ЧЕТВЕРТЫЕ

До пункта назначения — деревни «Топлики» мы добрались в сумерках. Тот, кто назвал это поселение деревней, был оптимистом: всего четыре целых дома и пять развалюх. Никаких проводов электропитания, никаких признаков цивилизации. Похоже, те, кто здесь жил, заморозили время, не допуская прогресса. Собачий лай, куриное кудахтанье и сонное мычанье коров дали нам знать, что здесь остались живые люди. Как и дымок трубы одного из домов, рядом с которым разбит небольшой яблоневый сад. Вдалеке просматриваются пара приличных размеров картофельных участков и несколько теплиц. Быт людей этого поселения ничуть не изменился с гибелью всех благ мира.

Деревня оказалась очень хорошо расположена, утопает в деревьях, рядом лес и река. У всех домов колодцы — вода чистейшая, как ключевая. Тот самый домик с садом оказался домом бабушки Ученого. И встретила она нас так, будто ничего в мире не случилось, мудро заметив, что «жизнь на том не окончилась». Ее любовь к внуку выразилась простым и поразительно теплым приветствием: «Соколик мой», сказала бабушка и обняла его, а он гладил ее по чуть сгорбленной спине и плакал. Она оказалась такой типичной бабушкой-одуванчиком, как их рисует наше воображение: чистенькая, опрятная, в беленьком платочке в голубых незабудках. Ни намека на старческую немощь — все может, все делает, и такой свет от нее с теплом идут, что мы все разом успокоились. Расслабились и душой, и телом. В ее доме порядок, чистота, три комнаты и кухня-гостиная с печью. Все простое, но добротное, хотя возраст каждой вещи говорит сам за себя. Пузатый самовар, ничем не похожий на современный, которому уже больше ста лет; тарелки из толстого фарфора с императорскими гербами и еще много уникальных вещей, никак не вяжущихся с местом, но громко говорящих о статусе своего хозяина. Как мы потом узнали, очень непростого рода наш Ученый.

Едва мы приехали, как в дом вбежала обеспокоенная приездом неизвестных соседка. Приятная женщина лет сорока пяти. Очень простая, скромная, без столичного гонора. Оказалось, она из Великого Новгорода, работала там медсестрой, всю жизнь прожила одна, ни мужа, ни детей не было. Приехала в отпуск к своим родителям, и тут случился мор. Спустя пару дней она пешком дошла до районного центра, что в сороках километрах! Там не осталось никого живого, но было электричество. Так, из позывных по радио и закольцованной передачи по ТВ, где мой отец вещал о том, что случилось и что он пришел всех спасти, она узнала о произошедшем в мире.

С бабушкой Ученого у них совет был недолгий, они решили остаться жить здесь. Чем-то не понравился Наталье мой отец (и интуиция ее не обманула). Замечали они и самолеты с вертолетами, кружившие неподалеку, но прятались при их приближении, благо, дом стоит в деревьях, а не на открытой местности. В райцентре вертолет делал посадку, но Наталья больше туда не ходила, опасаясь ловушки. Когда мы приехали, она испугалась, но нашла в себе силы и, взяв дробовик отца, пришла защищать Марфу Ивановну.

После того, как все мы познакомились и успокоились, она осмотрела ногу Ученого, и они с Ваней и Валей экстренно увезли его в райцентр, мы же остались дежурить здесь. Сережа оказался незаменимым помощником по хозяйству, пока мы суетились, он по своей инициативе дров наколол, воды натаскал. Прочитал ребятам в дорогу охранную молитву и перекрестил. Марфа Ивановна сразу взяла их с Лесей под свой бдительный присмотр, а они беспрекословно принимали ее наставления и поучения, которыми она ни разу не злоупотребила. Пока Леся кормила пига, они с Сережей принесли все необходимое, и Ева обработала мне рану. Марфа Ивановна дала ей какую-то щипучую мазь, которую Ева положила под бинт. На мое замечание по поводу отсутствия гуманности в подобных методах лечения, она заметила, что «худое худым лечится» и, отправив детей отдохнуть, пошла готовить ужин на нашу ораву.

