Где гаснут аккорды

Внимание! В данной главе присутствует описание тяжелых сцен, раскрывающие боль потерь, утраты и депрессивные эмоции. Пожалуйста, читайте главу с осторожностью!

Март в Вильнюсе в этом году нагрянул неожиданно, словно весна решила не ждать своего часа и ворвалась в город с ярким солнцем и звенящей капелью. В тени узких переулков Старого города ещё лежал снег, цепляясь за холодные камни, но на солнечных сторонах улиц лужи сверкали, как осколки зеркал, отражая бездонное голубое небо и золотистые купола костёлов. Воздух, пропитанный запахом оттаявшего асфальта и первыми намёками на цветение, казался живым. Уличные музыканты вернулись в переходы, наполняя город звуками скрипок и гитар, а на подоконниках кафе появились горшки с нарциссами, словно город сам расцвёл под лучами солнца. Прохожие, ещё вчера спешившие укутаться в шарфы, теперь замедляли шаг, улыбаясь солнцу, которое будто шептало: «Всё будет хорошо».

Ева стояла у входа в репетиционную базу, прислонившись к старой деревянной двери, потрескавшейся от времени. Её рюкзак небрежно висел на одном плече, а светлые волосы, растрёпанные лёгким ветром, то и дело падали на лицо. Она щурилась на небо, где лениво плыли перистые облака, подсвеченные золотом. Весна всегда приходила так внезапно, как мелодия, которая цепляет с первой ноты. Сегодня, в этот день, пропитанный светом и надеждой, Яунас объявил о городском квесте, придуманном Викторией, их новым менеджером по соцсетям, которая появилась в жизни группы всего три недели назад.

Виктория была как свежий ветер в душной комнате. Высокая, с короткой стрижкой, будто сошедшей с экрана старого французского кино, она носила графитовое пальто и излучала уверенность. Её шипровый парфюм витал в воздухе, а тёмные глаза, в которых смешивались ирония и мудрость, казалось, видели всё насквозь. Когда она говорила, её низкий, бархатистый голос заставлял всех замолчать, а в её походке чувствовалась история человека, который многое пережил и научился хранить молчание.

— Сегодня мы охотники за светом, — объявила Виктория, стоя на ступеньках базы, с лёгкой улыбкой раздавая конверты с заданиями. Её пальцы, украшенные тонкими серебряными кольцами, ловко перебирали бумагу. — Точки в городе указаны на карте, также внизу прописаны задания. Немного логики, немного интуиции и, если повезёт, немного магии.

Яунас, поправляя очки, добавил с привычной серьёзностью:

— Это не просто игра. Нам нужно встряхнуться, вдохнуть жизнь в нашу музыку. И, да, — он слегка улыбнулся, — немного контента для соцсетей не помешает.

Но все понимали, что квест — это больше, чем просто развлечение. После скандала прошлой осени, когда Ева и Лукас поссорились из-за аранжировки его песни, их конфликт вылился в травлю в соцсетях, оставив в группе напряжение, которое до сих пор не рассеялось. Этот день, солнечный и тёплый, был шансом начать всё заново.

— Йокубас, готовься проиграть, — заявил Аланас, ухмыляясь. Его волосы торчали во все стороны, а в глазах горел азарт. — Я знаю этот город лучше, чем ты. Первая подсказка — моя.

Йокубас, поправляя капюшон своей толстовки, фыркнул:

— Мечтай, Аланас. Ты вечно хвастаешься, а потом путаешь улицы. Помнишь, как мы искали то кафе на Вокечю и ты завёл нас в тупик?

— Это был стратегический манёвр! — Аланас театрально развёл руками, привлекая взгляды прохожих. — Я тестировал твою интуицию. И, кстати, она провалилась.

— О, да, конечно, — Йокубас закатил глаза, но не смог сдержать улыбки. — Ладно, идём вместе, но, если опять заблудишься, я тебя сдам Виктории.

— Договорились, — Аланас хлопнул его по плечу, и они, продолжая спорить, двинулись в сторону площади, их голоса эхом отражались от стен домов.

