чтобы не чувствовать себя уязвимым.

Воздух в студии был густым, пропитанным звуками и напряжением. Репетиция затянулась. В студии остались трое: Лукас, Ева и Аланас.

Аланас присел к гитаре, отстроив струны, и бросил коротко:

— Слушай, Ева тут партию придумала. Давай я сейчас наиграю, пока не забыл, а Ева на словах все подробно объяснит.

Лукас стоял в дверях, опершись плечом о косяк, наблюдая, как Ева листает блокнот с заметками. Тени от света падали на ее лицо мягко, делая его почти нереальным, как у героини с обложки старого винила.

Ева аккуратно поправила волосы за ухо и наклонилась над блокнотом и заговорила негромко, и ее голос зазвучал как-то особенно, не в студийно-холодной манере, а тихо, с оттенком размышления, как будто она вслух делилась чем-то сокровенным.

— Я хотела попробовать с самого начала уйти от привычной структуры, — сказала она, чертя в воздухе аккорды, будто рисуя пространство вокруг себя. — A minor, но не резко. Никакой драмы, просто мягкое вхождение, как будто случайно услышал чей-то разговор издалека. Потом G, но не стандартный, немного зажатый, далее F, он должен быть чуть приглушенный. Это всё как вступление в чужую исповедь. А дальше я думала про C, но с добавкой E7, чтобы появилось ощущение, что внутри всё слегка дрожит, будто вот-вот прорвется.

Лукас не слышал ее в том смысле, в каком обычно слушают партитуру. Он слышал ее душу, и с каждой секундой это чувство крепло, вытесняло всё остальное. В груди у него медленно, но упорно поднималось тепло. Оно было тихим, не обжигающим, но плотным, как закатный свет, проникающий в окна старого дома. Лукас никогда не чувствовал ничего подобного: не вспышка страсти, не влюбленность, которую он знал раньше, а что-то более глубокое, трепетное, настоящее. Он даже не сразу понял, что весь этот монолог он просто слушает, не как музыкант, а как человек, который боится прервать момент.

И в какой-то миг она замолчала всего на секунду.
Ее взгляд скользнул в сторону, и Ева встретила его глаза. Легкое замешательство дрогнуло в ее лице. И в этой короткой паузе случилось нечто, будто время на мгновение остановилось. Она видела, с каким вниманием он смотрит. Без тени иронии, без привычной игривости, просто смотрит глубоко, искренне, по-настоящему.

Ева чуть отстранилась, но продолжила, не прерывая мысль:

— И когда все сбрасывается, перед припевом должно наступить полное молчание. Почти тишина, чтобы было ощущение, будто все внутри остановилось. И только тогда дать голосу выйти не громко, а сдержанно, показать, что ты уже устал бороться, но продолжаешь говорить, потому что не можешь иначе.

Она замялась, снова отвела взгляд, будто сама удивилась, насколько глубоко ушла в объяснение. Ее пальцы чуть быстрее пролистнули страницу блокнота.

Лукас всё еще смотрел на нее. И в этот момент он понял: он хочет остаться. Не просто в студии, а в ее мире. В этом сложном, тонком, уязвимом пространстве, где живёт Ева. Он хочет быть частью этой музыки, ее дыхания и ее пауз.

— Эй, — раздался голос Аланаса с дивана, — вы тут вообще? Лукас?

Они оба вздрогнули. Ева рефлекторно отвела взгляд, как будто ее поймали на чем-то слишком личном.

Лукас слегка выдохнул, не отводя глаз от Евы и медленно обернулся к Аланасу, ровным голосом сказав:

— Ева предлагает начать с A minor, очень мягко, затем G и F, чтобы создать сдержанное напряжение. Потом переход на C с E7 и добавить зыбкости, и в финале почти полная тишина перед припевом, чтобы слушатель затаил дыхание. И только потом дать голосу выйти, не силой, а усталой откровенностью.

Аланас приподнял бровь, посмотрел сначала на него, потом на Еву.

— Ладно, звучит неплохо. — он встал, потянулся, накинул куртку. — Ну, вы тут как-нибудь без меня. Продолжим в следующий раз.

— Пока, — коротко бросила Ева, не поднимая глаз.

Лукас кивнул, провожая Аланаса взглядом. Тот задержался на секунду у двери, будто хотел что-то добавить, но передумал и ушел.

Ева с Лукасом остались вдвоем, и воздух в студии стал другим. Тихим, глубоким, наполненным тем, что не нуждалось в звуке.

Ева молча начала собирать вещи, аккуратно сматывала кабель, вынимала наушники, собирала листы с черновиками. Ее движения были точными, но в них чувствовалась странная поспешность, будто ей хотелось быстрее покинуть это пространство, где слишком много воздуха, слишком много тишины и слишком много его.

Лукас стоял в нескольких шагах, не двигаясь. Он смотрел, как она собирает бумаги, и чувствовал, как внутри поднимается что-то тяжелое и неотвратимое. Слова, которые он так долго откладывал, подступали к горлу. Страх сковывал его тело, но вместе с ним и странная, неуклюжая решимость.

Он давно знал, что этот разговор нужен и себе, и ей, но всякий раз отступал, теряя момент. А теперь всё казалось особенно хрупким. И в то же время особенно важным.

«Скажи сейчас. Или опять всё отпустишь».
Лукас сделал шаг вперед. Сердце стучало как у школьника на первом признании. Голос немного дрогнул, но он всё же выговорил:

— Ева...

Она не отреагировала сразу, будто не услышала, но всё же замерла на полпути, держа в руках кабель и медленно подняла глаза.

В ее взгляде было тревожное ожидание. Осторожное и напряженное, будто она внутренне уже приготовилась к защите, к холодному удару, к слову, которое снова может ранить.

