Где гаснут аккорды

Город спал, укутанный холодной мартовской ночью. Улицы Вильнюса, блестящие от недавнего дождя, отражали свет редких фонарей, дробя его в лужах, словно осколки звезд. Где-то вдали глухо стучал трамвай, как сердце города, бьющееся в такт шагам Евы. Она шла быстро, сжимая ремешок рюкзака, ее дыхание сливалось с влажным воздухом, превращаясь в легкие облачка пара. Второй этаж старой фабрики, переделанной под студию, светился тусклым жёлтым светом, как маяк, зовущий в неизвестность. Ева не знала, чего ожидать. Внутри не было ни гнева, ни обиды, только странная, почти болезненная тишина, сжимающая грудь, будто предчувствие чего-то неизбежного.

Скрипучая деревянная лестница пахла сыростью и старым деревом, смешанным с едва уловимым ароматом пролитого кофе, застывшего в кружке на подоконнике. Ночная репетиция. Кто вообще репетирует в одиннадцать часов вечера? Ева толкнула приоткрытую дверь студии, и ее встретил гул голосов, ритмичные щелчки метронома и легкий скрежет гитарных струн. Свет голых лампочек отражался от облупленных стен, покрытых потрескавшейся краской, создавая ощущение, будто время здесь остановилось. В комнате царила напряжённая, почти осязаемая атмосфера — смесь усталости, нервов и ожидания.

Йокубас, барабанщик, разминал запястья, его движения были резкими, как у бойца перед рингом. В его глазах мелькала настороженность, словно он оценивал каждого, кто входил в эту комнату. Аланас, гитарист, стоял у окна, щёлкая зажигалкой, его нога отбивала нервный ритм, а пальцы лениво перебирали струны, выдавая случайные аккорды, которые звучали неуверенно, почти фальшиво. Технический продюсер, сливаясь с пультом, казался частью оборудования — неподвижный, сосредоточенный, с наушниками, сползшими на шею. А в углу стоял Лукас. Он прислонился плечом к стене, что-то отмечая на планшете, его лицо в тусклом свете выглядело усталым, но сосредоточенным, с едва заметной тенью щетины на подбородке.

Ева шагнула внутрь, и все обернулись почти одновременно. Их взгляды ощупали ее с ног до головы, и она почувствовала себя чужой, как человек, которого вызвали на экзамен без подготовки. Пульс ускорился, но она выпрямилась, стараясь не показать, как её ладони покрываются холодным потом.

— Привет, — Лукас поднял голову первым и коротко кивнул, его голос был спокойным, но тёплым. — Ты вовремя.

— Ну, хоть кто-то, — буркнул Йокубас, не отрываясь от настройки барабанов. Его тон был холодным, с легкой насмешкой, как будто он уже решил, что Ева здесь лишняя. — Давай, не тяни, покажи, что можешь.

Ева стиснула зубы, но промолчала. Она взяла гитару, прошла к микрофону, стараясь не встречаться ни с кем взглядом. Ее руки слегка дрожали, и она сжала их в кулаки, чтобы скрыть волнение. Пространство вокруг казалось слишком тесным, стены словно давили, а воздух был пропитан напряжением.

— Почему мы репетируем ночью? — спросила она, чтобы разбить тяжёлую тишину. Ее голос прозвучал тише, чем она хотела, но достаточно твёрдо, чтобы не выдать внутреннюю бурю.

Лукас оторвался от планшета и посмотрел на неё. Его взгляд был спокойным, но в нем мелькнуло что-то глубокое, почти личное, как будто он видел больше, чем она готова была показать.

— Потому что ночь — это время, когда мы настоящие, — ответил он, словно это было очевидно. — День врет. Шум, суета, все притворяются. А в темноте всё звучит честно. Ты слышишь себя и других. Для Евровидения это важно — там не про блеск, а про правду.

— Честно? — Ева приподняла бровь, не удержавшись от лёгкой иронии. — Это что, теперь каждую ночь так? Я думала, музыка — это про вдохновение, а не про ночные смены.

Аланас хмыкнул, не отводя взгляда от окна. Его пальцы замерли на струнах, и он повернулся к ней, прищурившись.

