Где гаснут аккорды

Дождь барабанил по окнам старой вильнюсской квартиры, словно пытался пробиться внутрь к теплу и свету. В комнате пахло свежесваренным кофе, ванильными свечами и лёгкой сыростью — неизменным спутником холодной столицы. Ева сидела на потёртом диване, поджав ноги и нервно теребя край серого свитера, который она надела, не задумываясь, просто чтобы согреться. Свет от старой лампы с абажуром в стиле ретро мягко падал на стены, покрытые выцветшими обоями, создавая уют, который казался хрупким, как тонкое стекло. Напротив, на широком кресле, расположились Анна и её жених Николас. Анна, с растрёпанными каштановыми локонами, подтянула колени к груди, а Николас лениво перебирал струны гитары, извлекая случайные аккорды, которые растворялись в шуме дождя.

— Ну, Ева, не тяни, — Анна наклонилась вперёд, её карие глаза искрились любопытством, но в них мелькала и тревога, словно она чувствовала, что за рассказом Евы кроется нечто большее. — Как прошёл кастинг? Ты вернулась, будто из тебя выжали все силы.

Ева глубоко вздохнула, её взгляд упал на чашку с остывшим чаем, стоявшую на низком деревянном столике. Поверхность напитка отражала тусклый свет лампы, и в этом отражении она видела свои собственные сомнения, такие зыбкие, как тени. Её сердце сжалось, словно кто-то незаметно стянул его в тугой узел.

— Это был не совсем кастинг, — начала она, её голос дрожал, словно боялся быть услышанным. Она помедлила, подбирая слова, будто каждое из них могло обрушить хрупкое равновесие. — Больше разговор. Они ищут бэк-вокал для группы Katarsis. Для Евровидения.

Николас перестал играть, его пальцы замерли на струнах. Он поднял голову, и его тёмные волосы упали на лоб, но он не стал их отбрасывать. Его брови взлетели вверх, а в глазах мелькнуло удивление, смешанное с чем-то вроде восхищения.

— Katarsis? Серьёзно? — сказал он, отложив гитару на подлокотник. Его голос был лёгким, но в нём чувствовалась искренняя заинтересованность. — Ева, это же те ребята, которые сейчас рвут наши чарты. Это твой билет в большое будущее.

Ева хмыкнула, но её смех был сухим, почти горьким. Она посмотрела в окно, где дождь размазывал очертания старых домов Вильнюса, превращая их в акварельный набросок. Её пальцы сильнее сжали свитер, и она почувствовала, как ногти впиваются в ладони, оставляя едва заметные следы.

— Билет? — переспросила она, и в её голосе скользнула тень сарказма. — Там был Лукас.

Тишина повисла в комнате, тяжёлая, как мокрое пальто. Анна выпрямилась, её расслабленная поза сменилась на напряжённую, почти защитную. Она знала эту историю, знала, что Лукас — это не просто имя для Евы. Это эхо старой боли, которая до сих пор отзывалась в Еве, как плохо зажившая рана, ноющая при каждом прикосновении.

— Лукас? Тот самый Лукас? — уточнила Анна, её голос стал тише, словно она боялась, что одно неверное слово разобьёт хрупкое равновесие. — Который...

Ева кивнула, не поднимая глаз. Её мысли унеслись назад, к тем дням, когда её жизнь превратилась в мишень. Проект «Голос» был её мечтой, её шансом доказать, что она достойна сцены. Она пела, вкладывая в каждую ноту всю себя, но один комментарий Лукаса, брошенный в запале, перевернул всё. Он не был злым, не был намеренно жестоким, просто импульсивным, как всегда. Но его слова, сказанные перед камерами, подхватили соцсети, и началась травля. Её голос, её талант, её саму разбирали на части в комментариях, в постах, в шепотках за кулисами. Она помнила ночи, когда сидела в темноте, прокручивая в голове каждое слово, каждый взгляд, спрашивая себя, стоило ли вообще идти на этот проект.

— Да, тот самый, — наконец ответила Ева, и её голос был ровным, но внутри всё кипело. Горечь, страх, гнев — всё смешалось в тугой ком, который она не могла проглотить. — И, похоже, это он предложил мою кандидатуру.

