мама, ты слышишь?
Железо гремело в ритме злости. Кто-то грузил штангу, кто-то спорил о технике. В углу Вахит с Маратом обсуждали, кто в район на днях заехал — спокойный, почти обычный вечер в качалке.
Я сидела сбоку, мотая наушники на пальцы, просто рядом, просто среди своих.
И тут дверь распахнулась.
— Зима!
Голос Турбо сорвался с хрипоты, тревожный до дрожи. Все стихли. Даже штанга, только что с грохотом ударившаяся о пол, замерла в воздухе.
— Зима, Альбина! — Он уже шёл к нам, не оглядываясь ни на кого. — Брат... это срочно. Мать ваша... Она в больнице.
У меня в груди будто переклинило.
— Чего? — прошептала я, вставая. — Что случилось?
Он сглотнул.
— Говорят... её нашли возле дома, без сознания, в крови... Скорую вызвали соседи. Там, походу, жёстко всё. Я как узнал, сразу сюда.
Вахит ничего не сказал. Лицо каменное. Он схватил куртку.
— Марат, — бросил адидас. — За ними иди, Альбину успокаивай.
Марат кивнул и быстро побежал за нами, захватив куртку.
Я еле дышала. Мир вдруг стал глухим. Люди двигались вокруг, но как в замедленном кино. Марат подошёл, обнял одной рукой, крепко, быстро.
Никто ничего не понимал. Но тревога, как ком в горле. И этот страх, а вдруг слишком поздно?
Такси неслось сквозь ночь, дворники размазывали по стеклу снег, как будто время можно было растянуть.
Я не чувствовала пальцев, только холод внутри. Вахит молчал, сидел с таким лицом, будто держался из последних сил. Марат рядом, его рука сжата в кулак. Он знал, что лучше молчать.
У входа в приёмное нас встретила медсестра, невысокая, в уставшем халате, с запавшими глазами.
— Вы... родственники Зималетдиновой Юлии Рамилевны?
— Мы дети, — коротко сказал Вахит.
Она кивнула и повела нас по коридору. Белые стены, линолеум, звук шагов, всё будто давило. Мы не свернули в отделение. Мы пошли дальше.
— Куда? — спросил Марат.
Но я уже знала. Чувствовала это нутром. И Вахит понял тоже.
— Почему в морг? — его голос был глухой, напряжённый. — Скажите прямо.
— Она... не доехала, — сказала медсестра тихо. — Мы очень сожалеем. Травмы были несовместимы с жизнью. Врачи сделали всё, что могли. Простите.
Мама! Нет.. Только не она! Моя мама, любимая. Пусть это будет шуткой, пожалуйста! Выпрыгни от куда-нибудь, напугай меня, только дай увидеть тебя!
Мир как будто исчез. Я стояла и смотрела в пустоту. Марат успел подхватить меня, когда ноги подкосились.
— Альбина, слышишь меня? Я рядом.
Но я не слышала. Воздух исчез. Только где-то рядом брат, и в глазах, всегда жёстких, впервые тьма и боль. Он не плакал. Он просто смотрел, как будто хотел проснуться.
Юля Зималетдинова. Наша мама. Теперь только имя в списках.
Мы с Вахитом и Маратом шли по пустому коридору, будто во сне. Свет тусклый, стены давят. Где-то за углом уже был морг. Я шла и всё надеялась, что сейчас кто-то скажет, что ошибка, не она, всё в порядке.
Но впереди я увидела их.
Вова. Турбо. Пацаны с Универсама. Все стояли у стены. Молча. Никто не смеялся, не говорил. Только смотрели, как мы подходим. И я всё поняла. Если уже здесь они, значит, это правда.
Вова шагнул ко мне, хотел что-то сказать — наверное, «держись», или «я рядом». Но не успел.
Медик открыл дверь. Я увидела белое покрывало.
Тело. Слишком тихое, слишком неподвижное.
— Мама?..
Я сорвалась с места. Подбежала. И когда медсестра медленно откинула ткань, я закричала.
— МАМАААА!
Крик сорвал мне горло. Он вырвался, как будто из самых костей. Я упала на колени возле неё, схватила холодную руку, такая знакомая, но уже не живая. И закричала ещё. И заплакала.
Так, как никогда не плакала. Так, будто внутри меня всё треснуло. Как стекло.
Где-то за мной Марат опустился рядом, молча. Просто рядом.
Вахит стоял, как камень. Только руки дрожали.
А в коридоре...
