ЧЕТВЕРТЫЕ

Наша общая комната роскошна, как и персональная для каждого. Панорамные окна в дорогих рамах, полы с паркетом красного дерева, тонкие ковры ручной работы. Массивный стол в центре, роскошнейший, нереально удобный диван глубокого винного цвета, с комплектом помпезных и чудовищно удобных кресел напротив. Как ни странно, вся эта роскошь не отталкивает, а напротив обещает настроение уюта и комфорта. На столике между нами изящный сервиз, кофейники, чайники, артиллерия закусок. От алкоголя мы отказались сразу. На задании голова должна быть свежей. Николас не мог нарадоваться нашей встрече и время от времени я замечал слезы в его прозрачно-голубых глазах. Он так располагал к себе, что даже недоверчивый Ваня слушал его историю свидетеля последних дней старого мира с открытым ртом. Ребят моих Николас принял сразу, а Еву выделил моментально и, похоже, мысленно нас уже поженил и ожидал внуков.

Освежившись и переодевшись в своих комнатах, мы собрались на мозговой штурм. Потребовалась немало времени, чтобы убедить Николаса в том, что нам действительно понравились наши комнаты, что нас совершенно все устраивает, ничего не беспокоит и ничего не нужно. А что, собственно, может быть нужно, когда покои каждого состоят из двух комнат площадью порядка двухсот квадратных метров. Чего желать, когда в твоем распоряжении мягчайшая королевская кровать размером с аэродром, ванна, отделанная белоснежным мрамором, с небольшим бассейном для окунания, наполненным теплой минеральной водой и оснащенным системой подводных массажей двадцати режимов. С душем, вмонтированным прямо в потолок, и лейкой размером в полтора метра, с встроенной регуляцией ароматерапии. Когда из фантастической гостиной, где твои ноги утопают в мягчайшем ковре, ты наблюдаешь за застывшим временем невластным над историей тысячелетий воплощенной в архитектуре окружающих зданий. В общем, по поводу размещения жаловаться никому бы в голову не пришло, впрочем, как и выказывать замечания.

На мои просьбы присесть с нами рядом и поговорить Николас ответил упрямым отказом и продолжил стоять, готовый в любую секунду, лишь по намеку на жест подлить чай или сменить тарелку. Он так вымуштрован, что это из него уже не убрать, лишь со мной наедине он может расслабиться и быть просто человеком, а не дворецким.

— Родителей Евы здесь нет, — печально произносит он, — так или иначе я знал бы об этом.

Ева вздыхает.

— Скорее всего их держат в «рекреации» на Ржевке.

— Ну, я и говорил — это идеальное место. Туда не просочиться.

Я киваю.

— А у нас, я полагаю, только здесь допуск.

— Во-во, — подхватывает Ваня, — иллюзия свободы, а на самом деле стеночки у клеточки рядом совсем.

— Я придумаю, как можно попасть туда официально, — говорит Николас, — но сейчас, с Вашего позволения, мне нужно отойти, иначе твой отец забеспокоится.

— Конечно, Николас.

Я встаю, чтобы проводить его, но он, поклонившись, быстро уходит.

Итак, нам нужно получить информацию, понять, что делать и в какой последовательности, разработать план. Наша цель — вытащить родителей Евы и технично свалить. Задачка...

— Знаете, — говорит Валя, — я все никак не могу отделаться от ощущения, ну понимаете, здесь все так, словно ничего не произошло.

— Да, — подхватывает Ева, — как будто ничего не случилось. Дикость какая-то, похоже, те, кто все это устроил, за пределы города даже не выглядывали!

— У них для этого есть специально обученные люди, — говорю я.

В глазах Евы блестят гневные слезы.

— И те, кто рожден летать, не должен ползать, а они поставили себя летунами.

— Ничего, каждая птаха свою дробинку-то найдет, — замечает Ваня.

Я лихорадочно соображаю, что нам делать дальше. Нужно идти к отцу. Втереться к нему в доверие. Вот дерьмо! Видимо, мое лицо отражает мои мысли.

— Командир, ты это, прости, я погорячился.

Я недоуменно смотрю на Ваню.

— Ну, про птаху с дробиной.

— Пустое.

