Верь мне

Едва мой сухой голос прорезает пространство, которое мне охота сжечь на хрен, без выяснения обстоятельств, из глубин номера, подтягивая на ходу портки, появляется этот ебаный казенный хер Полторацкий.

- Даниил, - задвигает он якобы покровительственно, на первых ощутимо потерянных нотах. Прочищает глотку. И под моим, как мне кажется, хладнокровным, но не лишенным презрения взглядом разглаживает, я надеюсь, вспотевшими ладонями рубашку. Казак, ни дать ни взять. Следующим действием этой великолепной красноречивой метушни идет атака гребнем по лысеющему глобусу. Оселедца у престарелого ебаря, к слову, нет. По крайне мере, на голове. Продолжая молчать, усиливаю визуальное давление.

- Пройдемте в номер, Даниил. Поговорим.

Я, в принципе, человек воспитанный. Но после этого предложения, страсть как хочется, включить лютый гоп-стайл и рассказать этому исполнительному кроту, роющему слишком глубокие ямы, все прямо здесь - в коридоре вонючей гостиницы. Растопырить по понятиям. Расчехлить по совести. Развести по законам.

Гребаные вы предатели! Гребаные!

- Не о чем говорить, - высекаю по слогам жестко.

- Даня... Все не так, как выглядит, - все, что мама выдыхает, краснея почти так же ярко, как и в тот день, год назад, когда у нее случился микроинсульт.

Не могу сказать, что меня это, блядь, больше не волнует. Но и то, каково это - трястись по этому поводу от страха, я давно забыл. Будет нужно - окажу помощь. В остальном - пусть сама себя бережет.

В раскалывающейся от боли голове почему-то всплывает тот ужасный эпизод жизни, когда я зашел в квартиру Богданова Алексея и увидел на разобранной кровати полуголую Юлю. С новой силой накатывает злоба. Не на нее, конечно. На мою помешанную на власти мать. Относительно Солнышка в этот момент такая жалость захлестывает, что я едва сдерживаю стон. Разорвать бы ту, которая повинна непосредственно в той адовой сцене. Разорвать бы! На куски! И этого державного хера с ней!
Понимаю, что мне уже должно быть похрен на все, но... Меня все еще, сука, потрошит зверски.

Ярость, стыд, разочарование, отвращение... Ничего из этого я проживать не хочу. Но заглушить не способен. Лишь сильнее киплю. Меня, блядь, расфигачивает изнутри на куски.

- Я здесь только для того, чтобы известить: наблюдаю за вами два месяца. Почти каждая встреча в этой долбаной гостинице мною записана. Жадность фраера сгубила, а тебя, гос-дед, что? - с выверенной мимикой вздергиваю бровь и ухмыляюсь. -
Однажды ты уже из-за моей матери работы лишился. Неужели жизнь ничему не учит? Плоть слаба?

- Что ж... - шелестит старый козел со скрипом. - Плоть можно обуздать. А вот сердце подводит. Не только меня, правда?
Ты ведь сам... - пауза, и жалкая усмешка. - Шесть дней назад был в Москве.

Это изобличение звучит как взрыв. Разрывая барабанные перепонки, оставляет после себя только писк неисправности. Сердцебиение следом в ровную линию ложится. Нутро трещит от натуги в попытке поднять ее хоть в одной точке. Но это, знаете, тот момент, когда твоему организму не хватает мощности, чтобы механизм заработал.

Жжение и покалывание сменяет дрожь.

Я совершаю вдох и, прищуриваясь, на первом ударе сердца, ощущаю себя будто в какой-то древней короткометражке о Диком Западе. Образно говоря, выхватить из кобуры пистолет и закричать Полторацкому в рожу крылатую фразу «В городе новый шериф» возможности нет. На амбициях подмывает, конечно. Но я понимаю, что любой эмоциональный выплеск чреват последствиями. Не время сейчас стреляться. Выдерживая абсолютно, как мне самому кажется, хладнокровное выражение лица, медленно перевожу взгляд на мать. Смотрю только для того, чтобы убедиться: она тоже в курсе.
Один - один.