— Вдохновение? — переспросил он с сарказмом. — Это для тех, кто в кафе с гитарой бренчит. А у нас Евровидение впереди. Если хочешь туда, привыкай. Ночь — это когда мы не притворяемся, как сказал Лукас. И ты тоже не притворяйся.

— Я и не притворяюсь, — ответила Ева, её голос стал тверже.

Йокубас фыркнул, но в его глазах мелькнула искра интереса, словно он ждал, что Ева даст отпор.
Лукас кивнул кому-то за пультом, и звук пошел. Первая нота прозрачная, почти неуловимая. Вступил бит, затем гитара. Всё было выстроено, сбалансировано, но что-то не сходилось. Ева вдохнула, сосредоточилась и начала петь. Ее голос был чистым, но Йокубас торопил темп, его палочки били по барабанам резче, чем нужно, а Аланас, казалось, нарочно фальшивил, выдавая аккорды, которые царапали слух.

— Стоп! — Йокубас резко ударил по тарелке, и музыка оборвалась. — Это что, серьёзно? Ты нас вообще слышишь? Или поешь в своем собственном мире?

Ева сжала губы, щеки запылали. Она хотела ответить, но Аланас, не отводя взгляда от окна, добавил:

— У нас нет времени на это. Евровидение — не место для экспериментов. Если не можешь вписаться, скажи сразу, не будем тратить ночь.

— Я могу вписаться, — Ева выпалила, ее голос дрожал от сдерживаемого гнева. — Но это вы играете, как будто специально хотите меня утопить. Йокубас, ты гонишь темп, как будто мы на марафоне, а ты, Аланас, фальшивишь так, что уши вянут. Может, начнете попадать в ноты, прежде чем на меня набрасываться?

Аланас наконец повернулся, его брови взлетели вверх. Он медленно положил гитару на стул и скрестил руки, глядя на Еву с насмешливой улыбкой.

— Ого, — протянул он, его голос сочился сарказмом. — Ты такая боевая, а где же эта искра была, когда ты только к нам пришла? Думал, ты будешь тихо сидеть в уголке, а тут целая буря. Может, ты и правда готова для Евровидения?

Ева почувствовала, как кровь прилила к лицу. Его слова задели, но не так, как она ожидала, в них была не только насмешка, но и что-то похожее на интерес.

— Если бы вы играли, как для Евровидения, а не как на разогреве в подвале, я бы уже показала, на что способна, — отрезала она, глядя Аланасу прямо в глаза. — Давайте попробуем еще раз, но теперь как команда, а не как сборище эгоистов.

Йокубас громко усмехнулся, откидываясь на стуле. Его лицо смягчилось, и он посмотрел на Еву с чем-то похожим на уважение.

— Ладно, буря, — сказал он, ухмыляясь. — Давай еще раз. Но держи ритм, не отставай.

— Хватит, — голос Лукаса разрезал комнату, как холодный ветер. Он подошел ближе, не торопясь, но решительно. В его движении не было гнева, только твердость и странное напряжение, которое Ева не могла объяснить. — Вы оба хороши. Аланас, если твои аккорды звучат, как кошачий оркестр, не удивляйся, что всё сбивается. А ты, Йокубас, не гони темп, как будто мы на гонках. Мы ее не слышим не потому, что она не тянет. Мы сами не настроены на нее.

Ева замерла. Его слова пронзили ее сильнее, чем любая критика. Он заступался? Лукас, который пару месяцев назад топтал ее, смотрел на нее с легким недоверием, словно сомневался, что она справится?

— Ты серьёзно? — Йокубас скривился, скрестив руки. — Мы тут все стараемся, а ты ее защищаешь? Что за поворот?

— Да, — Лукас посмотрел ему прямо в глаза, его голос был твёрд, как сталь. — Я знаю, что делаю. Она звучит. Просто вы слишком заняты своими эго, чтобы это услышать.

Он повернулся к Еве. Его взгляд смягчился, голос стал тише, почти интимным, но уверенным:

— Ева, послушай. Ты можешь. Правда. Просто не бойся. Слушай нас, не как врагов. Как будто мы — твоя музыка. Всё, что ты чувствуешь — отдай ей. И всё получится.

