Этому злодею нужен выходной!

Прошло несколько лет. Мир не стал лучше. Он не очистился от грязи, не перестал лгать, убивать, продавать и предавать. Империя всё ещё стояла — золотая, гнилая изнутри, вечно голодная до новых земель, до новых имен, до новых мертвецов. Всё, ради чего умирали и сражались, исчезало так же быстро, как вспыхивало, — и никто даже не пытался больше это скрыть. Люди продолжали строить, рушить, забывать. Мир жил, как всегда: на костях старого, поверху гнили, натянут улыбкой. Но он стал тише.

Не потому, что войны закончились. Не потому, что Империя изменилась. Просто всё происходило так далеко, что сюда доносились только глухие отголоски. Сюда — в уголок, который никто не считал важным. На окраине, за старыми мостами и тёмными каналами, между лавками, мастерскими и грязными трактирами. Там, где даже налоговые сборщики ходили неохотно, где дождь был вечным, а зима приходила раньше срока.

Здесь жил Инхао. Один.

Без Ливея.

Ливей ушёл. Или, скорее, Инхао сделал так, чтобы он ушёл. Холодно, жестоко, как умеют только те, кто слишком хорошо знает, что впереди одни развалины. Он сделал всё правильно. Ровно так, как нужно было, чтобы спасти Ливея. Чтобы уберечь от той смерти, которая уже раз за разом приходила за ними обоими, ломая всё, что они пытались построить. Инхао знал цену этому решению. Он знал, что Ливей не поймёт, что подумает: стал не нужен, стал чужим, стал лишним. Что Инхао его больше не любит. И ничего не объяснил. Потому что объяснения только сильнее бы ранили. Он оттолкнул его, как отталкивают тех, кого любят больше всего.

Прошло несколько лет. И каждый день был похож на предыдущий. Старый дом. Запах чернил. Тонкие кисти. Книги. Куски бумаги. Дождь за окном. Скрип половиц. Треск старых балок. Ничего особенного, ничего великого, ничего страшного. Только пустота, к которой можно привыкнуть.

Инхао больше не искал света. Он больше не верил в него. Не ждал, что кто-то придёт и выведет из тьмы. Он просто научился ходить на ощупь, не спотыкаться, не падать, не разбиваться на осколки. Научился жить так, как живут люди, которые уже раз пережили собственную смерть — и телом, и сердцем, и именем.

Магия осталась внутри. Старая, как сама вечность, как корни забытых заклинаний. Инхао больше не призывал её, не говорил на её языке, но знал — она здесь. Она дышит в его костях. Иногда по ночам он чувствовал, как она просыпается — не голодная, не злая, а просто беспокойная. Как зверь, что помнит охоту. Но он больше её не трогал. Он умел держать внутри даже самую тёмную бурю. Боль больше не была врагом. Боль стала привычной.

Он больше не просыпался от кошмаров. Не потому, что они исчезли, а потому что перестали удивлять. Иногда он видел сны, где всё повторялось — Император, столица, огонь, пепел, отражение в зеркале. Но чаще — пустота. Просто ночь. Просто дождь. Просто потолок над головой.

Инхао жил. Шаг за шагом. День за днём. Один.

И этого хватало.

Или, по крайней мере, он заставил себя в это поверить. Потому что другого выхода не было. Потому что выбора не было никогда. Потому что любой другой выбор стоил бы Ливею жизни.

Он жил не ради себя.

И не ради мира.

Он жил, чтобы хотя бы кто-то мог быть счастлив где-то вдали, даже если никогда об этом не узнает.

Инхао жил на окраине маленькой деревни у подножия гор. Дом стоял немного в стороне от остальных, как и сам Инхао — чужой среди своих, всегда чуть в стороне, как будто граница между ним и миром была невидима, но ощущалась каждым прохожим. К дому вела тропинка, размытая дождями, поросшая мхом и травой, по которой редко ступали чужие ноги. Никто не мешал ему жить, никто не задавал вопросов. Здесь было тихо. Здесь можно было дышать.

Внутри — небольшое пространство, в котором всё имело свою память. Старый чайник всегда стоял на краю очага, слегка покрытый копотью, словно от постоянного ожидания работы. На полках — книги, много книг, вперемешку с пергаментами и свитками. Некоторые книги были древними, написанными от руки, на потемневшей бумаге, другие — обычные, простые, переплетённые вручную. Многие из них он знал наизусть.