Так впервые мы с Евой оказались не при делах и совершенно одни, никуда не спеша и в месте, которое еще не оставил покой.

Обняв, я глажу ее по волосам, она плачет.

— Я все понимаю, Саш, правда, но вдруг.

— Здесь они будут в безопасности, поверь мне.

Она поднимает свое залитое слезами лицо, из глаз одна за другой продолжают течь слезы.

— Скоро у нас здесь образуется филиал Мертвого моря.

Сквозь слезы она улыбается.

— Я никогда и никому не доверяла, здесь все хорошо, но...

Я беру ее за руки.

— Мир не против нас. Но мы не можем рисковать ими. Иногда нам нужно принимать такие решения.

Она пытается остановить слезы. Я вытираю соленые дорожки.

— Если я потеряю их...

— Я не допущу.

— Я останусь одна.

— Ты останешься со мной.

Она обнимает меня.

— Мы можем остаться там.

— Если мы сможем там остаться, если нам дадут туда улететь, то тогда мы сумеем вернуться и заберем детей. Но... Ева, ты видишь, что происходит. У нас мало шансов.

Я встаю и иду к окну. С каждым часом мне все яснее, что ни с одного аэропорта взлететь мы не сможем. У отца все налажено. Его система контроля безупречна. Не собьют, но посадят на принудительную. А значит у меня есть только один путь. Единственный путь, чтобы спасти их семью и спасти их от моего отца.

— Даже не думай об этом.

Я оборачиваюсь — ее глаза высохли, взгляд решительный.

— Я ни за что не позволю тебе этого сделать, даже если мне придется стать твой тенью.

Она мысли читает?

— Это просто мысли.

Ева подходит, встает на цыпочки и дотрагивается до моих губ своими сухими и горячими губами. И мир вновь становится целым и теплым.

— Никогда, — шепчет она мне в ухо, — пожалуйста, не оставляй меня.

Я целую ее в лоб.

— Мы все можем вместе, у нас до сих пор все получалось и снова получится.

Я улыбаюсь, конечно, мы все сможем.

Дверь распахивается, на пороге рассудительный Сергей.

— Ребята вернулись.

Мы с Евой идем в гостиную.

Как Марфа Ивановна за это время умудрилась накрыть стол, я ума не приложу. Женщины поистине всемогущи.

— Ого, — произносит Ваня, первым войдя в дом. — Я бы и сам тут остался, — и тянет руку к столу.

— Молодой человек, — в гостиной возникает Марфа Ивановна.

Ваня пристыженно пытается спрятать в карман соленый огурец.

— Огурчики-то с картошечкой идут, а вы, милый мой, сходили бы руки помыли и лицо не помешало бы освежить.

Окончательно сконфуженный Ваня ретируется, в дом входят Ученый на костылях и Валя с Натальей.

Все оказалось неплохо: райцентр гвардейцы отца просто проверили и улетели. В крошечном медблоке районной больницы имелся резервный аккумулятор, благодаря которому удалось включить электричество и разобраться с ногой Ученого. И результаты, как выяснилось за столом, где Ваня усиленно налегал на соленые огурцы, запивая их холодной водочкой, а остальные, истосковавшиеся по домашней пище, уминали угощенья за обе щеки, оказались неутешительны. Надо признать, что вкуснее этой простой деревенской еды я никогда ничего не ел: соленые огурцы, от вида которых слюни текут, не переставая; капуста, квашенная с клюквой; творожная запеканка с изюмом; рыба, запеченная в дровяной печи до хрустящей корочки вперемешку с какой-то крупой, напитавшейся ее соком; домашние вареные яйца и хлеб из печи и картошка оттуда же. В мире, откуда пришли мы, люди зажрались, извращались, придумывая все новые изыски типа фуа-гры и застревающих в горле плачущих устриц. Имея простую и доступную пищу, мы не хотели довольствоваться малым и остановить насыщение своих желудков, придумывая порой чудовищные яства лишь в угоду своим пищевым рецепторам.

