60 глава
Милохина Мария Олеговна
Мне несвойственна нерешительность. Но перед дверью в квартиру сына, сжимая вспотевшими ладонями ключи, я все же ненадолго притормаживаю. Давно у него не появлялась. Оттягивала этот визит, до последнего не желая принимать реальность, с которой, уже понимала, здесь неизбежно столкнусь. Наверное, каждой матери знакомы чувства страха, растерянности и полной беспомощности, когда она замечает в своем ребенке первые тревожные изменения и из-за отсутствия возможности решения проблемы какое-то время пытается это игнорировать. Ищет ресурс в себе, до того как придется столкнуться с полным осознанием, чтобы не впасть в тот ужасный миг в позорную истерику, а сразу же начать действовать. у моего сына симптоматика не наркомании, не алкоголизма, нe неизлечимой болезни, не какой-та психопатии или маниакальной жестокости. Но то, что я считываю из его действий, несет для него настоящую смертельную опасность.
Вставляю ключ, проворачиваю замок и вхожу в квартиру. Замирая у порога, по привычке окидываю помещение внимательным взглядом, не упуская ни одной детали.
Знаю, что Даня отказался от услуг клининга. Знаю, что с момента разрыва с Гаврилиной не впускал в свое жилище никого. Знаю, что сам, если не считать рабочие часы в офисе компании, проводит здесь большую часть оставшегося времени. Мне трудно представить сына с тряпкой, но, тем не менее, квартира выглядит чистой. Даже если с напольным покрытием справляется робот, то остальные поверхности нужно кому-нибудь протирать вручную. Неужели он делает это самостоятельно? С какой целью? Лишь бы только никого постороннего здесь не было? Стараюсь не думать о том, что, вторгаясь в его мир, нарушаю что-то незыблемое, важное и, возможно, даже священное. В моих действиях относительно сына никогда не было желания как-либо навредить. Я не стремлюсь нарушить его душевный покой. Хочу лишь разобраться. И при необходимости предотвратить катастрофу. Время пришло. Дальше тянуть некуда.
Протяжный вздох. Пересекаю гостиную. Бросаю сумку на диван. Подхожу к столу, за которым сын работает дома. Ящик за ящиком исследую... Папка за папкой... Лист за листом... Фотография за фотографией... Заметки, в которых я узнаю почерк сына...
Сердечный ритм набирает трагических оборотов. В груди зреет тяжесть. Черепную коробку распирает. Виски разрывает пульсирующей болью. Глаза обжигает. Уши забивает гулом. Еще несколько документов... Дрожащими пальцами вожу по строчкам, когда фокусировка зрения начинает подводить... Со стоном падаю на пол. Начинаю задыхаться. Зажимаю ладонью рот. Крик сдержать удается. Лишь сдавленное мычание нарушает тишину. Тело сотрясается. Я с трудом справляюсь с собой.
«Не наиграется. Это не похоже на баловство во власть. Даниил развязал войну. Каждое его решение и действие выверены. Он постепенно отсекает всех этих мразей от кормушки и методично наращивает массу для главного сражения...»
Тимофей был прав... Господи, он был прав... Даня... Мой любимый единственный сын! Мой сыночек! Мой! Он уже в режиме войны...
Господи... Господи... Он не понимает, во что ввязался... Он не понимает!
Сжимаю пальцы на щеках крепче. В мышцах возникает боль, но мне плевать на нее. Зажмуриваясь, я медленно распадаюсь на куски.
Господи, Даня делает это из-за нее... Из-за этой проклятой девчонки...
Господи, он не остановится... Боже мой, он ведь, судя по материалам, которые я сейчас нашла, знает все!
Господи...
Перед мысленным взором до сих пор стоит то, как сын смотрел на меня в гостинице. Это было не просто презрение.
Он зол и полностью разочарован. Дело не только в Полторацком. Подозреваю, что будь вопрос лишь в одной этой связи, он бы не сунулся. Эта девчонка... Из-за нее все... Из-за нее!
