8.
Они вошли в спальню молча.
Дверь закрылась за их спинами с мягким щелчком, но тишина в комнате - была взрывной.
Ни один из них не смотрел на другого.
Пока Доминик не сорвал с себя пиджак и не бросил его на кресло, словно сбрасывая с плеч вес вечернего спектакля.
- Ты гордишься собой? - бросил он, не оборачиваясь.
Аделина аккуратно сняла серёжки, положила их на комод, и только потом ответила - сухо:
- А ты собой?
Он резко обернулся.
- Не при всех. Не среди гостей. Ты - моя жена. Ты должна...
- Что? - перебила она. -
- Носить только одобренные платья, молчать, когда говорят мужчины, кивать на каждую твою реплику?
- Ты должна слушаться. Это не улица. Не офис. Это мой дом.
- Нет, Доминик. Это наш дом. Ты не покупал куклу. Не брал в жёны манекен.
- Нет, - шагнул ближе. -
- Я взял женщину, которую пришлось вытащить из задницы, где её брат оставил. И теперь эта женщина выставляет меня идиотом перед союзниками?!
- Я выставила тебя? - рассмеялась. -
- Ты сам себя выставляешь, когда не можешь справиться с женой, которая просто оделась не так, как велено.
- Не так, как положено!
Он подошёл ближе. Их разделяло меньше метра.
Он кипел, но держался.
А она - не отступала ни на шаг.
- Сними это платье, - вдруг резко бросил он.
Голос - глухой, хриплый от злости.
- Что? - она усмехнулась, не веря.
- Боишься, что оно продолжит сводить с ума?
- Сними. Платье. - повторил он.
- Или я сорву его сам.
Они смотрели друг на друга. Несколько долгих секунд.
А затем - Аделина медленно расстегнула боковую молнию.
Раз - два - три щелчка.
Платье соскользнуло с плеч и упало на пол мягкой волной.
Осталась - в чёрном кружевном белье.
Красные губы. Распущенные волосы. Высокие каблуки.
Глаза - огонь.
Не испуг.
Не покорность.
Он шагнул вперёд, поднял платье с пола - и резким движением рванул ткань, разрывая её почти до бедра.
Остатки бросил на кресло.
- Красиво, - прошептал он.
- Но слишком для чужих глаз.
Она посмотрела на порванное платье.
- Ты заплатишь за него.
Он усмехнулся.
Слишком близко.
Слишком тихо.
- Я уже заплатил за тебя, Аделина. Или ты забыла?
Она приблизилась, приподняла подбородок:
- А может, ты боишься, что я стою больше, чем ожидал?
Он сжал её за талию. Плотно.
Но не двинулся дальше.
И она не отступила.
В комнате повисло молчание на грани страсти и ярости.
И ни один не знал - кто первый сорвётся.
Доминик стоял слишком близко. Его ладони всё ещё сжимали талию Аделины, но уже не как в танце, не с грацией, а с напряжением, что дрожит где-то в глубине плеч.
Аделина не опустила взгляда.
Не дернулась.
Не поддалась.
- Если хочешь наказывать - бей. Если хочешь сорваться - кричи. Но не пытайся меня сломать взглядом, Доминик. Это сработало бы на ком-то другом, не на мне.
Он резко отстранился.
- Ты думаешь, я хочу тебя сломать?
- Я думаю, ты сам не понимаешь, чего хочешь. Жены? Украшения? Игрушки, которую можно выставлять по расписанию и переодевать по случаю?
- Я хочу стабильности! - вспыхнул он. -
- Уверенности, что рядом не кто-то, кто сорвёт мне весь вечер одной помадой и вырезом!
- А я не виновата, что ты не умеешь быть рядом с женщиной, которую видят.
Он шагнул к ней снова, уже ближе, чем прежде. Грудь к груди.
- Я умею, Аделина. Просто обычно такие женщины знают, когда остановиться.
- А я не остановлюсь, - прошептала она.
- Пока ты не начнёшь видеть во мне не сделку. А человека.
Молчание. Острые вдохи. Слова повисли в воздухе, как дым после выстрела.
- Ты хочешь быть человеком? - спросил он тихо.
- Хорошо. Тогда и ответственность бери как человек. Не прикрывайся платьем, если последствия ударят по тебе.
- Не прикроюсь, - отрезала она.
- Но и ты не прячься за маской Косты. Потому что я уже вижу - там тоже человек. Только испуганный.
Он вздрогнул. Не телом - взглядом.
Что-то в нём дрогнуло на одно мгновение, но тут же скрылось за привычной тенью.
- Ложись спать, Аделина, - глухо сказал он.
- Завтра новый день. А у нас ещё много театра впереди.
