Глава 14
— Ага, и воняет, — киваю, а Дженни фыркает и откидывает волосы назад. — Поехали. Или твой любовник тебя тут ждет? Не доверяй ему, он нехороший человек.
— Тебе это зачем вообще? — спрашивает и пристально смотрит мне прямо в глаза. Ей действительно интересно, только нужен ли ей на самом деле ответ?
Еще сбежит, а это точно не в моих интересах.
— Хочется. Считаю это правильным. Хочу загладить вину. Мне стыдно за брата — выбирай любой вариант, который тебе больше нравится.
— За брата, значит, стыдно, — задумчиво повторяет и закусывает губу. Хмурится и отводит взгляд, а я готов в глаз сам себе дать. Нахера про Кая напомнил? — Ладно, я согласна, подвези.
Она не смотрит на меня, трет пальцем темную бровь и, крепко прижав к себе сумку, медленно идет к машине. А мне кажется, что в любой момент сбежать может.
— Джен, послушай, я не обижу тебя, — говорю и распахиваю заднюю дверцу, а она пожимает плечами. — Не бойся меня.
— Техён, поехали. Ну вот ни капельки мне это неинтересно, понимаешь? Просто отвези меня к общаге, и все.
Она вскидывает на меня взгляд, а в нем безразличие плещется. Ей действительно наплевать на все, что я захочу сказать. Значит действия, да? Они все равно лучше всяких слов.
— Садись, мадам Склодовская-Кюри, домчу с ветерком.
Джен непроизвольно прыскает смехом, а я, как пацан на первом свидании, счастлив, что красивая девочка хихикает над моей шуткой.
Правда, больше разговор заводить не пытаюсь. Просто включаю тихую музыку, а она откидывает голову на спинку сиденья и закрывает глаза. Такая тонкая, юная, печальная. Как лебедь, который разучился летать — ему сломали крылья, оставив погибать в одиночестве.
Она спит, а грудь под тонкой футболкой вздымается и опадает. Черт, смотрел бы и смотрел на нее сейчас.
Дорога загружена транспортом по самую макушку, и я кое-как выруливаю на проспект поспокойнее. Нужно выбраться на центральное шоссе, а там до общежития рукой подать.
И когда в мою голову вдруг приходит мысль, что мне бы хотелось вот так кататься с тихо спящей на заднем сиденьи Дженни хоть три года кряду, противный скрежет металла разрывает барабанные перепонки. Мать его, что за пиздец? Но я ничего не успеваю понять — лишь удается кое-как выкрутить руль, на голом упрямстве и рефлексах заводя машину к обочине. В ушах гудит, словно мне в голову трансформатор засунули, а перед глазами кроваво-красная пелена. Я слепну от яркой вспышки и внезапно проваливаюсь в вязкую темноту, где нет ничего, кроме отголосков чьих-то криков.
Кажется, докатался.
Pov. Jen
Кажется, я что-то выкрикиваю, зову кого-то. Так громко, что немеет горло, а связки натягиваются до боли. У меня не остается мыслей — только ощущения, от которых никуда не скрыться. И оголенные нервы, что те проводы.
Это мой крик или кого-то другого? Не понимаю. Я совсем уже ничего не понимаю. В одном только уверена: произошло что-то страшное. Паника наваливается со всех сторон, и грудь сжимает тисками удушливого спазма.
Меня подбрасывает вверх, бьет обо что-то твердое и холодное, и я вскидываю руки, прикрываю голову, пытаясь отгородиться, но получается ли? По телу растекается глухая боль, а в ушах стучат колокольчики. Все громче и громче, и вскоре их звук становится невыносимым.
Чей-то громкий крик эхом вокруг, после следует еще один бросок, и все наконец-то затихает. Меня то ли вырубило, то ли я оглохла, но вакуум, в который попала, пугает.
Где я? Кто я? Ничего не понимаю, а внутреннее зрение, память подбрасывают один неуместный образ за другим.
Вот мы с Каем сидим на лавочке и смотрим в черное ночное небо, в котором так много рассыпано звезд, что невозможно сосчитать даже за всю жизнь. Они сияют и искрятся, переливаются бриллиантовой чистотой. Смотрю на них завороженно и крепко сжимаю руку того, в кого так сильно влюблена.