И мысли врассыпную. Почему мать молчала? Что задумала? Как
мне действовать дальше? Совершенно точно одно: прогибаться я не стану. Так ничего и не сказав, разворачиваюсь и, сохраняя видимость того, будто меня ничем не пронять и не пошатнуть, неторопливо покидаю гостиницу.

По пути в цветочный магазин все, что я делаю - усердно таращусь на дорогу и пытаюсь справиться с гребаными скачками давления. Принять осведомленность матери удается с трудом. Не то чтобы я реально мнил себя неуловимым, но полагал, что раз она молчит, значит, наши отношения с Юлей остаются тайной для всех.

Дебил. Наверное, это единственное, что я способен о себе сказать сейчас. Но рефлексировать некогда. Принимаю решение действовать по обстоятельствам. И давить на то, что связь матери с Полторацким в любом случае нарушает больше соглашений. Это главное, что я должен дать им понять. На выписке Левских жены с ребенком отключаю великого комбинатора нагибатора полностью. Даю голове остыть, а сердцу - расслабиться. Пока не вижу в веселой толпе родни и друзей Левских свою Гаврилину.
Как я должен расслабиться, когда она смотрит?

Многое способен вынести, не моргнув глазом. Но один лишь взгляд Юли - есть в нем нечто запредельно химическое - вызывает у меня резкий выброс адреналина. Это первым делом. Сразу же за этой реакцией в мозгу вырабатывается дофамин.
Дальше меткими выстрелами летят эндорфины.

Вроде как думающий человек, а самцовская натура берет верх. Беснуется и готовится к каким-то ритуальным, мать вашу, танцам.
Просыпаются определенные первобытные замашки, природой которых заложено агрессивное доминирование и диковатая демонстрация силы, достоинства и, сука, красоты своего вида.
Я очарован, возбужден и охренеть как сильно влюблен.
С трудом держу дистанцию. Но, блядь, судя по тому, как стремительно краснеет Юля, взглядом выдаю себя с лихвой.
Хорошо, что все остальные сосредоточены на выходящих из роддома Левских. Солнышко тоже уводит свое внимание на них. Я беру из рук отца Владика шампанское и подключаюсь к торжеству. Вскоре реально радость за друга чувствую. Ну, и зависть, не скрою. Самую малость.

В нашей пятерке уже двое обзавелись семьями и стали отцами. Герман на подходе. Подумать только! От этого ебаря-террориста никто не ожидал, что он когда-либо надумает остепениться. А он взял и влюбился в одну из младших сестер Влада. Я давно замечал, что у него к ней что-то нездоровое. Предупреждал, конечно, чтобы не вздумал трогать. Так этот маньяк мало того что вскрыл Маринку, еще и обрюхатил ее.

Левский, естественно, рвал и метал, когда узнал. Думал, убьет его. Ну, он, разумеется, попытался. Если бы не мы с пацанами, точно бы добром не кончилось. А потом появилась сама Маринка, и... Всем сразу стало понятно, что у них все более чем серьезно.
Вот теперь ждем следующую свадьбу в январе. На мыслях о свадьбе меня передергивает. Пара секунд уплывает, прежде чем я возвращаю себе контроль.

Юля держится отстраненно. Во время общей фотосессии и за праздничным обедом в доме Левских не заостряю на этом внимания. Полагаю, что делает так с целью долбаной конспирации. Но чем ближе день клонится к ночи, тем острее становится мое беспокойство. Гул за ребрами нарастает. я забываю, что устал. Забываю, что мечтал о том, чтобы отрубиться и поспать, наконец. Забываю о матери с Полторацким.
Общаюсь то с одним, то с другим. Часто выхожу курить. И вдруг... После очередного возвращения с улицы я вижу, как проснувшегося мальца Левских берет на руки моя Юля. И все. Трындец. Все внутри меня обмирает. Дышать не способен, пока смотрю на нее, понимая, что хочу, чтобы это был наш с ней ребенок. Никогда не триггерило на детей. Дажа когда Юля рассказывала о беременности, не было этого навязчивого желания, чтобы малой случился. И вот вдруг... БАБАХ!
Шандарахает внутри, блядь, так мощно, что последние нервные спицы рвутся.