— Я думаю, — продолжает Ваня, — Федя в доску свой и Игорь — реальный, кстати, перец, тоже недоволен здешним руководством.

— Не стоит забывать, — я встаю, — что эта комната под полным наблюдением и прослушкой, поэтому нам нужно как-то менее открыто рассуждать здесь о своих планах.

Ваня невозмутимо закуривает.

— Что-то мне подсказывает, что вся инфа так или иначе проходит через Федю, а этот парень нас без дела закладывать не будет.

Скорее всего он прав, и не скорее даже, а точно, сообщив о прослушке телефонов, Федя недвусмысленно дал понять, на чьей стороне его симпатии.

— Ладно, но осторожность не помешает, всем ясно?

Все дружно кивают.

— Следите за своими словами.

Деликатно постучав, входит Николас. Мы оборачивается.

— Твой отец хочет видеть тебя.

Это было неизбежно, хочу я или нет, даже не попади мы сюда, однажды мы все равно бы встретились.

— Ну, а мы тут пока поосматриваемся, — словно собравшись на приятную прогулку, говорит Ваня, засовывая в рот канапе. Судя по его лицу, подобной гадости есть ему еще не приходилось.

— Это маринованная в белом вине улитка, выдержанная в специальном соусе до хрустящего состояния, — услужливо поясняет Николас.

Я невольно ухмыляюсь, направляясь к дверям.

— Удачи, брат, — отплевываясь от улитки, кричит мне вслед Ваня.

Ева догоняет меня и целует, никого не стесняясь.

— Только не жертвуй собой, ничем не жертвуй, мы прорвемся.

Я целую ее теплые губы, которые желал бы целовать часами и, отрываясь от них, впускаю холод в свое сердце.

— Я с тобой, помни, — шепчет она.

Я ухожу.

А он ничуть не изменился: такой же холеный, начищенный до лоска, с надменным огоньком превосходства в глазах. Попытка идеальной, по его сценарию, встречи провалилась сразу, как только я остановил его отеческий порыв обнять меня. Он сел за свой стол, не сводя с меня взгляда.

— Ты изменился, сын. Возмужал.

Меня коробит, когда он называет меня сыном.

— Хочешь чего-нибудь? Может, виски...

— Я не развлекаться пришел.

Он встает.

— Я рад, что ты одумался и правильно оценил расклад сил и перспективы.

— Перспективы?

— Именно. Ты равнозначный правитель: здесь со мной, повелитель нового мира, который подчиняется лишь нам.

— А каков же расклад по твоему плану?

— Мы спасаем людей, все счастливы и благодарны нам. Люди знают нас — своих спасителей в лицо!

Он реально в это верит: уничтожив миллионы людей, он считает себя спасителем!

— Мы захватим Китай и будем править миром, а все эти рабы, — он метафорично проводит рукой над гигантским глобусом, — работать на нас. Мы увидим рождение новой расы! Это же вселенский эксперимент! Ты же в детстве тоже увлекался экспериментами.

— Я вырос. Мне чужды твои цели и ненавистно то, во что ты веришь!

— Но ты пойми, твоя жизнь пуста и блекла.

— Она лишена безумства и мании величия, уничтожившей мир.

— Мир, мир, в котором мы жили, чем он заслужил жизнь?

— А чем смерть?

— Все их существование было ничтожно. Они лишь отравляли планету. Тупое быдло: пожрать, заработать денег, трахнуть жену, после бутылки пива и, сыто рыгая, поиметь минет от соседки.

— А ты не забыл, кому одному дано право отнимать жизни?

— О! А ты, видно, забыл, что он всегда действует через людей. Мной двигало не всевластие, посмотри на это.

Я оказался не готов к этому разговору, я не могу контролировать свою ненависть к нему. Как договориться, если все мое существо разрывает на части: одна хочет бежать подальше, другая — прострелить ему голову и покончить с этим.