Николас присвистнул, откинувшись назад. Его пальцы снова коснулись струн, но он не стал играть, просто держал гитару, как будто она помогала ему думать.

— Серьёзно? Это что, он теперь твой спаситель? — его тон был лёгким, но Ева уловила в нём намёк на сарказм. — Хочет загладить вину, да? Или просто знает, что без твоего голоса их шоу не вытянет?

— Не спаситель, — отрезала Ева, её голос стал резче, чем она хотела. Она посмотрела на Николаса, и её светлые глаза вспыхнули, как искры. — Я вообще не уверена, что это его идея. Может, их продюсер решил, что это будет отличный пиар. "Бывшие враги воссоединяются на сцене". Звучит как дешёвая драма для социальных сетей.

Анна наклонилась ближе, её рука легла на плечо Евы, мягко, но настойчиво. Её прикосновение было тёплым, и Ева вдруг поняла, как сильно ей нужно это тепло, эта поддержка, которая не требовала слов.

— Ева, подожди, — сказала Анна, её голос был мягким, но в нём чувствовалась сила. — Ты же не знаешь, что там на самом деле. Может, он правда хочет исправить всё? Ты разговаривала с ним?

Ева покачала головой, её пальцы перестали теребить свитер и теперь нервно крутили старый браслет на запястье, потёртый, кожаный, подаренный бабушкой ещё в детстве. Этот браслет был её талисманом, напоминанием о временах, когда петь было просто радостью, а не борьбой.

— Он был не такой, как раньше, — сказала она, и её голос стал тише, почти задумчивым. Она вспомнила Лукаса на кастинге: его плечи, чуть ссутуленные, его взгляд, не дерзкий, не самоуверенный, а какой-то уязвимый. — Не тот наглый Лукас, который всегда знал, что сказать на «Голосе». Он смотрел на меня, как будто боялся, что я его ударю или убегу. И, знаешь, я правда хотела. Хотела сказать ему всё, что думаю, хотела напомнить, каково это — когда тебя разрывают на куски из-за одного его слова. Но перед проигрышем песни, он сказал, что «наша мелодия ещё не допета». Я ждала каких-то извинений, но он молчал. Я ушла.

Анна прищурилась, её губы тронула лёгкая улыбка, но в глазах была осторожность, как будто она боялась спугнуть Еву.

— Не допета? — переспросила она, и её голос стал теплее, почти игривым. — Это что, его способ извиниться? Поэтично, ничего не скажешь.

Ева пожала плечами, но её лицо смягчилось. Она вспомнила, как Лукас смотрел на неё не с вызовом, не с привычной самоуверенностью, а с чем-то, что она не могла до конца понять. Как будто он сам не знал, как быть в этой ситуации. Это сбивало её с толку. Она привыкла видеть в нём врага, но тот Лукас, что стоял перед ней, был другим. Или ей просто хотелось в это верить?

— Не знаю, — тихо сказала она, её взгляд снова упал на чашку. — Может, это просто слова. Может, он играет в какую-то игру. Но я не могу перестать думать об этом. А если он правда хочет что-то исправить? А если это мой шанс? Не для него, не для них. Для меня.

Николас откинулся назад, его пальцы пробежались по струнам, извлекая короткий, задумчивый аккорд.

— Или он просто знает, что твой голос — это их билет на Евровидение, — сказал он, и его голос был лёгким, но в нём чувствовалась правда. — Ева, твой голос — это оружие. Он был бы идиотом, если бы не захотел тебя видеть в команде.

Ева бросила на него взгляд, в котором смешались раздражение и невольная улыбка. Она знала, что он прав. Её голос всегда был её силой и её проклятьем. Он выделял её, заставлял людей слушать, но после «Голоса» он стал мишенью. Она до сих пор помнила, каково это читать комментарии, где ее втаптывают в грязь, и всё из-за одного импульсивного замечания Лукаса.

— Может, и так, — тихо сказала Ева, её голос был почти шёпотом. — Но я всё равно думаю, стоит ли попробовать. А вдруг это мой шанс?

Анна сжала её плечо сильнее, её глаза светились теплом и уверенностью.

— Ева, ты не обязана решать прямо сейчас, — сказала она, и её голос был твёрдым, как рука, которая не даёт упасть. — Но, если ты откажешься, не пожалеешь ли потом? Не будешь ли думать, что могла бы попробовать? Что могла бы снова петь?