Турбо отвернулся, вцепившись в стену. Вова опустил голову, глаза налились слезами, но он не плакал, он стирал лицо ладонью, будто это всё пыль, а не горе.
— Не могу, — тихо сказал кто-то из пацанов. — Не могу слышать, как она орёт...
И никто не мог. Потому что в этом крике было всё. Потеря, любовь, страх, ярость, боль, которую не унять. И с того крика, мы все уже стали другими.
— МАМА! МАМА! — я кричала, как безумная. Рвалась к ней, хватала за руки, будто могла вернуть. — Проснись, ну пожалуйста! Мама, ты чего... МАМА!
Кто-то сзади уже пытался меня остановить, но я дёргалась, вырывалась.
— НЕ ТРОГАЙТЕ! — заорала. — Не уводите, я не хочу! Мне надо с ней! МНЕ НАДО С НЕЙ!
Слёзы текли так сильно, что я почти ничего не видела. Я схватилась за её пальцы, холодные, неживые... как будто это не она. Как будто какая-то страшная шутка.
— Альбина... — голос Марата сзади дрогнул.
Он подошёл ближе, попытался обнять, но я ударила его в грудь, не специально, просто в панике.
— УЙДИ! Не забирай меня от неё! НЕ НАДО!
— Прости, — сказал Вахит, глухо, и вместе с Турбо они взяли меня под руки.
Я дёргалась, вырывалась, царапалась. Сил не оставалось, но я не могла... не хотела уходить.
— Не надо, — всхлипывала я. — Пожалуйста, не забирайте... она же тут... я же не успела...
Меня тянули к выходу, и я кричала, как будто сердце выдирали. Турбо шептал:
— Прости... прости... нам надо идти... тебе нельзя тут... нельзя...
Я рухнула в объятия Вахита, уже за дверью. Он прижал меня к себе.
— Всё... тише, я тут, я рядом, — повторял он. — Всё, малышка, я с тобой...
Но внутри меня кричало всё. Мир сломался. И я уже не знала, как теперь жить.
Похороны начинались рано.
Мороз пробирал до костей, но я ничего не чувствовала. Ни холода, ни пальцев, ни слёз. Казалось, внутри пусто. Не то чтобы боль прошла... просто всё онемело. Как будто я больше не живая, умерла вместе с ней.
Мы стояли возле могилы, я с Маратом, Вахит чуть впереди. Вова, Турбо, пацаны, весь универсам был рядом. Родственники, друзья. Кто-то молился, кто-то смотрел в землю, кто-то просто стоял с опущенными глазами, будто боится встретиться взглядом с этим горем.
Я смотрела на крышку гроба, обитую тканью, и думала, это не она. Не может быть.
Мама всегда пахла чем-то тёплым, кофе, духами, кремом для рук. А сейчас... от неё пахло холодом. И металлом.
Я не могла понять, как это возможно, что её больше нет. Что она не зайдёт на кухню в халате. Не крикнет мне из комнаты. Не скажет: «Альбин, хватит сидеть в темноте, включи свет».
Марат сжал мне плечо, бережно. Я кивнула, будто благодарю, но мне хотелось просто упасть.
Когда мулла заговорил, я не слушала слова. Просто стояла. Окаменевшая. А потом что-то заставило меня поднять голову. Будто кто-то уставился на меня.
Я увидела его сразу.
Он стоял отдельно. Не с нами. Не с теми, кто знал маму. Не молился. Он просто смотрел.
Высокий. В чёрной куртке, в чёрной шапке. Лицо частично прикрыто. Только глаза. Резкие. Ломкие. Глаза, в которых нет тепла. Ни капли.
Он смотрел прямо на меня.
Я не поняла, почему, но у меня внутри всё напряглось. Как будто сигнал. Как будто тело само поняло: этот человек опасен.
Я перевела взгляд на Вахита. Он тоже смотрел на него, и побледнел.
Я знаю лицо брата, я его с полуслова читаю. И сейчас в его глазах мелькнуло что-то... похожее на страх. Или ярость. Или и то, и другое.
— Кто это? — спросила я, тихо.
Вахит отвёл глаза.
— Никто.
— Ты его знаешь.
— Не сейчас, Альбин. Не спрашивай. — И он отвернулся.
А тот уже уходил. Спокойно. Без спешки. Будто показался, и хватит.
И в тот момент я почувствовала, что всё только начинается.
————
(1205 слов)
Фух, наконец-то, я это дописала. Сколько слез я пролила.. Ужас. Надеюсь, я не одна такая.
Ставьте звездочки за старание🫶🏻