Он положил ладонь ей на плечо. Коротко. Без давления. Как будто касался не тела, а её беспокойства. Ева кивнула, не находя слов. Только странное, ломкое ощущение: он верит в неё. По-настоящему. Несмотря на всё.

Она закрыла глаза. Музыка началась снова.
И в этот раз всё было иначе. Ее голос пошел свободно, тепло, точно, тонко. Без борьбы. Каждая нота, каждый вздох не как обязательство, а как признание. Ева больше не доказывала, она просто была. Инструменты вступали с ней мягко, точно. Гитара поддерживала акценты, барабан струился, как вода. В какой-то момент голос Лукаса вплелся в её — не слился, нет, они оставались разными, но шли рядом. Не мешая, не давя. Просто вместе.
Когда песня закончилась, наступила тишина. Даже шум мониторов, казалось, притих.

— Вот теперь это было оно, — произнес Аланас, впервые оторвавшись от окна. Его голос звучал удивлённо, но без сарказма. Он посмотрел на Еву и добавил: — Ладно, ты реально можешь. Но не расслабляйся, буря.

Йокубас молчал, только выдохнул и отвернулся, словно не хотел, чтобы кто-то увидел выражение его лица. Но в его молчании было что-то новое, не раздражение, а признание.

Ева не улыбнулась. Но внутри что-то стало легче. Как будто больше не нужно было держать оборону.
Репетиция затянулась до поздней ночи. Небо за окнами приобрело хмурый вид, окрашиваясь в черный оттенок, а в студии пахло кофе и усталостью. Музыка, наконец, зазвучала так, как должна была. Аланас больше не фальшивил, Йокубас перестал гнать темп, а Ева пела так, словно каждая нота была её собственным дыханием. Когда они закончили, в комнате повисла лёгкая, почти осязаемая эйфория. Кто-то хлопнул в ладоши, кто-то устало рассмеялся. Аланас, натягивая куртку, прижимал гитару к груди, как щит.

— Такси кто-то вызывал? — спросил он, обращаясь в пустоту.

— Я пешком, — буркнул Йокубас, кивая Еве. — Уже лучше звучим, кстати. Не подведи нас.

Ева ответила коротким кивком, не в силах подобрать слов. Её мысли всё ещё кружились в вихре, как эта ночь, начавшаяся с напряжённых колкостей, превратилась в нечто почти настоящее, живое.

Остальные постепенно расходились. Последним из студии вышел Лукас. Он мягко отключил свет и аккуратно захлопнул дверь с электронным замком, звук которого эхом отозвался в пустом коридоре.

Ева осталась стоять на тротуаре, погружённая в тишину и прохладу ночи. Воздух был влажным, пропитанным запахом мокрого асфальта. Она не хотела сразу возвращаться домой, где царила другая тишина — слишком упорядоченная, слишком строгая. Сейчас в ней самой всё бурлило и переливалось, как мелодия, которая ещё не закончилась.

Она пошла наугад, вдоль улицы, через узкие переулки Старого города. Закрытые кофейные киоски с отпечатками рук на стеклах, стены с яркими граффити, которые казались ночными голосами города, башни, вырастающие из темноты, словно призраки, всё это сливалось в странный, почти магический пейзаж. В окнах домов мерцали случайные огоньки, кто-то ещё не спал. Хруст песка под её ботинками казался громче обычного, словно каждое движение оживляло этот тихий мир.

Мысли бежали вперёд, сталкиваясь и путая её сознание. Что я здесь делаю? Почему вообще согласилась? Почему снова открыла дверь этому — музыке, людям, эмоциям? Страх, что всё это может рухнуть, сжимал сердце, как холодная рука.

Вдруг за спиной послышались шаги. Сначала Ева не обратила внимания — поздний прохожий, наверное. Но звук не исчезал. Шаги шли с той же скоростью, ровно, будто кто-то специально не отставал, но и не приближался. Её сердце сжалось, ком подступил к горлу. Она ускорила шаг, и шаги тоже ускорились. Руки покрылись холодным потом, дыхание сбилось. Она свернула на соседнюю улицу, где фонари горели ярче, но это не помогло, в ушах застучал глухой гул.