Виктория, наблюдая за их перепалкой, повернулась к Яунасу, который стоял чуть в стороне, задумчиво глядя на карту в своих руках.

— Яунас, ты со мной, — сказала она, слегка прищурившись, словно оценивая его. — Хочу посмотреть, как думает душа группы. И заодно проверить, умеешь ли ты держать камеру.

Яунас поднял взгляд, слегка удивлённый. Его тёмные глаза за стёклами очков блеснули любопытством.

— Я? С тобой? — он поправил шарф, словно пытаясь скрыть лёгкую растерянность. — Я думал, ты выберешь кого-то поживее.

— Поживее? — Виктория рассмеялась, её смех был низким и тёплым, как звук виолончели. — Яунас, ты недооцениваешь себя. Ты как этот город: с виду спокойный, а внутри — целая история. Идём, покажу тебе, как ловить свет.

— Ловить свет? — переспросил он, но в его голосе уже появилась искренняя заинтересованность. — Это что, теперь я официально твой ассистент?

— Пока только стажёр, — подмигнула Виктория, и они, обмениваясь лёгкими шутками, направились в сторону реки Вилия, где солнце играло на воде, как на зеркале.

И вот остались Ева и Лукас. Они стояли в нескольких шагах друг от друга, и между ними повисло молчание, густое, как утренний туман над Вильнюсом. Ева скрестила руки, глядя на брусчатку, где лужи отражали небо. Лукас, высокий, в тёмно-зелёной куртке, смотрел на неё, пытаясь поймать её взгляд. Его волосы, слегка растрёпанные ветром, падали на лоб, а в его позе чувствовалось напряжение, которое он старательно скрывал. Никто не возражал против их пары. Все в группе, кажется, давно ждали, что эти двое окажутся вместе не только ради квеста, но и чтобы наконец-то разобраться с тем, что осталось после осеннего скандала.

— Ну что, идём? — Лукас нарушил тишину, стараясь говорить легко, хотя внутри он был на взводе. Он репетировал этот момент всю неделю, с тех пор как понял, что квест — это его шанс поговорить с Евой. Не о музыке, не о песнях, а о том, что произошло той осенью, когда его слова об аранжировке, брошенные в запале, привели к травле, которую он не смог остановить.

Ева подняла глаза, её взгляд был настороженным, но в нём мелькнула тень любопытства.

— Идём, — коротко ответила она, но её голос был холоднее, чем тёплый мартовский воздух. Она шагнула вперёд, и Лукас поспешил за ней, чувствуя, как сердце стучит быстрее, чем ритм их шагов по брусчатке.

Они двинулись по улице, где солнечные лучи пробивались сквозь голые ветви деревьев, рисуя на тротуаре узоры света и тени. Кафе на углу уже выставило столики на улицу, и оттуда доносился аромат свежесваренного кофе и ванили. Где-то вдалеке звенел колокол костёла Святой Анны, добавляя городу нотку торжественности.

— Первая подсказка, — Ева открыла конверт, её пальцы чуть дрожали, хотя она старалась это скрыть. — «Найдите место, где время остановилось, но сердце города продолжает биться». Как думаешь, что это?

Лукас задумался, глядя на её профиль. Её лицо, освещённое солнцем, казалось мягче, но в глазах всё ещё читалась настороженность.

— Может, башня Гедимина? — предложил он, стараясь говорить спокойно. — Там, наверху, всегда кажется, что время замирает. Но город внизу всё равно живёт.

Ева слегка повернула голову, посмотрев на него с лёгкой иронией.

— Башня? Серьёзно? — она покачала головой, но уголки её губ дрогнули, выдавая намёк на улыбку. — Это слишком просто для Виктории. Она любит загадки с подвохом. Может, это какой-нибудь дворик в Старом городе? Где старые часы на стене, но они давно не идут?

Лукас улыбнулся, чувствуя, как напряжение между ними чуть ослабевает.

