Верь мне

«Все, что я вижу — наш с Милохиным мир»
© Юлия Гаврилина

- Здравствуй, Юлия.

Высокомерие в голосе этой стервы – простите, Даниной мамы – слишком ожидаемо и, должна признать, идеально соответствует создаваемому ею образу, чтобы я еще обращала на это внимание.
Мне давно плевать, как она ко мне относится. После всех событий я не испытываю даже страха. Несмотря ни на что, почему-то уверена, что она больше не посмеет причинить мне вред.

– Что вам надо? – выталкиваю резковато, напоминая ей, что я не настолько хорошо воспитана, чтобы обмениваться какими бы то ни было любезностями с человеком, которого всей душой ненавижу. Пусть это и касается естественного для большинства из нас приветствия. – О каком таком пике вы писали? Вопрос жизни и смерти? Это касается Дани? Я здесь только ради него, – как обычно, размазываю наносное хладнокровие волнением.

Но и тут мне чхать, какое впечатление на эту женщину я произвожу. Тревога за Даню заставляет меня сходить с ума.

– Присядь, будь так добра, за столик, Юлия.

Я опускаюсь на стул и лишь после этого обвожу взглядом зал прокуренного помещения спортивного бара, на разговор в который меня пригласила Милохина.

– Почему здесь?

– Потому что здесь никто не станет подслушивать.

Вздрагиваю от неожиданного хорового «Гооооол!». Снова оцениваю собравшуюся публику и мысленно соглашаюсь.

– И часто вы, госпожа южная крестная мать, здесь допросы проводите? – едко усмехаюсь.

Мария Олеговна хоть и старается делать вид, будто смотрит на мое ребячество снисходительно, а все же меняется в лице.

– Давай по существу, Юлия. Препирательство и взаимные издевки меня не интересуют.

– Да что вы? А что же они интересовали вас раньше, когда вы вломились к нам с Даней в спальню, например? Или пару минут спустя, когда обзывали меня последними словами и сыпали ужаснейшими угрозами?

Не собиралась это вспоминать. Ведь это ничего не изменит. Я правда согласилась на встречу только потому, что волнуюсь за Даню. Но Мария Олеговна так неимоверно раздражает своим задранным носом, что, само собой, хочется его утереть.

Вот она все выше его поднимает. Поджимает губы. Презрительно кривится. И вдруг выдает:

– Возможно, я была неправа.

Я так ошарашена этим признанием, что какое-то время даже моргнуть не могу. Не то что пошевелиться или что-то сказать.

Ад замерз?! Однозначно, он замерз!

Без последствий такие повороты не проходят.

– Возможно?! – наконец, отмираю я.

Звучу взвинченно, пискляво и вместе с тем хрипло. Негодующе фыркаю на самых высоких нотах. Но, по правде, я буквально в шоке! Никогда не думала, что услышу нечто подобное. Зная ее и то, что ей, черт ее дери, никогда не приходилось признавать свою неправоту, это попросту нереально!

Милохина вновь поджимает губы и, пригвоздив меня до боли знакомым надменным взглядом, дает понять, что доказывать что-то или, не приведи Господь, оправдываться она не собирается.

– Я знаю о том, что Даня ездит к тебе. Знаю, что вы продолжаете встречаться, – говорит сухо, деловым тоном.

А я содрогаюсь.

– Больше нет... Не будет... – выдыхаю как можно нейтральнее.

Да, для меня снова мир рухнул. Но демонстрировать это Марие Олеговне я не намерена.

Она, впрочем, оставляет мое отрицание без внимания.

– Все, что меня сейчас интересует – опасность, которой мой сын подвергает свою жизнь. Я бы заключила любую сделку, приняла каждое его решение, сделала абсолютно все ­– только бы он остановился, – говорит Милохина без каких-либо эмоций. Звучит буквально ровно. Выглядит хладнокровно. И все же не верить ей невозможно. – Но... – лишь в этот момент как будто сбивается. Берет паузу, чтобы собраться с мыслями. – Я знаю, что этого не произойдет. Даня не отступит. Видела его настрой. Понимаю характер, – прижимая к губам кулак, вновь замолкает. – В общем, – отнимая руку от лица, вздыхает, – единственное, что я могу сделать сейчас – помочь ему. А для этого нужно объединить силы. И убедить его в этой необходимости можешь только ты.