Загорается плазменный экран, и на нем во всей красе демонстрируются хроники погибшего мира: вот тетка, иначе не назовешь, тащит новорожденных котят в крепко завязанном полиэтиленовом пакете на помойку; вот ублюдки волокут привязанную к машине собаку и, дико ржа, выкидывают ее в мусорный бак; вот безудержная оргия, где не разобрать, кто с кем совокупляется; вот женщина, лупящая свою дочку прямо на улице, один розовый бант съехал и хвостик распушился, девочка плачет; вот солдаты насилуют женщину, а другие тащат ее упирающуюся дочь, которой нет и десяти; вот кто-то сбивает бабушку, стоящую на остановке, и скрывается, чтобы не поймали, а та уже мертва, и крики бегущих к ней людей не вернут ее к жизни; вот женщина, оставившая в парке коляску с младенцем и бочком скрывающаяся по кустам, не реагируя на крики ребенка; вот охотники на джипе стреляют в убегающего от них льва, он, кувыркаясь, падает, но встает и из последних сил пытается уйти от преследователей, но те беспощадно добивают это могучее животное...

— Довольно!

Отец поворачивается ко мне.

— Какой в этом смысл? Однажды каждый из них получил бы сполна.

Экран гаснет.

— Я просто ускорил процесс.

— Думаешь, четвертые — идеальные люди? Без пороков, лишенные садизма, одухотворенные, думаешь, все это не повторится? Кровь — не гарант наличия души!

— Вот поэтому мы с твоим дядей и стоим у истоков нового человечества. Все, абсолютно все под нашим контролем. Мы выведем идеальную расу идеальных людей!

— Ты бредишь. Невозможно все контролировать. И моральных уродов, и бездушной тупой серой массы в твоем мире будет не меньше, чем в предыдущем.

— Ты идеалист, это всегда мне в тебе импонировало.

— Хватит. Где родители Евы?

— О чем ты?

— Нам не о чем больше говорить.

Я вылетаю в коридор. Охрана, расставленная у каждого проема, старательно делает вид, что не замечает меня. И они все тоже в белых перчатках, как и гвардейцы на входе. Что за ерунда?

Тем временем.

Валя с Ваней ушли на разведку, пока у нас есть общий допуск. Ева с Николасом. Он напоил ее чаем и накормил моим любимым вареньем из белой черешни с грецким орехом внутри.

— Это единственная радость, что была у него в детстве.

— Что сотворил с ним отец? — Ева, не отрываясь, смотрит Николасу в глаза. — Он же весь искалечен.

— Девочка, — Николас берет ее за ладонь, — лучше тебе не знать, придет время, он сам расскажет.

— А если не придет? Если нам не достанет этого времени?

— На то воля Божья. Страшное у него было детство. Да, вернее, и не было его.

Николас отворачивается, он не в силах сдержать слез.

— Простите меня, — Ева обнимает его за плечи, — я такая эгоистка.

— Что ты, он ведь мне как сын. Ему было всего двенадцать, он влюбился в одноклассницу, а она через месяц погибла в автоаварии. Отец сказал ему: «Тебе тринадцать, и пора научится терять». Он проплакал тогда всю ночь. Я не знаю вообще, как он все это выдержал. А через год его жестоко предал друг, потом отец сделал так, чтобы Саша узнал, что это он заплатил за предательство. Так он закалял его.

Не в силах вымолвить и слова, Ева садится в кресло.

— Так не бывает, так не может быть.

— Но ты видишь, он вырос, остался человеком, отец не смог сделать из него монстра, как ни пытался. Хотя порой мне казалось, что демоны возьмут над ним верх.

— Знаете, он пошел спасать мою сестру и моих родителей, совсем не зная нас. Мы ведь ему чужие. А теперь роднее его у меня никого нет, он стал всем и как будто всегда был.

Я несусь по коридору к общей комнате, не замечая никого вокруг. Надо уходить отсюда. С ним не договориться, нужно устроить небольшое ЧП, выяснить у Феди, где держат родителей Евы, и валить отсюда. Они нас прикроют и все. Точка. На смену одному чудовищному миру, погрязшему во тьме, пришел другой, и его ждет та же участь. Самопровозглашенные мессии плохо кончают, утягивая весь сброд за собой. Так и здесь. Схема одна. Лишь те, кого поставил на служение сам Господь, имеют все права. И их можно распознать по свету. Здесь же я вижу только тьму.

В комнату я вхожу, уже успокоившись, Ева идет ко мне.

— Я завалил все. Ничего не узнал!

Под руку попадает тяжелый хрустальный графин, и с маху я швыряю его об стену. Хрустальное крошево со звоном разлетается по паркету, бесшумно приземляется на ковер. Она разворачивает меня к себе. В ее глазах, теле решимость и бесстрашие.