Жизнь не баловала меня. Я никогда не ходила в ее любимчиках, как полагают многие, наблюдая за мной со стороны. Испытания начались еще в годы начальной школы - с похищения конкурентами отца. После измывательств, которым я
подверглась до того, как папа выполнил их требования, шрамы на теле остаются по сей день. Про влияние на психику и говорить нечего. Все подумали, что я хорошо справилась. Я же предпочла просто забыть, насколько это возможно. Следующим жестоким ударом судьбы стало предательство близкого человека и изнасилование, после которого мне пришлось сделать аборт. Это уже была старшая школа. А в университете мне вдруг показалось, что счастье, наконец, вспомнило обо мне и осветило мой мир подобно солнцу - я влюбилась. Однако отношения между студенткой и преподавателем не только администрация ВУЗа считала недопустимыми, но и мой успешный отец, Нас разлучили. Давление было оказано прежде всего на меня. Грозившие Тимофею проблемы испугали, и я сказала ему, что влюбилась в другого. Вскоре по совету отца вышла замуж. Первые годы мне казалось, что я действительно полюбила Вячеслава. Было несколько неудачных беременностей, которые срывались на маленьких сроках, но мне все же удалось забеременеть и родить сына. Наконец-то я снова была счастлива. И снова недолго. Известие об измене мужа оглушило меня и вмиг деформировало все внутри. Я забрала сына, переехала к отцу и подала на развод. Но после долгих размышлений о том, как лучше для Дани, вынудила себя вернуться к мужу. Я стала сильнее и еще жестче, относилась к семье как к работе. Я прогнула под себя Вячеслава. Я стала главной. Для всех и во всем. Муж был выше меня только там, где я ему это, ради общего статуса, позволяла. Ничто не могло выбить меня из равновесия. Даже если случались какие-то затыки, я со всем без лишних проблем справлялась. Пока в нашей жизни не появилась эта девчонка. В один момент все пошло наперекосяк. Я утратила контроль. Потеряла уверенность и безграничное чувство власти. И даже тогда я старалась не поддаваться эмоциям. Слезы - проявление слабости. Я не плакала на протяжении восемнадцати лет. Но сейчас... Разжимаю ладонь и позволяю себе разрыдаться.
Мой сын... Мой ребенок... Мой единственный мир в опасности! А я не знаю, как ему помочь.
Мне плевать на эту девчонку! Я переступала через многих. Но сына своего я оставить не могу. Ни за что и никогда. Даже если он живет ею, я живу им! Я не могу... Не могу его потерять!
Господи... Что же это такое?! За что?!
— Я до сих пор не могу поверить в то, на что ты пошла, чтобы разлучить их. Ты поступила еще хуже, чем твой отец с нами, - голос Полторацкого из моей памяти режет меня на ремни с не меньшей жестокостью, чем это произошло ранее в реале.
- Я пыталась спасти сына.
- И вместо этого ты сама его погубила. Ты в курсе, что он хотел убить Юлию, а затем себя?
- Нет... Это невозможно... Нет...
- Ты заставила этих детей гореть в аду!
- У меня не было другого выхода!
Не было... Не было... Не было...
Когда я узнала, что Даня снова встречается с этой Гаврилиной, пришла, конечно же, в ужас. Мне стало страшно, что она ему что-то расскажет, что выставит меня в дурном свете, что вновь разрушит нашу семью... Но позже, когда улеглись первых эмоции, я поняла, что с возобновлением этих ненавистных мне встреч мой ребенок ожил, что в его глазах снова появился блеск, что на лице вновь стала мелькать искренняя улыбка. Я не могла все это игнорировать, как бы плохо не относилась к этой проклятой Юле.
- Ты больше не будешь вмешиваться. Ты оставишь их в покое и позволишь самим во всем разобраться.