“Ты выйдешь за меня?” — ласково шепчет в изгиб шеи Кай, а я задерживаю дыхание, потому что сам этот момент кажется невероятным. Разве так бывает? Разве может он быть серьезным сейчас? Я не знаю, но смотрю уже не на небо, а в глаза парню, в которого влюбилась с первого взгляда.
Парню, кажущемуся самым прекрасным и благородным принцем в целой Вселенной.
“Мы же даже не целовались еще ни разу”, — пытаюсь то ли вразумить его, то ли доказать самой себе, что это все — происходит именно со мной.
“Разве это самое важное? — удивляется и тихо смеется. — У нас вся жизнь для этого впереди”.
И я верю ему, потому что действительно — нас с Каем ждет еще так много счастливых дней и радостных моментов. Больше чем звезд в небе над головой.
“Дженни, ты согласна? Джен ?” — тревожится Кай, а я наклоняюсь вперед и целую его в губы.
— Дженни! Ты слышишь меня? — прорывается сквозь пелену мужской голос. Я, кажется, слышала его раньше, но никак не могу понять, кто это такой настойчивый пытается докричаться до меня. — Где, мать вашу, скорая?!
Распахиваю глаза, ошалело осматриваюсь по сторонам, пытаясь понять, что именно произошло и сколько времени прошло, пока я спала.
— Нет, не надо скорую, — трясу головой, но больно настолько, что свистит в ушах. — Со мной все хорошо.
Жмурюсь от яркого света, пытаюсь прийти в себя, и даже получается. А когда удается сфокусировать зрение, вижу над собой встревоженное лицо Техёна.
Точно, мы же вместе ехали.
Я лежу, что ли? На спине? Не помню, как завалилась на сиденье, ничего не помню — только ощущение толчков и вспышки боли. Но, слава Вселенной, она стихает, отступая.
— Прости, пожалуйста, — тяжело вздыхает он и осторожно касается моего лица кончиками пальцев. Трогает, что-то проверяет, бормочет себе под нос тихие проклятия.
Его глаза… они огромные сейчас, бешеные, но меня не пугают эти эмоции, но беспокоит кое-что другое.
— Авария? — спрашиваю и облизываю пересохшие губы, а он кивает.
— Дебила кусок в нас вмазался без объявления войны, — ругается Техён, а мне почему-то страшно становится за виновника аварии.
— Все живы? Ну, в той машине никто не пострадал? — тревожусь, а Тэ отрицательно качает головой.
— Нет, все хорошо, не бойся. — Снова гладит мои волосы, перебирает влажные от пота пряди, распутывает их. — Просто смял морду машины своей о мой внедорожник. А так ничего серьезного.
Облегченно выдыхаю, но жизнь и здоровье совсем чужого человека, купившего права за колбасу, меня волнуют меньше, чем состояние Техёна. А оно у него не самое лучшее — невооруженным взглядом видно даже мне.
— У тебя… кровь, — выдавливаю и, протянув руку, касаюсь теплой алой метки над бровью. Круглая рана с неровными краями, от прикосновения к которой он морщится. — Надо к врачу. Вдруг сотрясение или еще что-то серьезное?
Техён отмахивается от моих слов, будто бы разбитая голова — вообще ерунда. Я дергаюсь, пытаюсь подняться, потому что вдруг кажется неловким вот так вот лежать на спине перед посторонним мужчиной, когда он, опираясь рукой рядом с моей головой, нависает сверху и гладит мои волосы.
Что-то в этом неправильное есть. Двусмысленное. Снова.
— Тихо-тихо, лежи. У тебя что? Как себя чувствуешь?
Он действительно кажется встревоженным и злым. И я почему-то с новой силой начинаю волноваться за виновника аварии. Он бывает иногда несколько… несдержанным.
— Ничего себе не сломала?
Прислушиваюсь к своим ощущениям, пытаюсь пошевелить ногами, руками, осторожно верчу головой из стороны в сторону, но ничего фатального не замечаю. Глубоко вздыхаю, шумно выпускаю воздух из легких, а внутри не отдается болью — значит, жить буду.