— Дворик? Ладно, давай проверим, — сказал он, шагая рядом. — Но, если это башня, я тебе потом напомню, что был прав.

— Мечтай, Лукас, — фыркнула Ева, но в её голосе уже не было той холодности. — Ты всегда думаешь, что прав.

Они свернули в узкий переулок, где дома, выкрашенные в пастельные тона, сияли под солнцем. Камни мостовой блестели от утренней росы, а где-то неподалёку журчала вода: то ли фонтан, то ли ручей, спрятанный за углом. Ева остановилась у старого дома с облупившейся штукатуркой, где на стене висели старинные часы с неподвижными стрелками.

— Это оно, — сказала она, внимательно осматривая стену. Её пальцы пробежались по шершавой поверхности, пока не нащупали маленький конверт, спрятанный в трещине. — Следующая подсказка.

Лукас наклонился ближе, заглядывая через её плечо, пока она вскрывала конверт. Внутри была новая записка: «Ищите сцену, где музыка звучит без слов, у воды, где город встречается с природой».

— Это точно парк Вингис, — сказала Ева, её голос стал чуть живее, словно азарт квеста начал её захватывать. — Там есть старая сцена у озера. Я видела её, когда гуляла там прошлым летом.

Лукас кивнул, чувствуя, как солнечный свет и лёгкий ветер добавляют ему уверенности.

— Тогда идём, — сказал он, указывая в сторону, где за домами виднелись деревья парка. — Проверим, права ли ты на этот раз.

Ева слегка улыбнулась, пряча конверт в карман, и они направились к парку Вингис. Дорога вела через мост, где река Вилия блестела под солнцем, отражая облака. Вокруг них Вильнюс продолжал жить своей жизнью: дети смеялись, катаясь на велосипедах, пожилая пара кормила уток у воды, а где-то вдали звучала мелодия уличного аккордеона. Ева и Лукас шли молча, но в этом молчании уже чувствовалась искра: не разговора, но возможности, которую принёс этот мартовский день.

Городской парк Вингис встретил их дыханием весны. Деревья, ещё не тронутые зеленью, тянули голые ветви к небу, но под ногами уже пробивалась трава, мягкая и влажная от утренней росы. Озеро, раскинувшееся в центре парка, отражало солнечные лучи, словно зеркало, в котором дрожали облака и дальние силуэты города. Старая деревянная сцена у воды, покосившаяся, с потемневшими от времени досками, покрытыми мхом, стояла как молчаливый свидетель ушедших лет. Трещины на её поверхности хранили истории концертов, встреч и прощаний, а в воздухе витал едва уловимый запах сырого дерева и земли, пробуждающейся после зимы. Было в этой сцене что-то магическое, почти живое, как будто она дышала вместе с городом, храня его тайны.

Ева и Лукас остановились у края сцены, где ветер с озера приносил прохладу, смешиваясь с теплом мартовского солнца. Ева скинула рюкзак на землю и посмотрела на сцену, её пальцы невольно сжали конверт с подсказкой. Её сердце билось неровно: не от усталости, а от предчувствия, что этот момент значит больше, чем просто квест. Лукас стоял рядом, его тёмно-зелёная куртка чуть топорщилась на плечах, а в глазах, устремлённых на Еву, читалась смесь решимости и страха. Он будто балансировал на краю, не зная, прыгнуть или отступить.

— Здесь, — тихо сказал Лукас, его голос был мягким, но в нём дрожала нота, которую Ева уловила сразу. — Подсказка где-то на сцене, да?

Ева кивнула, но её взгляд задержался на нём дольше, чем она хотела. Она чувствовала, как внутри растёт что-то новое, хрупкое, как первый лист на ветке. Она боялась этого чувства, но в то же время оно тянуло её, как мелодия, которую невозможно забыть.

— Давай сделаем паузу, — сказал Лукас, шагнув ближе. Его голос стал ниже, почти шёпот, будто он боялся спугнуть момент. — Ева, я должен сказать тебе кое-что.