На столе лежал ритуальный нож. Тонкий, с длинным, чуть изогнутым лезвием, сияющим холодным блеском даже в полумраке. Рукоять была обёрнута темной кожей, гладкой от лет прикосновений. Он никогда не касался его просто так. Только смотрел иногда, будто вспоминая. Нож был частью его истории, частью прошлого, которое Инхао не собирался возвращать, но и отпустить до конца не мог.

В углу стояла странная коллекция пепельниц. Каменные, глиняные, стеклянные. Много. И никто не знал зачем. Он никогда не курил. Просто собирал. Может быть, потому что пепел — это то, что остаётся от всего. Или потому что в пепле есть честность: всё горит, всё исчезает, всё превращается в прах.

Инхао был еще молод. Черные длинные волосы, обычно перевязанные кожаным шнуром у затылка, чтобы не мешали при работе. Лицо спокойное, но не безмятежное — в чертах жила усталость, не физическая, а другая, та, что приходит только после слишком длинного пути. Кожа чуть бледная, ладони загрубевшие от работы. Он не прятал ни себя, ни своих следов. Ходил медленно, уверенно, как человек, который всегда знает, куда идёт, даже если дорога давно забылась.

В деревне его знали. Молодой, молчаливый, чужой. Его уважали. Не любили, но уважали. Потому что умел. Потому что помогал, если просили. Потому что мог заварить травы лучше старух-знахарок, мог найти слова для тех, кто приходил на грани смерти. Но к нему не приходили просто так. Потому что все чувствовали: этот человек видел больше, чем положено. Этот человек знал, как рушатся империи и как погибают короли. И держал это знание внутри, как нож, спрятанный под плащом.

Инхао не спорил. Не объяснял. Он не любил слов. Любил тишину. Любил дождь, который стучал в ставни. Любил запах старой бумаги и горький аромат сушёных трав. Любил вечерний ветер с гор, приносящий запах снега даже летом.

Иногда, по ночам, он выходил из дома и сидел на склоне холма, глядя вверх. Длинные волосы развевались за спиной, черные, как сама ночь. Он смотрел на звёзды не с мечтой, а как на старых врагов. Он знал, что судьба — не сверху, судьба внутри. И даже если небо упадёт, настоящие битвы всегда происходят в тишине собственного сердца.

Магию он больше не звал без необходимости. Не открывал старых свитков, не чертил кругов, не искал силу. Но иногда, в особенно глухие вечера, когда ветер приносил эхо далёких голосов, магия сама отзывалась в крови. Не голосом, не словами — просто тихим напоминанием, что она всё ещё жива. Часть его. Часть, которую он когда-то использовал, чтобы разрушить, а теперь — чтобы молчать.

Инхао не был счастлив. Но он и не страдал. Он просто жил. Живой. Один.

И этого пока хватало. Пока хватало.

Инхао не улыбался. Не смеялся, не рассказывал историй за столом, как любили другие. Он не пил с мужиками после сбора урожая, не играл с детьми на площадях, не сплетничал у лавок. Говорил мало, и голос его всегда звучал так, будто слова — это что-то тяжелое, что нужно вытаскивать из себя медленно, с усилием, как вытаскивают старые корни из земли. Никто не знал, что у него на уме. Никто и не пытался — даже самые любопытные со временем отступали.

Но если в деревне кто-то болел — по-настоящему, той болезнью, за которой приходят сны мёртвых, — он появлялся. Тихо, из тени. Вставал в дверях, даже если его не звали. Садился рядом, молча, и начинал варить отвары из своих трав, сыпал на пол соль, рисовал мелом символы на порогах. Он не объяснял, что делает. Просто делал. И если мёртвые стояли у изголовья — уводил их. Никто не знал, как. Никто не спрашивал. После — исчезал.

Если в колодце начинала темнеть вода, и казалось, что в глубине её кто-то дышит, медленно, настойчиво, словно пытается выбраться наружу, — Инхао спускался туда один. Без лампы. С одним только ножом за поясом и верёвкой на плечах. Возвращался мокрый, измазанный в глине, иногда с глубокими порезами на руках, будто внутри жили когти или что-то, что цеплялось за кожу. Говорил лишь: "Теперь вода чистая." И уходил обратно к себе.