— Голова только немного кружится, но это от испуга, наверное, — сообщаю после самостоятельного осмотра.
Техёна мой ответ, кажется, совсем не устраивает, потому что меня заставляют лежать смирно и просят не делать резких движений — до приезда врача. И я слушаюсь, потому что из меня будто бы все силы разом выкачали.
Пока Техён с кем-то ругается за пределами моей видимости, кое-как переваливаюсь на бок и осматриваю машину. У нее смят правый бок — вплющен в салон, искореженный. Ощущение, будто бы нахожусь на съемках одной из сцен фильмов о трансформерах. Это ж надо было так влететь в другую машину!
Снова ложусь на спину, чтобы не видеть этого ужаса. Вдруг становится так страшно, а перед глазами возникают жуткие картинки, одна ужаснее другой. И каждая с летальным исходом. А что если бы я ехала рядом с ним? Или села не слева за его спиной, а правее? Что бы от меня осталось? Мокрое место? А от Техёна ?
Я никогда до этого момента не думала о смерти. Зачем? Но именно сейчас, когда голова звенит, а от накатившего морской волной шока немеет тело, мне вдруг так ясно представляется, что могло бы случиться с нами, если бы в нас въехали со стороны водителя.
— Точно все хорошо? — интересуется он снова, распахивая дверцу с моей стороны и заглядывая в салон. — Может быть, пить хочешь? Или на воздух?
— Нет, все нормально, — отвечаю, чуть подумав, а Техён медленно кивает, ощупывая мое лицо пытливым взглядом. — Мне не нужен врач, правда. Просто полежу тихонечко и все будет хорошо.
— Тс-с, — наклоняется ниже и прикладывает палец к моим губам, заставляя молчать. — Слишком много разговариваешь. Врач приедет, ему вот это вот все и расскажешь. Пока просто лежи.
— Кровь не останавливается, — говорю и снова пачкаю пальцы в багряной жидкости, окрасившей его лоб, а ему словно бы нравится эта боль. Он не сопротивляется моим прикосновениям, просто молчит и смотрит прямо в мои глаза. Гипнотизирует.
— Сильно испугалась? — Накрывает мою руку своей, снова игнорируя свои травмы и разговоры о них.
— Да, — признаюсь честно и убираю руку, растирая кровь по подушечкам пальцев. Липкая и теплая, но такая живая.
Дальше все развивается очень стремительно: одновременно приезжают блюстители дорожного порядка, машина скорой помощи и легковушка с логотипом страховой компании на темно-сером боку. Несмотря на сопротивление, меня все-таки увозят в больницу, хоть я никаких причин для этого не вижу — даже не болит почти ничего. Голова разве что немного гудит и плечо, которым я стукнулась, ноет. Но ведь необязательно для этого куда-то ехать? Можно же на месте осмотреть, укол какой-то сделать, да?
По дороге то проваливаюсь в сон, то снова выныриваю из него, но когда меня доставляюсь в смотровой кабинет, уже снова полна сил и бодра. Наверное, это истерика, и сильные руки врача укладывают меня на кушетку.
Пытаюсь убедить, что со мной все хорошо, прошу, чтобы отпустили, но кто бы меня слушал. Врач лишь повторяет, как заведенный: “Да-да, сейчас осмотрим и отпустим”, и продолжает свои манипуляции. Я не понимаю в них ровным счетом ничего, но послушно выполняю все, о чем меня просят.
Приходится смириться, потому что нет другого выхода. Убеждаю себя, что у меня нет повода бояться, но страх все равно сидит внутри. Вдруг у меня найдут что-то смертельное? Вдруг мне только кажется, что ничего серьезного в той аварии не случилось, а на самом деле все намного страшнее? Что если останусь инвалидом и придется попрощаться с институтом, своей мечтой и вообще всем, что мне дорого?
Осмотр кажется мне вечностью, но всему есть конец.
Врач уверяет, что я легко отделалась и мне совершенно ничего не угрожает, а я уже готова сорваться с места и убегать из больницы далеко-далеко, не оглядываясь. Но меня оставляют здесь до утра — для контроля за состоянием. Процедура стандартная, как меня заверяют, и с этим тоже приходится мириться.