Она повернулась к нему, её глаза, светлые и глубокие, как озеро перед ними, были открыты, без привычной маски, без защиты. Она скрестила руки, но не отстранилась.

— Говори, — её голос был тихим, но в нём чувствовалась сила, словно она готовилась услышать что-то, что изменит всё.

Лукас выдохнул, его дыхание на мгновение смешалось с ветром. Он опустил взгляд на потрескавшиеся доски сцены, будто ища в них слова, которые так долго держал в себе.

— Я был неправ, Ева. Тогда, на проекте, — начал он, его голос дрожал, как струна, которую только что задели. — Когда сказал, что ты украла смысл песни «Зеркала». Это было низко и жалко. И, главное, неправда. Я был зол не на тебя, а на себя. Ты спела мою песню так, как я никогда не смог бы. Как будто она всегда была твоей. И я не мог этого вынести. Потому что сам давно потерял ту честность, с которой ты поёшь.

Он поднял глаза, и в его взгляде была боль, не показная, а настоящая, как трещина, которая проходит через сердце. Ева молчала, её дыхание стало чуть глубже, но она не прерывала его. Она слушала, как в детстве слушала мамины песни, каждой клеткой, чувствуя, что это важно.

— «Зеркала», это та песня, что родилась из моего прошлого, — продолжал Лукас, его голос стал тише, но каждая нота в нём звенела. — В старших классах я был безумно и слепо влюблен. Я жил ради неё, ради каждого её слова, взгляда. А потом она просто разбила всё. Сказала, что я был для неё игрой, удобной маской, пока она ждала кого-то «настоящего». Я стоял перед ней, а внутри всё рушилось, как будто кто-то выдернул из меня сердце и оставил пустоту. С тех пор я боялся. Боялся доверять, боялся чувствовать. Даже музыка стала для меня просто работой, неким способом держать всех на расстоянии.

Он сделал паузу, его пальцы сжались в кулаки, а потом медленно разжались. Лукас посмотрел на Еву, и в его глазах было что-то новое, не просто боль, но надежда, хрупкая, как солнечный луч на воде.

— Но ты, Ева, ты другая. Когда ты поёшь, это как будто ты открываешь дверь в свою душу. И я увидел это. Увидел и испугался, потому что захотел открыть свою. Но вместо этого оттолкнул тебя. И всё, что было после — травля, слова в соцсетях - это моя огромная вина. Я не остановил это. Я не защитил тебя. И я ненавижу себя за это. Прости меня.

Тишина, что наступила, была глубокой, звенящей, как после последнего аккорда. Озеро тихо плескалось у берега, а где-то вдалеке звучала мелодия уличного скрипача, вплетаясь в их молчание. Ева смотрела на Лукаса, и в её глазах отражалась буря: боль, страх, но и что-то ещё, что она сама боялась назвать.

Она сделала шаг назад, к самому краю сцены, и её взгляд устремился к озеру. Её пальцы сжали деревянный поручень, холодный и шершавый от времени. Когда она заговорила, её голос был тихим, но каждое слово падало, как камень в воду, оставляя круги.

— Ты говоришь о боли, Лукас, — начала Ева, и её голос дрожал, как лист на ветру, готовый сорваться. — А знаешь, каково это — расти, зная, что ты никому не нужна? Мой отец ушёл, даже не взглянув на меня. Мама рассказала об этом только раз. Я видела, как её глаза гасли, когда она говорила его имя. Мама осталась одна — с долгами, с ночными сменами, с ребёнком, которого не знала, как растить. Я видела её лишь несколько часов в неделю, Лукас. Но когда она была дома, мы садились на пол, она брала гитару и пела. Учила меня аккордам, учила держать пальцы, чтобы струны не резали кожу. Это были единственные моменты, когда я чувствовала, что я — не ошибка, что я — её дочь.

Ева замолчала, её взгляд блуждал по воде, но она видела не озеро, а те вечера, когда мамин голос был её единственным домом. Слёзы жгли глаза, и она не пыталась их сдержать.