— Ева?

Голос прозвучал неожиданно: спокойный, ровный, без угрозы. Напротив, почти заботливо. Она резко обернулась, чуть не споткнувшись о бордюр.

Лукас стоял в пяти метрах, не приближаясь, словно уважая её пространство. Его фигура в тусклом свете фонаря казалась чуть размытой, но глаза были ясными, внимательными, с едва уловимой теплотой. Он засунул руки в карманы куртки, слегка наклонив голову, и в его движении было что-то нерешительное, почти уязвимое.

— Прости, — добавил Лукас тихо, его голос был мягким, как ночной ветер. — Не хотел тебя напугать. Просто увидел, что ты одна в такое время.

Ева сделала шаг назад, пытаясь скрыть дрожь в пальцах. Её голос дрожал сильнее, чем она хотела:

— Ты следил?

— Нет, — он покачал головой, и в его улыбке мелькнула лёгкая неловкость. — Просто вышел через пару минут после тебя и увидел, что ты идёшь в такую ночь одна. Это не самый безопасный маршрут в Вильнюсе. Подумал, может, пройтись рядом, чтобы ты не чувствовала себя, ну, знаешь, неуютно.

Ева молчала, её глаза не встречались с его. Внутри поднялась буря сомнений: Зачем он это делает? Почему вдруг так добр? Она вспомнила его настороженный взгляд, его колкие замечания. Но сейчас в его голосе не было ни тени той холодности. Только тепло. И что-то ещё, чего она не могла разобрать.

— Если не хочешь, скажи, — мягко добавил он, словно читая её мысли. — Я пойму. Но тогда мне придется вызвать тебе такси.

Ева молчала, но где-то глубоко внутри что-то дрогнуло. Почему-то она кивнула, едва заметно.

— Ладно, — сказала она тихо, её голос был почти шёпотом. — Идём.

Они пошли рядом, не слишком близко. Между ними был метр или чуть больше, та невидимая граница, которую никто из них не хотел нарушать. Улицы Вильнюса, освещённые редкими фонарями, казались бесконечными. Камни мостовой блестели от влаги, отражая свет, а воздух был пропитан запахом дождя и ранней весны. Где-то вдали залаяла собака, и звук эхом разнёсся по пустым переулкам.

— Знаешь, — начал Лукас спустя пару минут, его голос был мягким, но в нём чувствовалась искренняя задумчивость, — когда мы только создавали Katarsis, мы сами не верили, что что-то выйдет. Всё казалось случайным: кто-то слишком громкий, кто-то неуверенный, кто-то вечно опаздывал. Я, например, был тем, кто вечно спорил. Но однажды ночью мы собрались, как сегодня, и что-то щёлкнуло. Первый аккорд, первый взгляд, первый настоящий звук. И мы поняли, что это оно.

Ева смотрела на свои ботинки, медленно ступающие по мостовой. Её пальцы всё ещё сжимали ремешок рюкзака, но уже не так сильно.

— Почему ты мне это рассказываешь? — спросила она тихо, её голос дрожал от усталости и чего-то ещё, что она не могла назвать.

Лукас улыбнулся уголками губ, чуть устало, но искренне.

— Потому что сегодня ты это сделала. Ты стала частью этого. Мы все это почувствовали. Даже Аланас, хотя он никогда не признает, — он усмехнулся, и в его голосе мелькнула лёгкая насмешка. — Ты была настоящей. Как будто ты всегда была с нами.

Ева молчала, глядя на тёмные окна домов. Её сердце колотилось так сильно, что она боялась, что он это услышит.

— Я не знаю, готова ли я к этому, — сказала она наконец, её голос был почти шёпотом. — Евровидение, сцена, всё это слишком. А если я не справлюсь?

Лукас остановился, повернувшись к ней. Его взгляд был тёплым, но твёрдым, как будто он видел в ней больше, чем она сама.

— Ты справишься, — сказал он просто. — Потому что ты уже сделала первый шаг. Сегодня ты пела не для нас, не для Евровидения. В первую очередь ты пела для себя. И это было... — он замялся, подбирая слово, — сильно. Это было так, словно ты открыла дверь, к которой боялась подойти.