Ева открыла было рот, чтобы ответить, но её прервал звук уведомления. Телефон, лежавший на столе, мигнул, экран осветился. Она нехотя взяла его, ожидая увидеть очередную рекламу или напоминание из приложения, которое она давно не открывала. Но имя отправителя заставило её замереть: Яунас М., менеджмент Katarsis.

«Добрый день, Ева. Завтра, 10:00, на студии. Хотим обсудить твой возможный вклад в проект. Подтверди, пожалуйста, если ты согласна.»

Она прочитала сообщение дважды, её сердце билось быстрее, чем ей хотелось бы. Страх и надежда боролись внутри, как два аккорда, которые не могли звучать вместе. Она чувствовала взгляды Анны и Николаса, чувствовала, как воздух в комнате стал гуще, тяжелее.

— Кто это? — спросил Николас, наклоняясь вперёд, его любопытство вспыхнуло, как искра.

— Яунас. Их продюсер, — ответила Ева, не отрывая глаз от экрана. Её голос был ровным, но внутри всё дрожало. — Зовёт завтра в студию.

Анна ахнула, её глаза загорелись, как будто она уже видела Еву на сцене.

— Ева, это же знак! — воскликнула она, её голос звенел от восторга. — Ты должна пойти! Это твой шанс!

— Должна? — Ева посмотрела на подругу, и её голос стал резче, чем она ожидала. В нём скользнула тень сарказма, но за ним прятался страх. — А если я снова окажусь в центре какого-нибудь скандала? Или если Лукас опять всё испортит? Если я сама всё испорчу?

Николас медленно кивнул, его пальцы пробежались по струнам, извлекая низкий, задумчивый аккорд, который повис в воздухе.

— А если нет? — сказал он, и его голос был спокойным, но твёрдым. — Если это твой момент? Ты же сама сказала — для тебя, а не для него. Ева, ты пела всю жизнь. Ты не можешь просто взять и перестать.

Дождь за окном усилился, его ритм отдавался в её висках, как метроном. Она знала, что они правы. Знала, что этот страх не её, а эхо прошлого. Но знала и то, как больно бывает доверять. Как легко всё может рухнуть. И всё же где-то глубоко внутри теплилась искра. Надежда. Та самая, что заставляла её петь даже после всех поражений, даже после всех ночей, когда она думала, что её голос больше никому не нужен.

Она снова посмотрела на телефон, её большой палец замер над экраном. Её грудь сжалась, но она набрала короткий ответ, прежде чем успела передумать: «Я приду.»

***
Утро следующего дня встретило её холодным ветром и серым небом, которое висело над Вильнюсом, как тяжёлое одеяло. Студия выглядела скромнее, чем она видела ее в прошлый раз: старое здание с облупившейся краской, зажатое между уютной кофейней и букинистическим магазином. Но внутри всё дышало музыкой. Пахло полированным деревом, свежесваренным кофе и лёгким напряжением — тем самым, которое всегда витает там, где рождается что-то новое. Микрофоны стояли, как часовые, кабели змеились по полу, а пульт управления светился, словно сердце студии.

Яунас ждал её в небольшой комнате, заваленной оборудованием: усилителями, клавишами, спутанными проводами. Он встал, когда она вошла, его серый пиджак был безупречным, но улыбка тёплой, ненавязчивой. Лукаса не было. Ева почувствовала облегчение, но за ним тут же последовало странное разочарование, как недопетая нота, которая оставляет после себя тишину.

— Ева, рад, что ты пришла, — сказал Яунас, указывая на стул. — Ничего официального. Просто разговор.

Она села, сложив руки на коленях, чтобы скрыть лёгкую дрожь. Её взгляд скользнул по комнате, задержался на старом микрофоне в углу, на потёртом гитарном чехле. Всё здесь дышало историей — не её, но чей-то ещё. И она вдруг почувствовала себя чужой, как будто вторглась в чужую жизнь.

— Где Лукас? — спросила Ева, не удержавшись. Её голос был ровным, но сердце билось так громко, что она боялась, что Яунас это услышит.

Яунас покачал головой, его взгляд был спокойным, но внимательным, как у человека, который привык читать людей.