Вдох. Выдох.

Но видение не исчезает. А с ним сохраняются и все мои чувства. Да не просто сохраняются... Нарастают люто.

И вот уже мои ебучие тараканы играют на вырванных спицах, как на струнах гребаной гитары. Бамболео, мать вашу. Смотрю на Юлю с младенцем и взгляд отвести не могу.

Прежде чем Герман засаживает мне носком туфли в голень, на террасе Левских успевает воцариться напряженная тишина, в которой все остальные, не скрывая неловкости, подают мне сигналы приглушить вспышку своей одержимости. Юля краснеет и спешит вернуть ребенка Але.

- Мне нужно в уборную, - шепчет, но я, несмотря на пение сверчков, которые выступают в моей башке сразу после тараканов, отчетливо слышу каждое слово. Положив на все, вхожу в дом следом за Солнышком. Не даю ей закрыться в ванной
Удерживаю дверь, сам внутрь помещения шагаю и только после этого проворачиваю замок.

- В чем дело? - выдаю неровно. - Ты избегаешь меня?

Сердце тревожно разбивается, когда Юля опускает взгляд и пытается отвернуться. Ловлю ее талию руками. Впиваясь пальцами, сжимаю.

- В чем дело, малыш? - повторяя вопрос, толкаю к стене и утыкаюсь лбом в ее переносицу.

Только бы поймать взгляд и закрепить контакт.

- Ты все-таки женишься... Уже в эту субботу женишься... - выдыхает с такой дрожью, которую я давно у нее не слышал. - Я в шоке, Дань!

А я в шоке, что она в шоке. Соррян за тавтологию. Не до высокой культуры речи, когда за грудиной содрогается сердце. Я никогда не скрывал, что мы продолжаем подготовку к свадьбе. Объяснял, зачем это нужно. Мы вроде как понимали друг друга.
Но... Глубоко в душе Юля, вероятно, не верила, что до этого дойдет. Только сейчас это понимаю. Нет никакого смысла напоминать, что мы говорили об этом. Да и времени тоже нет.
Давлю на самое важное, заверяя:

- Это ни на что не повлияет.

- Ты себя слышишь, Дань?! - выкрикивает Солнышко задушенно. - Ни на что не повлияет?! На меня повлияет, уж прости!

- Ты в своем уме? Этот брак не будет настоящим. И это временно. До нового года, максимум. Мне нужно закончить начатое. Юля никогда не была эгоисткой. Она никогда ничего от меня не требовала. И никогда не выражала свои истинные чувства в открытую.

Но сейчас... Ее выбивает из равновесия полностью.

- Я не хочу! Не хочу! - кричит, разражаясь слезами. - Оставь все это! Уедем! Пожалуйста, Даня, давай уедем, - обхватывая мое лицо ладонями, лихорадочно частит словами. - Ты когда-то обижался, что я ничего у тебя не прошу... Сейчас я прошу!
Умоляю тебя, Даня, останься со мной! Пусть этот город пропадом пропадет! Мне плевать! Плевать! Пусть живут, пусть царствуют...
Пусть! Уедем, Даня! Куда угодно! Пожалуйста! Пожалуйста! Пожалуйста...

Ее истерика вспарывает мне душу. И на миг пошатывает
железобетонную уверенность в необходимости того, что я делаю. Я прикрываю веки, толкаюсь к Юлиному лицу плотнее, шумно втягиваю воздух, застываю. Перед глазами начинают проноситься все те кошмарные события, которые с нами произошли по вине всех этих проклятых Богом тварей. И я понимаю, что не могу.
Не могу тупо оставить все, как есть.

- Солнышко... - шепчу ласково. Прежде чем выдать жесткую правду: - В таких делах на полпути не останавливаются. Маховик войны запущен. Он по-любому порубит кого-то на куски.

- Нет... Нет... Нет... - бомбит она, захлебываясь рыданиями.