Ева посмотрела на него, и её сердце сжалось. Его слова были как мост через пропасть, которую она сама построила внутри себя. Она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле.

— Я не знаю, как тебе верить, — сказала она наконец, её голос дрожал. — Ты так просто это говоришь, как будто всё легко.

— Это не легко, — ответил Лукас, и в его улыбке мелькнула лёгкая грусть. — Но я вижу, что ты можешь. И я хочу, чтобы ты это тоже увидела. Не сейчас, может, позже. Просто дай себе шанс.

Они пошли дальше, погружённые в молчание. Улицы становились всё более знакомыми, и вскоре впереди показался старый дом, где Ева снимала квартиру. Его тяжелая деревянная дверь, покрытая трещинами времени, казались частью другого мира, тёплого, но далёкого.

— Это здесь? — спросил Лукас, остановившись. Его голос был мягким, почти нерешительным, как будто он боялся нарушить хрупкий момент.

Ева кивнула и посмотрела на него, и в тусклом свете фонаря его лицо показалось ей странно уязвимым, не строгий лидер группы, не тот, которого она знала на проекте, а просто человек, который, кажется, сам не до конца понимал, почему стоит здесь, под её домом, в четыре утра.

Лукас замер, словно не знал, что сказать дальше. Затем медленно поднял руку и осторожно коснулся её плеча. Касание было почти невесомым — тёплым, уязвимым, словно он боялся сломать что-то хрупкое, что только-только начало зарождаться между ними.

— Спасибо, — тихо произнесла Ева, её голос дрожал, но она старалась сохранить спокойствие. — Мне пора.

Она отвернулась, поднялась по ступенькам и кодом открыла тяжёлую деревянную дверь. Только войдя в тёмный подъезд и услышав, как дверь с мягким скрипом закрылась за ней, она позволила себе остановиться. Ева прислонилась к холодной, шершавой стене, её дыхание было неровным, а сердце колотилось так сильно, что казалось, оно вот-вот разорвёт грудную клетку. Она закрыла глаза, и мир вокруг сжался до этого узкого пространства, пропахшего старым деревом и сыростью, где её чувства вдруг обрели голос.

Внутри всё пылало, как будто мелодия, начавшаяся тихо, взорвалась аккордами, которые она не могла ни контролировать, ни понять. Его касание всё ещё горело на её плече, как эхо, которое не хочет затихать, как нота, что звучит дольше, чем должна. Её пальцы дрожали, а в груди росло странное, почти болезненное тепло, не просто тепло, а поток, который нёс её куда-то, где страх смешивался с надеждой, а сомнения растворялись в чём-то большем. Это было как первая искра, вспыхнувшая в темноте, хрупкая, но такая яркая, что её свет отражался в каждом уголке её души. Ева чувствовала себя уязвимой, но живой, как будто в этой ночи оставила след, который уже не сотрётся. Это пугало, но в этом страхе было что-то притягательное, как обещание новой мелодии, которая ещё не написана, но уже звучит где-то на краю сознания. Она не знала, что это: доверие, надежда или что-то большее, но оно было как дыхание, которое она не могла остановить. Её сердце пело, и впервые за долгое время она не хотела его заглушить.

Лукас всё ещё стоял у дверей, неподвижный, его силуэт едва различим в тусклом свете фонаря. Он смотрел туда, где исчезла Ева, и в его груди шевельнулось что-то новое, незнакомое. Это было не просто уважение к её голосу, не просто признание её таланта. Это было как аккорд, который он не ожидал услышать, но который теперь звучал в нём, мягко, но настойчиво. Его пальцы всё ещё хранили тепло её плеча, и он невольно сжал их, словно пытаясь удержать этот момент. Он не знал, что это: забота, инстинкт или что-то, что пока не имело имени. Но в его глазах, устремлённых на закрытую дверь, мелькнула искра, такая же хрупкая, как у Евы, но уже готовая разгореться. Ночь молчала, но между ними уже звучала мелодия, тонкая, неуловимая, но живая, как дыхание, обещающее перемены.