Сходила, называется в клуб.
В маленькой одноместной палате чистота и порядок, но невыносимый запах медикаментов невозможно замаскрировать ничем. Успокаивает только, что пробуду здесь недолго и уже завтра забуду, как страшный сон.
— А мужчина, с которым мы в аварию попали… он где?
— Он отказался от госпитализации, — пожимает плечами молоденькая медсестра, помогая мне улечься поудобнее на койке. — Парень ваш, да?
Есть такие люди — они всегда голодны до сплетен и подробностей. Но мне нечем ее порадовать.
— Нет, он… он просто подвез меня. Знакомый, ничего больше.
Не рассказывать же посторонним людям длинную историю своей короткой жизни. Да и вымоталась я.
— У него была голова разбита, — вспоминаю, а на душе почему-то тревожно. — Кровь текла, я же видела. Почему отказался? Разве можно так?
— Больше ничем, увы, помочь не могу, — разводит руками и уходит, оставив меня одну.
Я хочу позвонить Лисе, маме — кому угодно, чтобы просто выслушали. Хочется снова почувствовать себя маленькой девочкой, которой на ночь рассказывают сказки, убаюкивают, но даже просто взять телефон в руки и набрать номер я не могу — моей сумки нигде нет. То ли в машине осталась, то ли еще где-то потерялась, но найти ее не получается.
И я бы обязательно расстроилась, но стоит прикрыть глаза, мгновенно засыпаю. Сон — тягучий и глубокий, тревожный и липкий какой-то.
А когда просыпаюсь, слышу в коридоре низкий голос Техёна. И снова засыпаю.
Pov. Tae
Той же ночью
Скорая скрывается из вида, а мне выносят мозг страховая и гайцы. Тошнит от них уже, но протокол, мать его, никуда от него не деться. Правда, после пары часов такого плотного общения мне хочется только одного: убивать. Но держусь, хотя это и трудно.
Слишком много во мне сейчас перемешано, чтобы оставаться спокойным.
Наконец мою машину грузят на эвакуатор, а я в самый последний момент вспоминаю, что там внутри осталась сумка Джен. Наверное, окровавленный мужик под два метра роста, с бешеными глазами и женской сумкой под мышкой выглядит странно, но мне плевать.
Искушение заглянуть в нее велико. Хочется понять, чем живет эта девочка, что считает самым необходимым и с чем никогда не расстается. Милые побрякушки, какие-то мелочи, которые могут сказать о девушке намного больше, чем любые слова.
А еще телефон… прочесть смс, очертить круг ее общения, залезть в святая святых, но нет. Плохая идея, очень плохая идея.
На дворе ночь, я с кое-как обработанной разбитой головой, сижу в каком-то дворе и курю, держа сумку Дженни на коленях. Смотрю в черное небо, выпускаю дым, думаю. Надо что-то делать — со своей жизнью, с похотью, которая разливается по телу, стоит только посмотреть на эту девочку — чужую девочку. Она ведь вообще ничего ко мне, похоже, не испытывает. Ничего из того, чего бы мне хотелось, чтобы она испытывала. Это у меня от нее крышу рвет, это мне хочется сжать ее в объятиях до тихого вскрика, повалить на спину и трахать так, чтобы нахрен забыла, за кого там замуж собиралась.
Только…. только основная проблема не в том, что она вряд ли обрадуется такой перспективе. Херня в том, что у меня ни разу — вот вообще ни разу за жизнь — не было в постели девственницы. Никогда — нечто вроде принципа. Всегда предпочитал кого-то поопытнее — с ними проще и легче. И меньше шанс, что тебя, если что, запомнят, как самого главного козла в своей жизни.
А тут, гляди ты, Дженни — нежный цветочек с поломанным стебельком.
Беда на мою голову.
Без машины чувствую себя практически инвалидом. Безногим, чрезвычайно медлительным и нерасторопным. Покупать новую на несколько дней — дичь полнейшая, потому откладываю эту безумную идею в дальний угол — на такси покатаюсь. Все равно отпуск скоро закончится.