— А потом пришла эпидемия, — продолжила она, её голос стал ниже, почти надломленный. — Мама ушла работать в больницу в красную зону, чтобы спасать других. Но себе она так и не помогла. Мама ушла за четыре месяца до моего шестнадцатилетия, и я осталась ждать её, считая дни, как будто это могло её вернуть. Но она не вернулась. Я даже не успела с ней толком попрощаться. Я начинала привыкать жить с этой дырой в сердце, как судьба меня снова ударила через полтора месяца. Умерла моя бабушка, она была единственным человеком, который знал, как держать меня, когда я разваливалась. И вдруг я осталась совсем одна. Конечно, рядом был дедушка, но он сам был тенью, сломленной двойным горем. Я тогда лежала на кровати, глядя в потолок, и думала, что проще уйти к ним: к маме, к бабушке. Потому что жить с этой пустотой было невыносимо. Я представляла, как просто закрываю глаза и больше не просыпаюсь. Но потом я подумала о дедушке. О том, как он сидит один в своей комнате, с её старыми фотографиями, с её гитарой, которую он не трогает. И я понимала, что не могу. Не могу оставить его одного, без единственной родной души. Я научилась жить с этой болью, Лукас. Научилась вставать, готовить ему еду, улыбаться, когда он спрашивал, всё ли у меня в порядке. Но эта боль... она никуда не уходит. Она живёт во мне, и иногда, в такие моменты, как сейчас, она вырывается, и я не знаю, как её остановить.

Её голос сорвался, слёзы текли по щекам, оставляя блестящие дорожки, которые сверкали в лучах солнца. Она сжала поручень так сильно, что костяшки побелели, но её взгляд оставался твёрдым, как будто она бросала вызов судьбе.

— Спустя четыре года я нашла гитару на чердаке и пошла на «Голос», потому что хотела доказать себе, что могу быть живой. Что я — не пустота. Но после той травли, после всех тех слов, что я — вор, что я — ничто, я – самозванка, я снова начала думать, что, может, они правы. Что я — ошибка, которая не заслуживает быть услышанной. Но находясь в вашей группе, я чувствую, что жива, даже если это больно. Даже если я снова упаду – я не хочу больше прятаться. Я хочу петь и хочу жить.

Лукас смотрел на неё, и в его груди что-то сжалось так сильно, что дышать стало трудно. Он видел её настоящую, без масок, без защиты. Её боль была зеркалом его собственной, и в этот момент он понял, что они оба раненые, но всё ещё живые. Он шагнул к ней, медленно, осторожно, и взял её за руку. Его пальцы были тёплыми, но дрожали, как будто он боялся, что она исчезнет.

— Ева, — его голос был хриплым, полным эмоций, которые он так долго держал взаперти. — Я не видел тебя и твоей боли. Я был слеп. Но сейчас я вижу. И я клянусь, я сделаю всё, чтобы ты больше никогда не чувствовала себя одинокой.

Лукас медленно поднял руку, его пальцы мягко коснулись её щеки, смахивая слёзы, которые всё ещё блестели на её коже. Он заправил прядь её волос за ухо, его прикосновение было таким нежным, что Ева невольно затаила дыхание. Их глаза встретились, и в этот момент весь мир — озеро, сцена, далёкая мелодия скрипача — исчез. Были только они двое, их раны и их надежда.

Лукас наклонился и поцеловал её. Этот поцелуй был как первый аккорд забытой мелодии, как первый луч солнца после долгой зимы. Он был мягким, трепетным, полным невысказанных обещаний. Для Евы это был первый поцелуй в её жизни — момент, когда её сердце, так долго запертое, распахнулось навстречу миру. Она чувствовала тепло его губ, его дыхание, и в этом прикосновении была вся её боль, вся её надежда, вся её хрупкая вера в то, что она достойна быть рядом с кем-то. Для Лукаса этот поцелуй был пробуждением. Не той юношеской влюблённости, полной слепого восторга, а чего-то нового, глубокого, неизведанного. Это было чувство, которое не требовало масок, которое принимало его со всеми его шрамами. Его сердце, давно закованное в броню, дрогнуло, и он почувствовал, как оно оживает.