— Какие перспективы? — спрашиваю я Наталью.

Ученый сидит мрачнее тучи.

— Боюсь, Науму Пантелеймоновичу придется остаться. Минимум в течение недели ему необходим постельный режим. Я сделала все, что могла, но я не хирург. Нужно наблюдать и надеяться на лучшее. И еще... лекарства. Здесь все есть, если что-то пойдет не так, мы вовремя сможем отреагировать.

Я киваю и чувствую, что Еве стало легче от одной только мысли, что Ученый остается. Может, поэтому судьба так с ним и распорядилась. Мне тоже почему-то кажется, что так будет безопаснее.

— Что ж, — философски замечает Марфа Ивановна, — мужчина нам здесь не помешает.

— Какой там мужчина, — вздыхает Ученый, указывая на костыли, — от силы половина.

— Я тоже считаюсь за половину мужчины! — встает из-за стола Сережа. — Так что один здесь точно получается.

Молодец, пацан. Все заулыбались, и напряжение спало.

— Ты из-за стола-то не прыгай, соколик мой. Как взрослые закончат, так и мы встанем.

Сережа послушно садится на место, с домашней дисциплиной парень знаком. Я замечаю, как деликатно Наталья накладывает еду Ученому, как он тихо благодарен, не скрывая смущенно-счастливой улыбки. Да, похоже, так все должно и быть.

За чаем Ученый рассказал о сыворотке то, чего мы не знали.

— Без сыворотки люди умрут через двадцать четыре часа.

В этот момент я понимаю, что скорее всего ни Николаса, ни дяди нет в живых. Им обоим нужна сыворотка, но нужны ли они отцу...

— Нужно спасать людей, — стукнув кулаком по столу, неожиданно говорит Ваня.

— Каких людей? — спрашивает Валя, убирая от него водку, которую Марфа Ивановна тут же оперативно уносит.

— Тех, которые на сыворотке.

— Как мы их спасем? — ледяным голосом спрашиваю я. — Пока они нужны отцу, у них есть жизнь. Хочешь освободить их? Валяй. Но вначале раздобудь каждому сыворотки на год. И попробуй вытащить хотя бы одного. И после этого мы поговорим об эффективности твоей миссии.

Ваня как-то разом сникает. Я чувствую, что перебрал, и встаю из-за стола.

— Саш, соррян, это я сгоряча. Просто бесит меня это все.

Я ухожу в комнату и сажусь к окну. Конечно, бесит. Мы как мыши под экспериментом — вынуждены скрываться, и от нас ничего не зависит. Я ложусь на диван, слышу, как все расходятся, как Ева укладывает детей. Валя с Натальей помогают бабушке убрать со стола, и та уходит к себе. Потом Ваня как обычно бесцеремонно берет за руку Валю.

— Ну, мы это, спать в общем пошли.

И они уходят в один из пустых соседних домов.

Я улыбаюсь. Ева входит в комнату и садится рядом. Я чувствую себя грязным рядом с ней. Мои руки в крови, мне приходилось делать то, о чем я предпочел бы забыть. Она ложится рядышком и молча смотрит мне в глаза.

— В моей биографии есть очень темные пятна.

— Своих не судят, — тихо шепчет Ева, ее глаза блестят в темноте. — И прошлого уже не существует. И по правде, мне глубоко наплевать на эти темные пятна. Я с тобой.

Заслужил ли я встречу с ней? Заслужил ли то, что она мне подарила: чувство семьи, их любовь? Заслужил ли ее привязанность и доверие?

Я беру ее за руку и, глядя друг на друга, мы засыпаем.