Чужие слова давно не имели на меня влияния. Но с Полторацким срабатывало что-то забытое, нечто живое и трепетное, что заставляло меня покоряться любому внушению.
Кроме того, была та самая отстраненная улыбка Дани, которую я ловила случайно, и от которой у меня каждый раз сжималось сердце.И все же я до последнего отвергала предположения Тимофея, что мой сын взялся за месть и разворошил змеиное кодло. Понимая, насколько это опасно, я просто не могла это принять. Пусть бы уже чем угодно занимался... Делал с компанией отца, что вздумается... Женился на ком хочет... Только не война с Гончоровыми! Господи, только не это!
Но, как я уже успела убедиться, самый страшный кошмар всегда сбывается.
«Что же ты наделал, сынок? Что же ты наделал?», - сокрушаюсь, заливаясь слезами.
Все, что беспокоило ранее, отходит на второй план. Господи, да даже не на второй... Так далеко, что часть непримиримых эмоций попросту теряется. Если Вячеслав узнает... Когда он узнает... Когда просечет все Горчаров... А тут еще эта свадьба... Что будет? Что Даня задумал? Господи, как это теперь остановить?
Мне нескоро удается собрать себя в кучу. Наверное, если бы не осознание того, что сын должен вот-вот вернуться домой, я бы еще долго валялась там, куда меня сама жизнь опрокинула на задницу. Умываюсь, уничтожая поплывшие следы косметики. Расчесываюсь и привожу в порядок одежду. Горсть таблеток для понижения артериального давления никак не хочет продвигаться по пути следования в желудок. Те встают в горле удушающим комом. Приходится выпить много воды и съесть найденный у сына кусок подсохшей пиццы. Следом еще стакан воды выпиваю.
Лишь после этого могу спокойно дышать и трезво думать. Встаю у окна и принимаюсь ждать. Хуже этого, как говорится, только кого-то догонять. Но ничего другого мне не остается. Тереблю пальцами нательный крестик и беспомощно смотрю в темнеющий двор. Какой кошмар... Столько времени прошло, а у него в квартире до сих пор ее вещи... На видных местах... Будто и не уезжала... Пижама под подушкой... Не смею выбросить, хоть желание все уничтожить велико... Что ж такое?.. Как дальше быть-то? Что делать? На чем фокусироваться?
- Не остынет он. Если бы мог перегореть, уже бы справился, - вновь голос Тимофея из глубин моей памяти подрывает последние нервы. - По-твоему больше не будет, Маша.
Один шанс спасти отношения с сыном - встать на его сторону.
- Думаешь, этот шанс еще есть?
Сколько же ночей я задавалась этим вопросом! Ответа не находила. Но если есть хоть один процент, готова попытаться. На себя плевать уже. Все неважно. Господи, мне бы только чтобы Даня уцелел. Если бы зависело от меня, в эту же секунду жизнь свою отдала. Мальчик мой... Сынок... Что же ты
наделал?.. Что же... Что же все мы наделали?
Когда во дворе, наконец, появляется новенькая машина сына, сердце сжимается да такой силой, что кажется, взглянуть ему снова в глаза так и не успею. Сама не знаю, каким чудом все-таки преодолеваю первый, несомненно, пугающий приступ. Иду к столу, чтобы налить себе еще стакан воды. Пока выпиваю, Даня входит в квартиру. Включает верхний свет, который я, ограничившись напольным торшером, трогать не стала. Удивленным сын не выглядит. Ему как будто даже безразлично.
Только вот в его воспаленных блестящих глазах, в каждой его черточке, в каждом движении горит, словно неизлечимый недуг, боль. Вижу это, и сердце подвергается второму испытанию на прочность. Его разрывает на части. Дышать нереально. И спросить, что случилось, возможности нет. Знаю, что делиться не станет. Замкнется еще глубже в себе. Эта девчонка снова в городе... Неужели из-за нее так пылает? Снова? Сколько МОЖНО?!