Когда они отстранились, их дыхание смешалось, а пальцы всё ещё переплетались. Ева смотрела на него, её ресницы дрожали, а на губах застыла слабая, почти робкая улыбка. Лукас не отпускал её руку, его взгляд был полон света.

— Ева, — прошептал он, — я обещаю: ты больше никогда не будешь плакать. Не из-за меня, не из-за этого жестокого мира. Я всегда буду рядом.

Ева кивнула, её голос был едва слышен:

— Сегодня крайний день, когда я должна дать вам ответ. Я согласна выступить с вами на Евровидении. Но только если я буду собой. Не тенью, не декорацией.

Лукас улыбнулся, и в этой улыбке была вся его душа — раненая, но живая.

— Ты всегда будешь собой, — сказал он. — Я не позволю иначе.

Ева сидела на краю старой сцены, её плечо касалось плеча Лукаса, и это прикосновение было как якорь, удерживающий её в этом мире. Озеро перед ними тихо дышало, его поверхность отражала яркий свет мартовского солнца, дробясь на тысячи искр, словно россыпь алмазов. Ветер, мягкий и прохладный, нёс с собой запах влажной земли и молодой травы, а где-то вдалеке, за деревьями парка Вингис, звучала одинокая мелодия уличного скрипача, тонкая, но пронзительная, как нить, связывающая их с городом. Ева смотрела на воду, и в её глазах отражались не только солнечные блики, но и что-то глубже, та хрупкая искра, которая зажглась в ней впервые за долгие годы.

— Это место... — Ева заговорила тихо, её голос был как шёпот ветра, но в нём звенела сила, — оно как сердце города. Когда всё станет слишком тяжёлым, мы вернёмся сюда. Ты и я. И будем помнить, что мы всё ещё живы.

Лукас повернул голову, его взгляд, тёплый и глубокий, остановился на ней. В его глазах отражалась не только сцена, озеро, солнечный свет, но и она сама — такая, какой он видел её: раненая, но не сломленная. Он не ответил сразу, лишь слегка сжал её руку, словно боясь, что слова могут разрушить хрупкость момента.

— Всегда, Ева, — сказал он, и в этом слове была не просто клятва, а обещание, выкованное из его собственных шрамов. — Где бы мы ни были, это место останется нашим началом.

Ева слегка улыбнулась, её пальцы всё ещё переплетались с его. Она посмотрела на конверт с подсказкой, лежащий рядом, и её голос стал чуть живее, возвращаясь к реальности квеста.

— Нам, наверное, стоит найти следующий ключ, — сказала она, слегка прищурившись от солнца. — Если мы не дойдём до финиша, Виктория нас не простит.

Лукас рассмеялся, его смех был лёгким, как ветер над озером, но в нём чувствовалась новая теплота. Он наклонился ближе, его глаза блестели озорством и чем-то ещё, чему он пока не дал имени.

— Давай не пойдём ничего искать, — сказал он, его голос стал мягче, но в нём была искренняя убеждённость. — Самый важный ключ, к твоему сердцу, я уже нашёл. А остальное пусть ищет Яунас.

Ева фыркнула, но её щёки слегка порозовели, и она покачала головой, скрывая улыбку.

— Ты невыносим, — пробормотала она, но её голос был тёплым, как солнечный луч.

В этот миг, под ярким мартовским солнцем Вильнюса, их прошлое, боль, страхи, потери, сплелось в мелодию, что звучало тише слов, но громче любой бури. Это не было концом их ран или страхов, но началом чего-то нового — пути, где они могли идти рядом, не боясь упасть. Озеро шептало, скрипка пела, а их сердца, всё ещё хрупкие, бились в унисон, словно город сам благословил их на этот первый шаг.
_____________________________
вчера редактировала финал, посетила муза. Но пока мы еще идем к нему. Поэтому заранее запасайтесь платочками, предупреждаю сразу:)