Если в лесу слышались стоны — старые, глухие, такие, от которых волосы вставали дыбом даже у самых отважных — он собирал маленькую коробку. В ней лежали талисманы, сделанные им самим. Одни из меди, другие из костей мелких зверей, третьи — из бумаги с чернилами, потемневшими от времени. Брал её, засовывал под плащ, надевал простую тёмную одежду и исчезал в сумерках.

На рассвете возвращался. Всегда. Всегда один. Всегда с грязью до пояса, будто полз ночью через могилы. На руках — ссадины, иногда кровь, иногда глубокие царапины, иногда ожоги. На лице — ничего. Ни страха, ни гордости. Только усталость. Он никогда не объяснял, что именно там происходило. Никому не рассказывал, что именно встречал среди деревьев.

Один раз мальчишки попытались проследить за ним. Думая, что найдут клад, старую тайную пещеру или вход в запретное подземелье. Вернулись утром — молчаливые, бледные. С тех пор никто за ним не ходил. И даже самые отчаянные избегали смотреть ему прямо в глаза.

Инхао был не героем. И не изгоем. Он был как ветер на склонах: его не любили и не ждали, но если исчезнет — станет не по себе.

Люди привыкли, что он рядом. Привыкли, что ночью, когда ветер приносит в дом запах могил, где-то в лесу вспыхнет огонёк его лампы. Или что, когда чья-то душа уже почти уходит, в дверях появится эта фигура — молодая, черноволосая, со взглядом, в котором больше прожито, чем любому тут дано за всю жизнь.

Его не благодарили. И не приглашали на праздники. Но к нему иногда приносили хлеб. Или фрукты. Или кусок сушёного мяса. Просто оставляли у двери. Без слов, без записок. И этого было достаточно.

Инхао жил так, как живут те, кто давно понял: лучше быть тенью, чем мифом. Лучше быть тем, кто приходит в тишине, чем тем, кому поют песни.

Он не улыбался. И не объяснял. Просто жил. Делал своё. И исчезал.

Он был неизвестным святым. Не таким, о ком слагают легенды или рисуют на старых свитках золотые нимбы. Его имя не произносили с мольбами, ему не кланялись на дорогах, не просили о богатстве, удаче или прощении грехов. Но когда болезнь уходила, когда мёртвые переставали стучать в окна, когда вода снова становилась чистой — люди смотрели в сторону его дома. Не говорили «спасибо», но думали о нём. Как о чем-то странном, чужом, пугающем и необходимом одновременно.

Он же был безымянным проклятием — если на него злились. Когда скот болел, когда урожай гнил, когда муж уходил в лес и не возвращался, самые суеверные шептали в спину: «Это из-за него. Он приносит беды». Хотя знали, что это неправда. Знали — но легче было обвинить того, кто не улыбался и всегда держал дверь закрытой.

Инхао никогда не спорил. Не оправдывался. Он принимал любую роль, которую давал ему этот мир, потому что знал цену настоящей вины и настоящего проклятия. Знал, что если бы захотел, одной только мыслью мог бы превратить деревню в пустырь. Но не хотел. Не потому что боялся — потому что устал.

Он был чужим в любом месте, куда приходил. И всё равно оставался. Потому что иногда чужие — единственные, кто приходит тогда, когда остальные бегут.

— Ты правда его звала? — прошептала старая травница у калитки, поправляя косынку, словно надеялась спрятаться за её потертыми складками.

В её голосе звучал страх, перемешанный с любопытством, тем самым древним, что всегда толкает людей ближе к огню, даже когда от него пахнет гарью и смертью.

— Ты не видела, что творилось в подвале! — вскинулась молодая мать, худощавая, с кругами под глазами, пальцы в грязи от только что вырытых корней. — Я только свечи ставила, ну чтобы... ну, чтобы лучше спал. Чтобы духи... А потом... потом стены начали плакать. Кровью! — Она почти вскрикнула последнее слово, и её плечи затряслись. — Кровью, понимаешь?!

Старуха презрительно фыркнула, пряча дрожь в суставах под видом усталости.

— Да сглазил бы он тебя, если б захотел, дурёха. — Она сплюнула через плечо. — Ты глаза его видела? Как у пустого гроба. Без дна. Там ничего нет, понимаешь? Ни тепла, ни холода. Ни человека, ни зверя. Глянешь — и забудешь, кто ты такая.