Лукас сделал еще один шаг, неуверенный, но решительный. Его голос был немного охрипшим, как у человека, долго сдерживавшегося.

— Я давно хотел с тобой поговорить. Просто мы все время это обходим, а надо уже закрыть тему.

Лукас не говорил напрямую, не осмелился сразу назвать тот случай. Но Ева поняла. Ее плечи чуть напряглись, пальцы крепче сжали кабель, и она снова опустила взгляд. Ни слов, ни жеста — только выжидание.

Лукас стоял в нескольких шагах от неё, пока Ева собирала последние бумаги. Всё внутри у него сжалось в единственный порыв: скажи ей это. Скажи, пока не поздно.

Он уже вдохнул, чтобы выдохнуть главное. Но слово не успело сорваться с его губ, в этот момент, будто по жестокому сценарию, дверь студии распахнулась.

— О! — раздался бодрый голос. — Извините, не знал, что вы тут ещё.

Яунас вошел с обычной своей походкой: уверенной, чуть поспешной, как будто всегда немного опаздывает, хотя на самом деле вечно приходит вовремя. В руке у него был кофе, волосы мокрые от дождя.

— Хотел напомнить про завтрашний тимбилдинг, — проговорил он, совершенно не замечая, в каком напряжении застал обоих. — Одиннадцать утра - всем быть на месте. Начнем у студии, потом разбиваемся по командам. Будут маршруты, загадки, ну и все такое. В общем, как обычно будет весело, немного беготни по нашей красивой столице, как раз наконец-то завтра обещают солнечную погоду. Да, Лукас, это звучит глупо, но обычно такие вещи сближают коллектив.

Яунас говорил почти весело, как человек, и правда уверенный, что помогает, не понимая, что только что вбежал в комнату, где воздух и так держался на одном дыхании.

Ева отшатнулась почти незаметно, словно нашла спасение в действии. Она быстро закинула папку в рюкзак, натянула куртку и отступила к двери.

— Я помню. Спасибо, Яунас, — бросила она коротко, не глядя в сторону Лукаса.

— До завтра, — добавил он с чуть более теплой ноткой в голосе, как будто хотел приободрить ее.

— До завтра, — повторила почти шепотом и, не оглядываясь, вышла.

Щелчок двери.

Лукас остался стоять, как вкопанный. Плечи напряжены, руки сжаты в кулаки. Его лицо было спокойным только внешне, но внутри всё бушевало. Молния будто ударила прямо в грудную клетку. Грохот слов, которых он не успел сказать, застрял в горле, разрывая его изнутри.

Он выдохнул, медленно и тихо:

— Блестяще...

— Что? — Яунас отхлебнул кофе и удивленно поднял брови.

— Просто великолепно. Ты выбрал идеальный момент. Как всегда, — Лукас не смотрел на него, голос звучал глухо, сдержанно. Но в нем уже сквозила злость.

— Я просто хотел напомнить, — пожал плечами Яунас, явно не понимая, в чем дело. — Откуда мне было знать, что ты тут собираешься душу кому-то изливать?

Лукас резко повернулся к нему. Его взгляд был тяжелым, но не кричащим. Это была та ярость, которая не требует громких слов, потому что она слишком настоящая.

— Видишь ли, дело даже не в том, что ты не знал. — его голос стал ниже, жестче. — Дело в том, что ты никогда не чувствуешь ни момента, ни напряжения в воздухе, ни взгляда, который мог бы тебе что-то сказать, если бы ты просто остановился на секунду и вышел из своего расписания.

Яунас фыркнул, поставив стакан на усилитель.

— Слушай, Лукас. У меня нет встроенного сканера эмоций, хорошо? Я продюсер. У меня свои задачи, сроки и люди. Я не могу ждать, пока ты поймаешь вдохновение или дойдешь до "важных разговоров".

— Вот именно, — с горечью ответил Лукас. — У тебя все - задачи. Люди для тебя — это просто звенья в системе. Всё должно быть слажено, выгодно, структурировано. Только вот ты забываешь, что мы не автоматы. Мы не по графику чувствуем, не по расписанию страдаем и живем.

— Зато ты умеешь, да? Сидишь тут, смотришь в одну точку, ждешь, когда Вселенная сама подгонит нужный момент. А потом винишь других, что всё рухнуло. Может, дело не в моменте, Лукас? Может, ты просто боишься взять и сказать?

Лукас сжал челюсть. Его руки все еще были в кулаках.

— Я почти сказал, но ты вошел. Ты всё разрушил, как всегда, в самый неподходящий момент. У тебя талант, знаешь?

— Хочешь правду? — Яунас смотрел прямо, спокойно. — Если бы ты действительно хотел, сказал бы ей еще час назад. Или вчера. Или неделю назад, когда я вас оставлял наедине в первую нашу встречу. И не прятался бы за идеальные условия. Иногда надо просто взять и сказать, даже если свет не выключен, и дождь за окном не стучит в такт.

Повисла пауза. Воздух между ними дрожал от напряжения. Потом Яунас отступил к двери, взял свой кофе.

— До завтра, Лукас.

— До завтра, — глухо ответил тот, не поднимая глаз.

Дверь закрылась.

Осталась студия, свет ламп, легкий гул мониторов и тишина, та, что бывает только после того, как ты почти сказал важное.

Лукас медленно опустился на стул. Провёл рукой по лицу и закрыл глаза.

Внутри всё звенело. Он чувствовал, как сердце упорно тянет его к той двери, за которой уже никого нет. Как сожаление обволакивает горло, не давая вдохнуть.

«Ты опять упустил момент. Опять.»

И в этой тишине стало ясно: эта ночь останется в нём надолго.
_____________________________
Жду от вас комментарии и «звездочки», поможем Лукасу сделать этот шаг ❤️