Отпуск… самый странный в моей жизни. Дни, пролетающие перед глазами с космической скоростью, оставляют после себя легкую тошноту и головную боль.
Слишком много событий, выводящих на эмоции, нарушающих баланс.
Я сижу на лавочке у какого-то подъезда, пока от сигарет не начинает тошнить, а от бредовых мыслей голова вот-вот треснет на части. Куда ехать? Домой? Нет, там Кай, а его видеть мне пока точно не хочется. Слишком мало времени прошло, слишком бесит он меня пока что. Боюсь, не уживемся на одной территории — поубиваем друг друга и окончательно испортим наши отношения.
Тогда куда? В гостиницу? На работу? В аэропорт?
А что? Неплохая идея. Возьму билет, взлечу в небо и нахрен пошлю все, что так сильно бередит нечто глубинное внутри. Но нет, бред полный — никуда я уехать не смогу — исключено. Так и буду долбиться в закрытые двери, пока не проломлю их головой.
— Когда уезжать планируешь? — любопытствует Чимин и хмурится, глядя на мой заклеенный широким пластырем лоб.
Я приехал к нему пару часов назад вооруженный диким желанием напиться. В хлам, сопли, чтобы вся дурь из головы вместе с похмельем выветрилась. Отличный ведь выход, да? Но нет, не этой ночью. Тем более после недавних возлияний, когда я трахнул Сану и это запустило маховик, в рекордные сроки изменивший слишком многое. Непоправимо изменивший.
— Через четыре дня, — сверяюсь с внутренним хронометром, а Чим кивает.
Молчит, смотрит на танцующих гостей “Пятницы”, многие из которых уже изрядно навеселе. Хорошо людям: пришли в клуб, хряпнули стопарик и давай жопой трясти, расслабляясь. Тут же даже канистра сожду и самые горячие пляски делу не помогут.
— Ты мне так и не рассказал, зачем тебе Сана нужна была, — возвращается к тому, что его тревожит, а я отворачиваюсь.
Это не моя тайна, не моя жизнь, чтобы посвящать в детали Чимина — абсолютно постороннего Джен человека.
— Говорил же тебе: влюбился, — усмехаюсь, а тот недовольно морщится. Он не верит мне, но ничем помочь ему точно не могу. — Кстати, она сегодня в клубе?
Чимин отрицательно качает головой и сверлит во мне дырку взглядом.
— Если ты думаешь, что я в эту чушь поверю, то плохо знаешь меня.
Ему не нравятся мои тайны — он всегда был слишком любопытным. И только ему позволено влезать мне под шкуру без особенных последствий для жизни и здоровья.
— Чему конкретно ты не веришь?
— Тому, что ты способен влюбиться с первого взгляда. Да еще и в…
— Проститутку?
— Да, — кивает и, щелкнув пальцами, заказывает порцию виски для себя.
Я беру бутылку минералки, которая стоит здесь, как крыло самолета, и делаю несколько жадных глотков.
— А в кого я способен по-твоему влюбиться? — Эта игра мне начинает нравиться.
Я не большой любитель, когда мне обо мне же и рассказывают, но Чимин знает меня лучше других, потому даже интересно.
— Если способен, — салютует своим стаканом, но пить не торопится. — Ты же собственник. Тебе прошедшая через сотни хуев не подойдёт,хотя это дело каждой девушки.
Чимин сейчас серьезен и грубоват, но вот такие мы с ним — тертые калачи, которым нет дела до норм морали, осуждения толпы и правил приличия. В конце концов, с кем как не с лучшим другом быть самим собой.
— Ты слишком хорошо меня знаешь, товарищ Пак.
Он смеется, пожимает плечами и слегка выпячивает грудь — мол, я такой, да.
— Как Кай, кстати? Когда свадьба? Потом о подарке перетрем. Что там молодым надо для счастливой жизни? Блендер? Набор кастрюль?
Он кажется искренне заинтересованным, потому что знает моего брата с самого детства и любит его по-своему. И мне хочется снова промолчать, скрыть, опять занести испачканный в дерьме хвост Чонина на крутом повороте, но даже мне иногда нужен совет. Даже мне иногда одному не справиться.