Женщины замолчали, слушая, как с холма тянет ветром. Где-то далеко глухо кричала ночная птица. За изгородью лежала та самая тишина, в которой каждый звук кажется лишним, чужим, неестественным.

— Он детей не тронет? — тихо спросила мать, опуская взгляд.

— Если сама не тронешь его. — Старуха сдвинула брови. — А ты уже тронула. Зря свечи ставила. Зря молилась не тем. Теперь он пришёл разбирать твои долги.

— Но я... я просто хотела, чтобы сын не плакал по ночам...

— А он теперь и не будет. — Старуха повернулась к дороге. — Теперь вообще ничего не будет.

Их разговор потонул в сыром вечернем воздухе. Где-то в стороне, на тропе, за шорохами высокой травы, едва слышно стучали шаги. Медленные. Одинокие. Без спешки.

Инхао шёл домой.

Однажды к Инхао постучали. Это был не тот осторожный стук, когда приносят хлеб или зовут помочь с забором. И не дерзкий — как у тех, кто чего-то требует. Этот стук был нерешительным, тонким, будто пальцы не хотели тревожить дверь, но страх всё равно заставил их коснуться дерева.

Инхао открыл медленно. Он всегда открывал медленно. Не из показной важности — просто знал: за дверью редко бывает что-то хорошее.

На пороге стоял мальчишка лет десяти, босой, с растрёпанными волосами, взгляд бегал из стороны в сторону. Он цепко вцепился в подол выцветшего синего халата женщины — видимо, его матери. Лицо у неё было серым от усталости и бессонных ночей, волосы спутаны, глаза красные.

— Простите... мастер... — начала она. Голос у неё был тихий, как у тех, кто уже тысячу раз говорил себе, что не придёт. Но всё-таки пришла. — В нашем доме... — Она запнулась, сжала пальцами тонкую ткань халата, словно ища в ней силы. — С зеркала... вчера... слазила... тень. Мы сначала подумали — игра света, свеча дрожит, ну мало ли. А потом она начала дышать. Мы слышим. Она зовёт мужа по имени...

Руки у неё дрожали. Мальчишка тоже трясся, но не плакал. Только смотрел в щель между дверью и косяком, как будто там, в темноте комнаты, можно было найти ответ, спасение, любое объяснение.

Инхао молчал. Не моргал. Глаза у него были чёрные, но не как ночь, не как бездна. Как пепел, на который слишком долго смотрели, чтобы различать оттенки.

— Он... — Женщина глотнула, будто горло пересохло. — Он больше не ест. Не говорит. Сидит и слушает, как его зовут. Я пробовала талисманы... старые. От бабки оставались. Но они... — она сжала ладонь, будто что-то неслышно хрустнуло у неё внутри. — Они плавятся. Прямо в руках. Не знаю, что это. Пожалуйста...

Инхао посмотрел на мальчика. Тот встретил взгляд, как мог, хоть и дрожал — прямо, упрямо, как будущий человек, который ещё не умеет бояться по-настоящему, но уже понимает, что бояться стоит.

— Имя? — тихо спросил Инхао.

— Сунь Лянь. — Женщина чуть слышно выдохнула. — Муж мой.

Инхао опустил глаза, будто что-то считал внутри себя. Потом протянул руку. Мальчишка вздрогнул, но не отпрянул. Инхао положил ладонь ему на голову — лёгкое, почти незаметное касание, словно хотел убедиться: живой. Тёплый. Пока ещё их не забрала тень.

Инхао не спросил ни зачем, ни как. Он не стал требовать объяснений или выслушивать страхи и догадки. В его глазах уже не было удивления или сомнений — лишь спокойное принятие неизбежного.

Он медленно подошёл к старой деревянной полке, покрытой слоем пыли и паутины. Рукой, уверенной и точной, он снял свиток — тонкий, чуть пожелтевший, со старинными знаками и линиями, вычерченными тушью. Взгляд Инхао пробежал по символам, и в этом простом движении ощущалась вековая мудрость и неоспоримая сила.

Затем он опустился на колени, чтобы под столом достать стеклянную банку с пеплом. Этот пепел был не простым — он собрался из остатков забытых заклинаний, ритуальных костей и пепельных остатков тех, кто пытался однажды загнать тьму обратно в её мрачные глубины. Банка была плотно закрыта пробкой, и Инхао осторожно взял её в руки.