- Что ты здесь делаешь, мама? - выдает глухо, почти так же удушающе безжизненно, как звучал до мая. Содрогаясь, обхватываю себя руками.
- Нам нужно поговорить.
- Не нужно, - бросает это и уходит. Поколебавшись, следую в спальню за ним.
- Даня... - выдыхаю и замираю.
В ступоре наблюдаю за тем, как достает из сейфа тот самый пистолет, который Вячеслав потерял по пьяни еще в феврале.
Значит, все-таки здесь... И молчал. Господи...
- Что ты делаешь, сынок? - начинаю как можно спокойнее. Из-за того, что пытаюсь скрыть эмоции, голос даже чересчур сухо звучит. — Во что ты ввязываешься, Даня? Что творишь? Ты не имеешь ни малейшего понятия, против кого собрался воевать. Ты не справишься.
От резкого удара ладонью по столу вздрагиваю.
- Перестань, блядь, совать свой нос в мои дела!
Смотрю на разъяренного сына и не верю своим глазам. Передо мной будто не он, а совершенно другой человек стоит. Жесткий и мрачный мужчина. В нем так мало от моего мальчика, и вместе с тем в нем так много от моего отца. Всегда казалось, что внешне на Вячеслава больше похож. Но то, что я читаю сейчас в его глазах, мимике и жестах, это, определенно, мой род.
«Когда ты так вырос, сынок?» - все, что мне в тот момент охота спросить.
Пока глаза наливаются слезами, а слизистую носа подергивает жжением, пытаюсь справиться с дыханием.
- Я не могу стоять в сторонке и наблюдать за тем, как ты губишь свою жизнь. Даже если ты станешь этим пистолетом угрожать мне...
- Да уж, конечно, я, блядь, не собираюсь тебе им угрожать. Если понадобится, я сразу выстрелю, мама. Так что исчезни, будь так, мать твою, добра!
С открытым ртом застываю. Пока Даня достает из сейфа пачки с деньгами, лихорадочно пытаюсь решить, что делать дальше.
- Даня... Я все-таки думаю, что нам нужно поговорить. Что бы ты ни хотел мне сказать, я это выслушаю и...
- Я не собираюсь обнародовать вашу чертову связь с Полторацким, - пересчитывая деньги, не поднимает взгляда. - Мне похрен на вас обоих ровно до того момента, пока вы не мешаете моим целям.
- Дело не в нем, - слегка повышаю голос, но в целом интонации сохраняю. Знал бы кто, чего мне это стоит! - Я знаю, что ты задумал... Что ты пытаешься сделать... Ты не справишься сам!
Закинув деньги в сумку, он поднимает взгляд на меня. Впечатленным не выглядит. Зная его характер и не понимая, как до него достучаться, я прихожу в отчаяние.
- И кто же мне поможет, а? - мрачно ухмыляется. - Ты? На хрен. Ты последняя, от кого я приму хоть какую-нибудь помощь!
- Что бы ты ни надумал, я твоя мать, Даня, - голос начинает звенеть, как я себя ни пытаюсь контролировать. - Мне не нравится эта затея. Мне не нравится твой выбор. Мне не нравится эта девчонка! Но ты мой ребенок. Я всегда буду за тебя. Я умру за тебя!
Хотела бы я сказать, что произнесенное мной производит на Даню впечатление. Нет, не производит.
- Эта девчонка? - чеканит он так жестко, что у меня в третий раз самоуничтожается сердце. - Ты сейчас о Юле? Ты, блядь, еще смеешь о ней что-то говорить?! - это не крик. Это что-то похуже. Кроет по силе как горный обвал. Сначала оглушает, а потом забивает камнями. — Закрой рот! Закрой! И никогда...
Слышишь меня? Никогда ничего о ней не говори!