- Угу. Только зрителей будет меньше. А сцена - всё теснее.
Он бросил взгляд на неё: в белье, на высоких каблуках, с распущенными волосами, с гневом в голосе - и слишком живой для его мира.
- Надень халат, - тихо произнёс он. -
- Или я придумаю, как заставить тебя забыть о словах.
- Только не перепутай желание - с властью, Доминик. Одно из них у тебя ещё есть. Второе - уже под сомнением.
И с этими словами она прошла мимо него. Медленно. Гордо.
Открыла гардеробную.
И... надела не халат, а его рубашку. Белую. Слишком большую.
И вернулась в спальню, сев на свою сторону кровати, будто ничего не случилось.
Аделина проснулась не от солнца, не от шума за окном, а от знакомого глухого ритма: удар. пауза. удар. удар.
Доминик.
Он снова срывает злость на мешке.
И снова - один.
Она не стала надевать халат.
Просто расправила плечи, опустила босые ноги на ковёр и направилась к двери.
В его рубашке. Белая, мягкая, чуть мятая - запах его парфюма всё ещё витал в ткани.
Пуговицы застёгнуты небрежно, на запястьях - свободные рукава.
Она шла медленно, не торопясь, будто каждая ступень вниз выравнивала её дыхание.
Когда Аделина вошла в зал, он даже не сразу заметил её.
Был с голым торсом, в спортивных брюках, пот на висках, пальцы сжаты в бинтах.
Груша раскачивалась, как маятник.
Каждый удар - точный. Глухой. Жестокий.
Аделина не сказала ни слова.
Просто подошла к полке. Взяла перчатки.
Одела.
Подошла ближе.
Он услышал только шуршание.
Обернулся.
И застыл.
Она стояла напротив.
В его рубашке. В боксёрских перчатках.
Без вызова. Без улыбки.
Просто - готова.
- Что ты делаешь? - хрипло спросил он, всё ещё дыша тяжело.
- Учуcь. Раз уж ты не пускаешь меня на работу - пусть хоть буду полезной в твоём мире. Начну с груши.
Он всмотрелся в её лицо. И ничего не понял.
Ни гнева. Ни демонстративной бравады.
Она просто стояла. И ждала.
- Ты хоть когда-нибудь дралась?
- Я живу с тобой под одной крышей, - пожала плечами. - Это почти то же самое.
Он усмехнулся. Криво. Без веселья.
- Ладно. Только не плачь, когда ушибёшь кулак.
- Ты первый.
Он шагнул назад, давая ей место у груши.
Она встала перед мешком.
Подняла руки.
Выдохнула.
И ударила.
Раз.
Пауза.
Два.
- Плохо. Слишком слабо. - Доминик шагнул за её спину.
- Локоть ближе. Нога назад. И - снова.
Она повторила. Сильнее.
Он коснулся её плеча:
- Не только руками. Весь корпус работает. Сила не в зле, Аделина. А в технике.
- А у тебя? - спросила она, не оборачиваясь. У тебя в чём сила?
Он молчал.
Секунду.
Две.
- В выдержке, - ответил тихо.
- Пока она есть.
Она бросила взгляд через плечо.
- А если кончится?
Он посмотрел ей прямо в глаза.
- Тогда, возможно, мы наконец честно поговорим. Без масок. Без рубашек. Без всего.
Она слегка улыбнулась:
- Тогда бей. А я буду рядом. Чтобы, если что... ответить.
И снова ударила.
На этот раз - правильно.
Скоро, точно, хлёстко.
Они вошли в спальню почти одновременно.
В комнате было тихо, прохладно, пахло свежими простынями и парфюмом, впитавшимся в ткань штор.
Доминик бросил взгляд на Аделину: в его рубашке, с растрёпанными после тренировки волосами, в глазах всё ещё пульсировала злость - но теперь она была другой.
Уже не против. Уже в сторону.
К ней.
- Душ твой, - сказал он, снимая с себя майку, вся спина исписана следами от бинтов и тени свежих ударов. - Только не три часа.
- Уложусь в два с половиной, - бросила она, проходя мимо.
Он чуть отклонился, чтобы не задеть её плечо.
Но пальцы - непроизвольно - задели край её рубашки.
Он почувствовал, что она ничего не надела под ней, кроме белья.
Живот сжался.
Дверь ванной закрылась.
Доминик остался в комнате.
Прошёл к гардеробу. Снял свежую белую рубашку, брюки, часы.
Сел на край кровати. Провёл руками по волосам.
В голове - не мысли.
Образ.
Она, босая.
В перчатках.
В его рубашке.
Он встал.
Собрался молча. Каждое движение - привычка: запонки, ремень, часы.