Он поднялся, не отводя глаз от женщины и мальчика, которые ждали его решения, своего рода последней надежды.

— Покажите дорогу, — сказал он тихо, но так, чтобы в его голосе звучала уверенность и решимость.

Слова были просты, но в них звучала глубокая воля — готовность встретиться с тем, что скрывается за границами привычного мира, не отступать перед неизвестным и сделать то, что никто другой не осмелился.

Женщина кивнула и, все еще сжимая руку мальчика, указала на узкую тропинку, что вилась сквозь заросли и тянулась в сторону леса. Инхао не медлил. Он шагнул навстречу тени, которую уже видели только они — те, кто живет на грани света и темноты.

В доме действительно было плохо. Воздух казался плотным, словно густая дымка, которая не давала дышать, давила на грудь и заставляла сердце биться быстрее. Тьма здесь не просто жила — она злилась, кипела и пульсировала гневом, словно рана, которую пытались вырвать силой, но только раздирали всё сильнее.

Инхао шагнул внутрь, не отворачивая взгляда от зеркала, что стояло у стены — оно казалось живым, источая холод, пронизывающий до костей. Он медленно достал из мешочка чёрную свечу, пламя которой казалось поглощённым самой тьмой, и зажёг её. Свет был тусклым, едва мерцавшим, и отбрасывал длинные тени на стены.

Он поставил свечу на стол и, не спуская глаз с зеркала, разложил по углам комнаты тонкие иглы, хранившиеся в банке с пеплом, покрытые древними рунами. Каждая игла была словно ключом, отпирающим двери между мирами. В тишине он прошептал имя — не просто слово, а ключ к запретным силам, заставляющий вселенную содрогаться. Затем — ещё одно имя, более древнее, забытое, которое мало кто помнил и боялся произносить вслух.

Прошло несколько минут. Время словно замедлилось, а воздух наполнился тяжёлой энергетикой, вибрирующей вокруг. Вдруг зеркало зашевелилось изнутри, как будто внутри него кто-то пытался вырваться наружу. Затем — треск. Тонкая паутина трещин быстро расползалась по стеклу, превращая отражение в хаос и разрыв.

Словно из глубин самого мрака, по полу растеклась маслянистая лужа. Она была тёмной и густой, почти живой, как тёмное сердце этой комнаты, выплеснувшееся наружу. Её поверхность переливалась всеми оттенками чёрного, от бархатистого угольного до ледяного синего — призрак самой тьмы, пытавшийся сохранить свою власть.

В этот момент Инхао почувствовал, как тяжесть в воздухе начала спадать, как будто злоба, запертой в зеркале, наконец нашла выход, и дом стал немного легче дышать. Но предупреждение осталось — тьма не ушла, она лишь затаилась, готовая вернуться, если кто-то посмеет нарушить её границы вновь.

Инхао медленно наклонился и осторожно протянул руку к маслянистой луже. Его пальцы встретились с холодной, словно лед, поверхностью, из которой вдруг начала подниматься тёмная, зыбкая субстанция — тень, скрюченный дух, словно изуродованный змей, чьи извивающиеся члены переплетались в бесформенный узел. Его тело было голым и хрупким, кожа казалась прозрачной, будто из тончайшей плёнки, а лицо — застывшее в предсмертном шоке, с широко открытыми глазами, отражавшими немую муку.

Инхао не дрогнул, не отвёл взгляд, не проявил ни капли страха или сожаления. Он вынул из-за пояса короткий ритуальный нож, лезвие которого светилось слабым холодным светом — инструмент, предназначенный для разрезания не только плоти, но и душ.

Он плавно, почти бережно провёл ножом по воздуху, прямо через плотный клубок тени. Воздух вокруг зазвенел, словно натянутая струна, и срезанная душа издала тихий, хриплый стон, едва слышимый, как шёпот ветра. Лезвие разрезало её невидимую ткань, рассекло нить, которая связывала дух с миром живых.

И тогда всё стихло. Тьма растворилась, рассеялась как дым по ветру, тень рухнула и исчезла в никуда, уступив место спокойствию, которое словно впервые пришло в этот дом за долгое время. Комната наполнилась тишиной — не гнетущей, а лёгкой, как вздох облегчения.