Раньше я бы попыталась его одернуть. Но сейчас... Я понимаю, что в этом нет никакого смысла. Он зол и беспощаден. Он готов рвать весь этот мир на куски. Я утратила не только свой авторитет для него, но и какую-либо ценность как мать. Он больше не считает меня близким человеком. Ненавидит меня наряду со всеми остальными, кого причислил к стае своих врагов. Это самое страшное, что может случиться в жизни матери.
Как сына я Даню потеряла. Но я не могу допустить того, чтобы потерять его как человека. Поэтому я иду на риск и продолжаю
говорить.
- Да, как мать, я не хотела видеть рядом с тобой Юлию, но я бы не причинила ей вреда. Ни в чем подобном я никогда не участвовала! И в этот раз план по устранению готовился в обход меня. Я в последний момент узнала. Времени было мало! Я пыталась предотвратить этот ужас. Мне надо было действовать резко и быстро. Они бы не успокоились! Нужно было сделать так, чтобы Юля покинула Одессу, а ты бы не захотел ее искать. Все мои угрозы были блефом! Я сама пережила в юности насилие!
- в последний момент срываюсь. Тряся у груди сжатым кулаком, самой себе не принадлежу. Слезы, хлынув, обжигают щеки.
Губы кривятся. Подбородок дрожит. - Я А знаю, что это такое! И я бы никогда ни одну девчонку под подобное не подтянула! У меня просто не было другого выхода, кроме как врать и угрожать!
Задыхаюсь. С опозданием осознаю, что позволила себе истерику.
- Юля была беременна. Она собиралась убить себя. Прыгнуть с моста, - сообщает абсолютно бесцветным, безжизненным тоном. Удар, который я проживаю в себе, столь сильный, будто внутри меня разрывается апокалиптическим громом небо.Хватаюсь ладонью за грудь. - Знаешь, кто сошел бы с этого моста следом?
- Д-Да-Ня... - выталкиваю с задушенным стоном.
Одной рукой хватаюсь за стену, чтобы устоять на ногах. Второй - зажимаю рот.
- Отец и Гончаров либо будут гнить на нарах, либо глубоко под землей. Посмеешь помешать мне, присоединишься к ним. И мне похрен, как это воспринимается. Я жизнь положу, но каждая ебаная тварь заплатит за сделанное с Юлей.
Слез нет. Лишь внутри меня все гремит. И это ощутимее всех тех потрясений, что я когда-либо переживала.
Я не могу умереть сейчас... Просто не могу... Мне нужно спасать сына! Нужно спасать! Держись! Надо держаться!
Кое-как сгребаю себя. Придерживаясь за стену, бреду в гостиную. Принимаю новый комплект лекарств.
Усаживаюсь и дожидаюсь, пока начнет действовать. Не в моем характере расходиться сослагательными наклонениями. И все же... Перед глазами проносится сначала весь тот ужас, который сын для меня своими словами нарисовал. Потом - кульминация войны, которую он затеял, в самых кровавых и негативных для него последствиях. А потом... Я вижу детей. То мальчиков, то девочек. Их много.
Господи, эта, судя по ее семейке, точно ораву нарожает... Этой только дай волю!
Господи... Боже мой! Господи, еще внуков от нее не хватало!
Дожили!
Господи... А ведь ребенок уже мог быть.
Боже мой... Боже мой... Что же она с ним сделала?
Да мне-то какая разница?! Осуждать ее - последнее дело. А жалеть о случившемся - тем более. Господи... Если выживем, она ведь точно родит от Дани.
Господи... Ну что за ирония судьбы?! За что???
Господи... Да какая разница, кто рожает? В первую очередь, это будут дети моего сына.
Мария Олеговна Милохина: Юлия, доброй ночи! Простите, что смею беспокоить в столь поздний час. Нет никакого смысла продолжать бегать от прошлого. Ситуация достигла пика. Нам с вами нужно поговорить. Срочно. Это вопрос жизни и смерти. Свяжитесь со мной, как только сможете.
Юля Солнышко: Я готова. Пишите адрес куда приехать.