– Я? – усмехаясь, чувствую, как в горле собирается горечь моих разбитых надежд. – Вы ошибаетесь. У меня нет такой власти.

– Ты серьезно? – задав этот вопрос, вдруг смеется.

– Ведь я старалась... Говорила ему, умоляла...

Не то чтобы считаю себя обязанной это сообщать. Просто в тот миг не могу молчать. Будто сама себя убеждаю в том, что сделала все возможное.

– Плохо старалась, – припечатывает стерва с железобетонной уверенностью.

– Знаете что? – восклицаю я возмущенно.

Собираюсь встать и уйти, когда Милохина неожиданно и совершенно спокойно выдает:

– У меня есть доказательства того, что Лиза Гончарова изначально знала про план убить тебя. Аудио- и видеозаписи. Ее нытье отцу и мне. Также есть некоторые материалы происходящего на складе в порту в тот день, когда там удерживали тебя.

– И вы готовы эти материалы предоставить на рассмотрение суда? – шепчу слегка растерянно. – Вас ведь тоже объявят причастной.

Мария Олеговна отводит взгляд, берет с соседнего кресла свою сумку и просто выкладывает на стол флешку.

– Сейчас подъедет Тимофей Илларионович и отвезет тебя к Дане. Отдай ему это и уговори сотрудничать с генеральной прокуратурой. Мой сын горд, но должен понять, в конце концов, что победа возможна лишь общими усилиями.

Я молчу. Просто не могу говорить. Мне как-то враз делается жарко. При том, что где-то глубоко внутри зарождается странная и отчего-то страшная дрожь.

То, что эта, казалось бы, бессердечная женщина готова ради сына отправиться за решетку, поражает меня. И вместе с тем... Ощущается естественным.

– Вы счастливы с ним? – тихо выдыхаю, не поднимая взгляда.

– С кем?

– С Полторацким. Или это просто часть игры?

Господи, да какая мне разница?!

– Нет, это не игра, – заключает сухо. – Когда мне было столько же, сколько сейчас тебе... – вздыхает и замолкает.

Когда я вскидываю взгляд, то вижу, что ее глаза мокрые. Смотрит в сторону и улыбается. Но в этой улыбке нет ни добра, ни счастья. Странно, но в ней чувствуется исключительно боль. Она заставляет меня содрогнуться.

Больше Милохина ничего не говорит. Пока в баре не показывается Тимофей Илларионович. Тогда она кивает на флешку и со свойственной ей сухостью изрекает:

– Езжайте.

Я неосознанно подчиняюсь. Сгребаю дрожащими пальцами накопитель и иду к выходу. Полторацкий не задерживается. Следует за мной.

По дороге к квартире Милохина в машине прокурора царит гробовая тишина. И, не могу не отметить, для нас обоих она является не только мрачной, но и печальной. Нет, мне не жаль эту стерву. Мне жаль своего Даньку.

Какой силой духа нужно владеть, чтобы отдать правосудию собственную мать? Хватит ли у него этой воли? Как будет жить с этим дальше?

Пишу сообщение, что еду к нему, только для того, чтобы поставить в известность и застать дома. На самом деле именно в этот момент полна решимости достучаться, даже если слушать не захочет.

Милохин встречает нас исключительно холодно. Нет возможности понять, направлена эта реакция только на Полторацкого, или все же и на меня тоже.

После того, что я ему сказала про слив информации – неудивительно. Но все еще больно.

Нет сил хоть что-нибудь выдавить. И я... Просто протягиваю Дане злополучную флешку. Он не сразу, но принимает. Вопросов не задает. Смотрит на меня. Постепенно этот взгляд становится обреченным. Я видела подобный лишь раз, когда мы почти восемь месяцев назад в этой же гостиной прощались.