Инхао встал, убрал нож на место, огляделся — и уже знал: пока он здесь, пока он стоит на страже, злоба не вернётся. Но в глубине души он понимал — тьма никогда не умирает, она лишь ждёт следующего момента, чтобы подняться вновь.

Женщина стояла в дверях, её тело тряслось от волнения, а слёзы текли по щекам, смешиваясь с грязью и пылью, что оседали на её одежде. Она едва могла говорить, голос срывался от горечи и благодарности одновременно.

— Спасибо... Вы спасли нас, — прошептала она, словно боясь, что её слова могут растеряться в воздухе и не дойдут до слушателя.

Инхао не ответил сразу. Его взгляд был холоден и строг, как всегда, когда речь заходила о таких вещах. Он не позволял себе сочувствия, он знал цену этим словам.

— Это была ваша вина, — сказал он наконец, голос его прозвучал сухо и безэмоционально, как суровый приговор. — Зеркало с кладбища. Не нужно было брать.

Женщина опустила глаза, руки её судорожно сжали подол платья.

— Простите, я... не знала... — её слова звучали тихо, почти неуверенно, словно оправдание было последним, что она могла предложить.

— Неважно, — перебил её Инхао. — Теперь не важно. Больше не берите то, что блестит, — сказал он, делая акцент на каждом слове, словно хотел, чтобы эти простые слова застряли в её памяти, чтобы она больше не повторяла ошибок.

Он не стал слушать оправдания или объяснения, развернулся без лишних слов и медленно направился к выходу. Его шаги были тяжёлыми и уверенными, будто он нес на себе груз целого мира, и каждая минута промедления стоила слишком дорого.

Когда дверь закрылась за ним, в доме осталась лишь тишина и слабый запах сгоревшего воска свечей, что погасли во время его обряда. На полу, где он стоял, остался лишь шрам — темная, словно выжженная линия в форме спирали, будто след от его присутствия, знак, что здесь побывал кто-то, кто не прощает ошибок и не оставляет пустоты.

Этот шрам был предупреждением — не только для тех, кто жил в этом доме, но и для самого мира, который ещё пытался заблуждаться и брать то, что не принадлежало живым. Инхао знал: его работа никогда не закончится, тьма всегда найдёт путь, но пока он здесь, пока он не ушёл, надежда всё ещё теплится в этом хрупком мире.

В другой день, когда солнце уже клонилось к закату, и дорога покрывалась длинными тенями, Инхао услышал знакомый голос, который раздался из-за угла деревенской улицы.

— Мастер Инхао! — позвал пожилой мужчина, его лицо было загорелым и морщинистым, руки загрубели от работы, а одежда носила следы долгих дней, проведённых на свежем воздухе.

— Говорят, вы изгоняете нечисть. У меня в сарае уже третий день куры дохнут... а по ночам — хохот, как у женщины... страшный, жуткий хохот.

Инхао остановился, повернулся и внимательно посмотрел на старика. Его глаза — глубокие и спокойные — мгновенно улавливали каждую деталь, каждый оттенок страха, что прятался за словами. Он кивнул медленно, словно принимая решение, которое не требовало объяснений.

— Я приду вечером, — сказал он тихо, но твёрдо.

Плотник закашлялся, потёр лоб грязной рукой и тихо добавил:

— А... ничего, что я бедный? Заплатить толком нечем... У нас и так с деньгами плохо, а сейчас вот и курами жертвую. Даже спасибо сказать толком не могу.

Инхао посмотрел на него с лёгкой усмешкой, но в глазах его не было ни капли снисходительности.

— За зло я не беру плату. Только за глупость. Вы сами решите, к чему это относится, — ответил он спокойно, словно бросая вызов не только старому плотнику, но и всему этому миру, где глупость и зло шли рука об руку.

Мужчина опустил глаза, но в его взгляде уже не было прежнего страха. Он понял, что Инхао не просто мастер — он не человек обычный, и его помощь — это не просто услуга, это жест справедливости в мире, где добро и зло переплетались сложнейшими узлами.

Инхао развернулся и медленно направился в сторону своей хижины, зная, что вечером ему предстоит войти в тёмные глубины чужого дома, встретиться с неведомым и бороться с тем, что прячется в ночи. А старик остался стоять на дороге, чувствуя, как надежда пробивается сквозь мрак повседневной жизни, как в его сердце рождается вера в то, что зло можно изгнать, если кто-то достаточно силён и храбр, чтобы встретиться с ним лицом к лицу.