— Это не беда. И это не конец. Значит это был ложный путь.

Я смотрю на нее, тяжело дыша, от ее близости кружится голова. Страсть и нежность охватывают меня каждый раз, что она рядом. Она единственная. Ради... звонит мобильный, выданный Федей.

— Саша.

— Это дядя, — говорю я Еве и отхожу.

— Зайди ко мне, поговорим.

Его кабинет на самом верху в мансарде. Горилла, уже дежуривший у наших дверей, безмолвно проводил меня. Слишком много всего, они не дают нам передышки. Ни минуты, чтобы осмыслить все и придумать план.

Обеспокоенный дядя подходит ко мне и усаживает в кресло. Настойчиво сует в руки бокал с вином.

— Выпей, тебе сейчас надо. Протрезвеешь быстро.

Я залпом выпиваю, будто это не вино, а стакан водки.

— Время не терпит, — говорит дядя, — прости, что не даю отдохнуть.

Я мотаю головой.

— Нам бы убраться отсюда и поскорее.

— Мне нужна твоя помощь.

— Слушаю.

Он, вздыхая, встает.

— В последнее время это уже не Петр.

Я смотрю в окно. Не знаю, он для меня и никогда не был тем, за чью человечность можно было переживать.

— Много разного было, и одно то, как он с тобой обходился...

Я собираюсь встать, ни к чему мне эти разговоры о прошлом.

— Прости, я не должен был. Он сходит с ума, Саша! Он хочет пойти на Китай.

Я киваю.

— Забросать их бомбами, если вздумают отказаться от его господства. Он одержим контролировать всех и каждого. Но это не все.

— Что еще?

— У него в планах эксперимент по созданию идеальных людей.

— Слышал.

— Но ты не знаешь деталей.

Мне становится нехорошо.

— Он отбирает людей на свое усмотрение, тех, кто соответствует необходимым ему параметрам, мужчин и женщин.

Все, дальше можно не продолжать.

— Для них подготовлена отдельная зона, смысл их жизни будет сводиться к бесконечному производству потомства.

— Я понял.

— Этих детей ждет участь страшнее твоего детства.

Я чувствую, как что-то горячее течет сквозь пальцы.

— Боже, родной.

Бокал от вина, я раздавил его до мелких осколков, что сейчас впились мне в ладонь. Алые капли крови медленно, одна за одной орошают персидский ковер.

Дядя хватает рацию.

— Не надо, я сам.

Он с ужасом смотрит, как я вынимаю осколки из ладони. Совершенно не чувствуя боли.

— Есть водка, спирт?

— Конечно, — он идет к буфету.

Все хуже, чем я мог предположить. Как такое чудовище еще носит земля? Как меня угораздило быть сыном этого бездушного монстра?

Я обрабатываю рану, дядя перевязывает.

— Его необходимо отстранить и просто где-то потом изолировать. А ты займешь его место, люди пойдут за тобой.

— Это не обсуждается.

— Племянник, тебя готовили к этому.

— Мне это неинтересно. Я помогу тебе убрать его, и ты сам займешь его место.

Дядя отрицательно качает головой.

— Это твое по праву.

— Ты же знаешь меня.

Он вынужденно кивает.

— Я недостоин этого. Без сыворотки меня не станет через сутки. Я ошибка генетического кода.

У него своя боль, надо же, я не думал, что это может так угнетать его.

— Ты лучше многих, кто лишь из-за своей крови получил шанс на жизнь, которой недостоин.

Мы смотрим друг на друга: как так вышло, что не он мой отец?

— Ты справишься лучше, чем кто-либо. Мне ничего этого не надо. Родители Евы и мы уходим, и чтобы нас никто и никогда не искал. Даешь слово?

Тяжело вздыхая, словно это непомерно тяжелое для него решение, дядя кивает.

— Мое слово.

— Отлично.

Я разворачиваюсь, чтобы уйти.

— Но ведь когда его не будет, тебе незачем уходить.

— Мне нет места в созданном им мире.

Я закрываю за собой дверь. До лифта меня провожают невозмутимые взгляды гвардейцев охраны, которой здесь нашпигован каждый этаж.