25
После того, как он вышел из комнаты, я не двигалась пару минут. Мыслей в голове не было, но она начинала болеть. Глаза будто бы высохли. А боль, севшая в груди, начинала пульсировать и жечь. Собравшись с духом, я конфужино одернула одежду, и поднялась на ноги.
Белые измазанные простыни сменило чёрное полотно. Он хотел унизить меня, и у него это получилось. Мне доступным языком указали на мое место. Место, где мною можно лишь пользоваться, где я убираю за всеми. Где я – не человек, а прислуга и... шлюха.
Пальцами я сжимала эту презренную простынь. Голова тяжелела с каждой секундой от постоянных укоров себя. И как бы я не молилась не встретиться ни с кем в коридоре, мне на пути попался Даня. Насвистывая неизвестную мелодию, он развалистой походкой направлялся от своей комнаты и замер, как только увидел меня. Его глаза мельтешили от глаз, к моей шее и упавшим в бессилии рукам.
– Валя?
Ладони начали дрожать вместе с грудной клеткой. Нет, только не сейчас. Резко развернувшись, я полетела к своей комнате, захлопнула дверь и слезы градом покатились из моих глаз. Я завывала, переполненная позором, стыдом и унижением, и не сразу заметила чьё-то присутствие. А вскоре меня уже прижимали к груди и успокаивающе поглаживали по спине. Даня, казалось, онемел от шока.
– Что он сделал, Валь?
– Ни-ничего, – шмыгнула носом, нащупывая мягкую ткань его рубашки.
– А ревешь почему?
Я думала, что успокоилась, но стоило ему задать этот вопрос, наступил второй акт моей истерики.
– Хо-хоч-чу и р-ре-ву.
– Если ты не ответишь, мне придется спросить у Егора, а врать он не станет – это уж точно.
– Ну так спроси, – мне самой было интересно, что он ответит. Скажет, что я к нему приставала, что приняла заказ по старой работёнке?
Отстранившись от мокрых пятен, я с жалостью оглядела испорченный костюм, такой же испорченный, как...
– Я постираю, – тихо произнесла, призывая себя не смотреть на белую ткань, валявшуюся в моих ногах.
– Высохнет, – сказал, продолжая свой хмурый осмотр. – Ещё раз повторяю: что сделал мой незаменимый брат?!
Я закусила губу, начиная дрожать, пусто глянула в окно и выдохнула весь воздух из лёгких.
– Я его убью, – проговорил Даня.
– Не стоит.
– Это то, о чем я думаю? – наседал Даня.
– Почти.
– Валя.
– Что?! – воспаленными глазами я посмотрела в его щенячьи, светящиеся жалостью глаза. – Я сама виновата! Это мой выбор! Я могла оттолкнуть его, закричать, но я ничего не сделала.
Это правда. Винить Егора здесь было лишним. Я полностью осознавала все, что происходит, и самое страшное... я была согласна.
Не выдержав его осуждающего лица, я подошла к окну и обняла себя руками. Там, на улице, происходил переполох, он занял меня на время.
– Почему?
Боль слышалась в его словах. Он знал ответ, но не мог поверить.
– Потому что я в тайне мечтала об этом. И я – полная дура, раз меня понравилось, что надо мной так поиздевались.
Газон агрессивно стригли, садовник спокойно поливал клумбы, а служанки драили крыльцо и окна. Оглянувшись через плечо, я спросила у Дани, что задумчиво рассматривал свои ладони:
– А что за паника?
– Ты не слышала? Горгулья приезжает.
– Кто? – не поняла я.
– Мать Егора и Лики. Жена Владимира.
Я о ней не слышала с момента переезда в этот дом. Эта женщина вообще существовала?
– А почему горгулья?
– Потому что она, как камень: ни от чего не сгибается и ничего не чувствует.
Кого-то мне это напоминает.
– Насколько она жёсткая?
– На десятку, Валя, и я бы на твоём месте побежал работать.
Хорошо. Это займет мою, сошедшую сума, голову.
– В той комнате, как бы не страдать играть безразличие, ты светилась, и никто не поверил, что вы просто спали.
Я продолжала стоять к нему спиной. Встретиться с ним глазами, означало встретиться с правдой, к которой я не была готова.
– Зря. Я говорила правду.
На некоторое время комната погрузилась в напряжённую тишину.
– Не думаю, что Егор когда-нибудь изменится, – выдал Даня.
– А я и не хочу, чтобы он менялся.
– И ты будешь терпеть?
– Я буду стоять в сторонке, как делала все это время.
Я слышала, как скрипнули пружины – он встал с кровати. Затылком чувствовала его наэлектризованный взгляд.
– Сомневаюсь. Думаю, ты как Лиз, не ценишь хорошего, что происходит с тобой, и жаждешь плохого обращения. Вам скучно живётся и вы готовы пойти на любые жертвы ради веселья и постоянных качель – от боли до страсти, от страданий до любви... Да у вас проблемы с головой!
– Думай, как хочешь, – сказала я, прежде, чем он хлопнул дверью.
Я продолжала пялиться в окно. Не было эмоций, не было слов – пустота окружила моё сердце. Мне не хотелось ни кричать, ни радоваться, ни плакать – я чувствовала ровным счётом ничего. Может быть, это защитная реакция, а, может быть, синдром Егора Кораблина. Не знаю, какого эффекта он ожидал, но то, что я недолго стану им самим, стало для меня неожиданностью. Теперь я поняла, что он ощущал. Примерив его шкуру на себе, я ужаснулась от чувства равнодушия ко всему живому. Вот так он живёт по сей день? Так безразлично смотрит на все вокруг сквозь дымку скуки и ненависти? Неудивительно, что он ведёт себя, как поганец. С подобным настроем я бы делала всё, что вызывало бы у меня хоть что-то помимо отвращения.
Но как он стал таким? Вопрос остаётся открытым.