Но в голове - всё та же сцена.
Ванная открылась через пятнадцать минут.
Из неё вышла Аделина. Волосы чуть влажные, запах его шампуня, кожа в лёгком румянце после горячей воды.
Она завернулась в мягкий халат. Белый.
И выглядела при этом слишком домашней, чтобы оставаться чужой.
- Ванная твоя, - сказала спокойно. - Я быстро оденусь.
Он прошёл мимо неё, не глядя в глаза, но каждый нерв натянулся.
Когда он вышел - она уже была одета.
Чёрные строгие брюки, молочный топ, волосы гладко причёсаны, губы - нейтрального оттенка.
Никаких красных помад.
Но взгляд - всё такой же горячий.
Доминик отрегулировал манжеты на рубашке, бросил взгляд в зеркало.
И только потом - на неё.
- Пойдём? - спросил он.
- Сначала скажи, - прошептала она, подходя ближе,
- зачем ты до сих пор держишь дистанцию, если сам её рушишь каждым взглядом?
Он не ответил.
Но на миг прижал пальцы к её руке, и она не отдёрнулась.
- Потому что пока ты ещё не решила, кем хочешь быть, - сказал он.
- Моей женой. Или моей головной болью.
- А если я буду и тем, и другим?
Он усмехнулся:
- Тогда я сделаю кофе покрепче.
И вышел первым.
А она - спустя пару секунд.
Спокойно.
Но с внутренним жаром.
Аделина вошла в столовую вслед за Домиником.
Она держалась уверенно. Спокойно.
Словно ничего особенного не произошло.
Никакого скандала.
Никаких взглядов.
Никаких разрезов в платье и красной помады.
Мать Доминик едва взглянула в её сторону, прежде чем вновь сосредоточиться на чашке чая.
- Утро доброе, - сказала Аделина, спокойно усаживаясь на своё место.
- Для кого как, - с ироничной вежливостью произнесла мать Доминика.
- У некоторых, как я слышала, ночь была весьма... громкой.
- Что ж, главное, что в этой семье умеют слушать, - парировала Аделина, даже не взглянув на неё.
- Это уже лучше, чем делать вид, что ничего не происходит.
Лусия прыснула в салфетку, не сдержав усмешку.
Отец Доминика, взял в руки нож и вилку, но остановился:
- Мы все знаем, что вечер был... выразительным. И не только благодаря партнёрам из Савелли.Аделина, ты действительно решила, что публичный вызов дресс-коду - хорошее начало?
Доминик резко поставил чашку на блюдце.
Коротко и сухо:
- Хватит.
Все взгляды устремились на него.
Он говорил ровно, но с таким тоном, что дальше - уже шаг до грозы.
- Да, она оделась не по протоколу. Но никто, чёрт возьми, даже не подумал спросить, каково это - оказаться среди акул, не умея плавать. Она справилась. И выглядела лучше большинства тех, кто родился в этом болоте.
Молчание.
Аделина удивлённо посмотрела на него. Не ожидала защиты.
Не ожидала... признания.
- Ты сам её критикуешь за это, - спокойно напомнила мать.
- Вчера ночью. Мы слышали.
- В семье можно спорить, - отрезал Доминик. -
- Но унижать - не позволю. Ни тебе, ни отцу, ни Лусии.
Лусия закатила глаза, но промолчала.
Отец поднял брови.
- Это новый этап? - сухо спросил он.
- Ты теперь будешь отстаивать её честь?
Доминик посмотрел на отца:
- Я женат. Это не спектакль, это реальность. И если вы не готовы принимать её, как часть семьи, - вам придётся принять мои решения без обсуждений.
Аделина молча взяла чашку кофе.
Её губы были спокойны.
- Я не ищу вашего одобрения, - спокойно сказала она, глядя в глаза матери Доминика.
- Я не обязана вам нравиться.Но я обещаю - вы будете уважать то, что я не прогнулась.
И снова - тишина.
На этот раз отец кивнул. Коротко. Сухо. Но с уважением.
- Тогда завтрак закончен. У всех, кроме вас двоих. У вас... особый статус.
Он встал. Донателла тоже.
Лусия бросила короткий взгляд на Аделину.
И впервые - в этом взгляде не было презрения. Только интерес.
За столом остались только двое.
Доминик и Аделина.
Он отпил кофе.
- Думаешь, теперь они заткнутся?
- Нет, - улыбнулась она.
- Но теперь я знаю: у тебя есть не только кулаки. Ещё и хребет.
Он посмотрел на неё.
И чуть качнул головой:
- А у тебя - зубы.Острое начало, Аделина.
- Не бойся. Я не кусаю без повода. Обычно.