Сердце щемит дико. Грозит то ли остановиться, то ли и вовсе разорваться.

– Поговори с Тимофеем Илларионовичем, Дань, – шепчу, наконец. – Это моя последняя просьба.

Все... Все. Я ее использовала.

Милохин и бровью не ведет. Продолжает смотреть на меня. Да так, что кажется, разворашивает все: воспоминания, эмоции, чувства, душу...

Балконная дверь отъезжает, и в гостиную вместе с Гласко и Фильфиневичем врывается шум. Я машинально сосредотачиваю взгляд на них и замечаю, что оба сейчас выглядят удивленными.

– Побудь в спальне пока, – распоряжается Милохин сухо, до хрипоты.

– Зачем? – рискую спросить, не замечая того, что собственный голос дрожит.

Он приподнимает одну бровь и смотрит так, будто ответ очевиден.

Наверное. Для всех, кроме меня.

– Не хочу, чтобы ты присутствовала при этом разговоре, – поясняет, не меняя интонаций.

Я киваю и, больше не задавая дурацких вопросов, иду в спальню. Едва закрываю дверь и поднимаю взгляд, накрывают эмоции.

Я забываю о том, что через стенку ведется важный разговор... Что Даня, должно быть, просматривает флешку... Что они о чем-то договариваются и, дай Бог, прорабатывают новый план...

Все, что я вижу – наш с Милохиным мир. Все, что слышу – многослойные диалоги, которые велись между нами здесь. Все, что чувствую – любовь и тоску.

Ураган внутри такой сильный, что на ногах устоять невозможно. И я, честно, не знаю, что бы со мной было, если бы в этот момент дверь не открылась, и Гласко своим появлением не нарушил сгустившуюся перед взрывом ауру.

– Держи. Это тебе, – протягивает стакан с какой-то непонятной темно-оранжевой жидкостью.

– Шутишь? – выдыхаю глухо, ощущая, как в уголках глаз скапливаются слезы. – Меня сейчас стошнит.

– Не стошнит. Это лекарство от всех бед. Полегчает, отвечаю.

– Герман... У меня все нутро наружу, а ты со своими напитками... Я и глотнуть не в силах...

– Прокурор велел, – приводит как аргумент. – Баш на баш. Он трет с дедом. Ты успокаиваешься.

– Угу... Успокаиваюсь...

Хмыкаю и зачем-то беру из рук Германа стакан. Подношу к носу и тут же морщусь.

– Бр-р... Здесь что, яйцо?

– Ты не нюхай, а пей. Залпом.

Вишня, алкоголь и лишь отдаленно – желток... Такое послевкусие я разбираю, когда отдаю Герману пустой стакан. В голове вмиг шумно становится. Работа большинства систем замедляется. Даже сердце, в какой-то момент набрав скорость, вдруг без моего на то влияния начинает притормаживать и как будто бы засыпать.

Герман ничего не говорит. Да и я тоже.

Иду к кровати и присаживаюсь, чтобы дать себе собраться с силами. Но буквально через пару секунд я уже заваливаюсь на подушку, подтягиваю ноги и закрываю глаза. Последнее, что осознаю – ­ кто-то меня укрывает.

А следующей вспышкой осознания, долгое время спустя, являются знакомые объятия. Самые любимые, самые родные и самые надежные.

– Тяжело принять, что ты с ними, – доносится до меня сквозь сон.

– Что? – шепчу, не открывая глаз.

Веки свинцовые, а тело как будто утратило подвижность. Данино тепло чувствую куда более остро. Даже если бы он не говорил, я знаю... Знаю, что это он.

– Тяжело принять, что ты больше не в моей команде.

– Неправда... Я всегда с тобой... До смерти...

– После.

Этот ответ как пароль, после которого работа моих внутренних систем нормализуется. Я не осознаю, что неправильно считываю этот код. И снова проваливаюсь в сон.