- Это важно, малыш.

- Нет... Это твои амбиции! Твои, Дань! Ты жаждешь мести, жаждешь всех наказать, жаждешь быть победителем!

- Да. И это тоже, - ору я, культивируя живущую во мне ярость. - Я не успокоюсь, Юль, пока каждый из них не ответит!

- Месть разрушает. Это до хорошего не доведет!!! Ты слышишь? У меня плохие предчувствия.

- Я хочу, чтобы у нас было будущее, Юль. Семья, дети, мир.

- При чем тут это? При чем тут дети? Я не хочу!

- Не хочешь, потому что боишься повторения сценария, который был у твоих родителей. Я от своих тоже немало страхов хватанул! Но если мы будем доверять друг другу, если в наших отношениях будет двухстороння поддержка, если мы станем настоящей командой - все получится. А уверенность возможна только после победы в этой гребаной войне.

- Нет, нет, нет... - продолжает тарабанить Юля. - Если ты... Если ты женишься на ней... Неважно, каким будет этот брак... Не смей ко мне приближаться, Дань! Если имеешь хоть каплю уважения, хоть каплю сострадания, хоть каплю той любви, о которой говорил... Не смей, Милохин, слышишь!!! - рыдая, соскальзывает ногтями по моему лицу вниз. Бессильно зажимает в кулаки мою рубашку. Пытается трясти. Физически ни хрена у нее, конечно, не получается. А вот внутри... Рушит все, что есть. - Я не буду с тобой, пока ты с ней!

- Я не с ней!

- Ты меня понял!

- Юля...

- Пусти! Пусти, сказала!

- Юля!

- Пусти!

- Юля!

Как она ни толкается, я не выпускаю. Но в какой-то момент, доведенная до непонятной мне крайности, Юля набирает в легкие воздух и выпаливает:

- Я докладывала о тебе Полторацкому! Все рассказывала! Все, что ты говорил и делал... Все, чем делился! Не могу сказать, что лишь ради этого была с тобой... Конечно, нет... Но шанса не упускала!

«Какого шанса?» - первая мысль в моей голове.

Зачем?!

Я не знаю, как на такое реагировать. Сука... Я просто не знаю!

«Плоть можно обуздать, а вот сердце подводит. Не только меня, правда? Ты ведь сам... Шесть дней назад был в Москве...»

Блокирую эти разрушительные мысли на
старте.

Не хочу в это верить. Не хочу!

- Врешь, - сиплю убито.

Зло и отчаянно жду подтверждения.

- Нет... Не вру... - скулит Юля, размазывая по щекам слезы. - Возьми вот... - телефон мне свой тычет. - Почитай... - у меня под ребрами с такой силой выкручивает, что хочется заорать. Раскинуться в этом крике на таких децибелах, чтобы уже разлететься, мать вашу, на рваные лохмы и, наконец, каждой своей проклятой клеткой подохнуть.

Тошнота подпирает горло, когда вижу первые строки переписки.

Тимофей Илларионович: Даниил ничего не говорил по поводу «Южного региона»? Тут, наверху, такие слухи прошли, что скоро его выставят на аукцион.

Юля Солнышко: Он сказал, что хочет его купить. Думаю, вся «пятерка» будет в доле. Больше ничего не знаю.

И у меня, блядь, все обрывается.

Вдыхаю, словно в приступе астмы. И выдыхаю так же. Перед глазами рябь идет. Не знаю, как удерживаюсь на ногах, так убойно шатает. Пячусь, не видя перед собой Юлю. Тупо стена передо мной. Полная слепота. И дыхание амплитудой берет на бурю.

Вдох-выдох... Вдох-выдох... Вдох-выдох...

Даже не пытаюсь больше говорить.

Развернувшись, ловлю приход сумасшедшего головокружения. Но это не останавливает. Иду на выход, расталкивая воздух пылающим в адском огне телом.

Не верю... Не верю... Не верю!

«Ты мне нужна...»

«И ты мне нужен...»

Нужен... Зачем?

Ведь она так ни разу и не сказала, что любит... Она не сказала...