— Он решил, что так будет лучше, — ответил он. — Без давления. Он хочет, чтобы ты сама приняла решение.

Ева хмыкнула, её губы дрогнули в скептической усмешке. Без давления? Лукас был воплощением давления — ураганом, который мог снести всё на своём пути. Но Яунас уже двигался дальше, доставая планшет и поворачивая его к ней.

— Это демо, — сказал он. — Песня называется «Tavo akys», с которой они будут выступать на Евровидении. Лукас адаптировал её под твой голос.

Он нажал на кнопку, и комнату наполнили звуки. Сначала мягкий перебор гитары, осторожный, почти робкий. Затем голос Лукаса, хриплый, уязвимый, совсем не похожий на того самоуверенного парня, которого она знала.

Tuščios kalbos tik didina ugnį...

Ева замерла. Песня была не просто красивой — она была её. Каждое слово, каждый аккорд словно отражали её боль, её сомнения, её надежду. Это была не песня о любви или прощении. Это была песня о том, как двое людей могут случайно сломать друг друга и остаться в этом. О тишине, которая приходит после разрушения, и о том, как трудно, но необходимо начать заново. Это была их история, её и Лукаса, сплетённая из ошибок, вины и чего-то, что они оба боялись назвать.

Когда музыка стихла, тишина стала почти осязаемой. Ева сидела неподвижно, её пальцы впивались в ткань джинсов, но лицо оставалось спокойным, как маска. Только её глаза выдали её, в них блестели слёзы, которые она не позволила пролиться.

— Он написал это для меня? — спросила Ева, её голос был едва слышен, как шёпот ветра.

— Каждую ноту, — ответил Яунас, его тон был тёплым, но без лишней сентиментальности. — Лукас хочет, чтобы ты была частью этой песни, группы, как равная.

Ева отвернулась, её взгляд упал на старый микрофон в углу, его металлический блеск казался ей почти живым. Её мысли путались. Она хотела верить в песню, в возможность, в то, что Лукас изменился. Но страх был сильнее, он держал её, как якорь, тянул назад, к тем ночам, когда она сомневалась, стоит ли ей вообще петь. И всё же эта мелодия звучала в ней, как эхо, как что-то, что и правда ещё не допето.

— Предлагаю прийти на генеральные репетиции, они начнутся завтра, — сказал Яунас, его голос прервал её мысли. — Приходи, просто попробуй. Если не понравится, ты всегда можешь уйти, обещаю, тебя никто не будет силой держать здесь.

Ева кивнула почти автоматически, но внутри что-то щёлкнуло, как ключ, повернувшийся в замке. Она достала из сумки маленький блокнот, вырвала листок и быстро написала несколько слов. Её рука дрожала, но слова лились сами собой, из какого-то глубокого, почти забытого места. Она сложила бумагу и протянула её Яунасу.

— Это для Лукаса, — сказала она, её голос был твёрдым, несмотря на бурю внутри. — Только для него.

Яунас взял записку, его пальцы слегка коснулись её холодных рук. Ева встала, не глядя на него, и вышла, её шаги звучали глухо в коридоре. Дождь встретил её на улице, но она не стала прятаться под зонтом. Ей нужно было почувствовать его, холодный, живой, настоящий.

В студии было тихо, только лёгкий гул оборудования нарушал тишину. Лукас сидел у пианино, его пальцы касались клавиш, но не извлекали звука. Его лицо было усталым, тени под глазами выдавали бессонные ночи, полные сомнений и надежд. Яунас вошёл без слов и положил сложенную записку рядом с ним.

— Она оставила это, — сказал он просто, не вникая в подробности.

Лукас взял бумагу, его руки были осторожными, как будто он боялся, что она рассыплется. Он развернул записку, прочитал слова, и его дыхание замерло. Его губы дрогнули в слабой, почти незаметной улыбке, не торжествующей, а тихой, полной облегчения. Словно где-то внутри него, в самом глубоком уголке, что-то наконец-то отпустило.

На листке, неровным почерком, было написано:

«Ты прав, наша мелодия ещё не допета. Я приду на репетиции, чтобы спеть её до конца.»
_____________________________
Автор немного словил депру, пойду посмотрю новый сезон «Игры в кальмара», пока жду ваши комментарии, мои дорогие читатели ❤️