Так он жил — словно тень, брошенная на мир, холодный и непроницаемый. Его лицо редко озарял даже лёгкий намёк на улыбку, а слова звучали мало, словно эхо давно забытого заклинания. Он был закрыт, словно заперт в прочных стенах собственного молчания, и в этой тишине скрывалась непоколебимая сила. Полезный, но чужой — он не принадлежал никому и ничему, словно ветер, гуляющий среди полей, но никогда не задерживающийся на одном месте.

Без имени, без прошлого, без корней — он был призраком, который ходил рядом, но никто не мог по-настоящему его видеть. Его путь был одинок, и с каждым годом тьма в нём становилась всё глубже, словно чёрная бездна, в которую затягивает всё живое. Ливей не знал, где он, не мог найти и не пытался понять. Это место — его одиночество — было закрытой страницей, которую нельзя было прочесть и которую он не хотел открывать.

И с каждым годом Инхао всё крепче верил, что именно так и должно быть. Судьба, как холодный ветер, уносила от него всё живое, все мечты и надежды. Если уж он не мог сделать кого-то счастливым — если свет навсегда отвернулся, а сердца оставались запертыми за стенами отчуждения — пусть хотя бы убережёт. Пусть хотя бы его тень станет защитой в ночи, тенью, под которой можно спрятаться от бурь и хаоса мира.

Он жил в темноте, но не стал частью её зла — он стал её стражем, холодным и безжалостным, но честным. Пусть он был незаметен и незамечен, пусть его имя забывали — он оставался тем, кому можно доверить ночь, кто не отступит, когда все остальные падают. И в этом мрачном мире, где надежда была роскошью, он выбрал быть тенью, в которой можно найти спасение. Именно так он жил — тихо, тяжело, неизбежно.

Когда Ливей ушёл, он остался один на распутье, без карты и без цели. В его груди не было больше прежнего тепла — только холодное, безжалостное ощущение пустоты, словно внутри что-то окончательно и безвозвратно сломалось. Он не знал, куда идти, потому что каждый шаг вперёд казался бессмысленным, а дороги вокруг расплывались в туман и безнадёжность. Мир, который казался огромным и полным возможностей, внезапно сузился до узкой тропинки, ведущей лишь в никуда.

Он просто шёл, не думая ни о чём, поддавшись течению, пока не закончились последние деньги. Монеты, которые когда-то казались ключом к новой жизни, теперь лежали пустыми и холодными в кармане, напоминая о том, что надежда — роскошь, которую не каждому суждено сохранить. С каждым шагом становилось яснее, что старые знания, на которых он строил своё прошлое, никому не нужны. В этом новом мире их голос был приглушён и забыт, словно древний шёпот, потерянный в шуме времени.

А он — молодой, одинокий парень без дома, без связей и без будущего — стал лёгкой добычей. Его искренность и незнание правил вызывали лишь холодный интерес тех, кто жаждал власти и наживы. Он понял, что никто не станет протягивать руку помощи, никто не станет верить в него безоговорочно. Он был просто тенью, проходящей мимо — незаметной, ненужной, обречённой.

Он думал, что начнёт заново, будто у него ещё остался выбор. Может, подмастерьем где-то, в тени чужих великих имён, он сможет научиться выживать. Может, странствующим заклинателем, скитающимся по дорогам, навсегда потерянным между мирами. Может, просто кем-то — хотя бы кем-то, кто существует, кто не исчезает без следа, кто не тонет в холодной пустоте.

Но даже эти мысли казались ему бледными отблесками того, что когда-то было. Образ будущего растворялся в мраке, и с каждым днём всё яснее чувствовалась тяжесть неизбежности, сдавливающая сердце. Он понимал: время для великих подвигов прошло. Теперь остался только путь — медленный, тёмный и безжалостный. Путь, который он должен пройти, даже если не знает, зачем.

Но Ливея приметили ещё в первом городе, куда он пришёл в поисках ночлега — в узких, грязных улочках, где люди опускали глаза и боялись чужого взгляда. Среди толпы безымянных лиц и разбитых домов он выделялся. Слишком живые глаза — в которых читалась не просто усталость, а неугасимое внутреннее пламя. Его осанка была слишком правильной, даже когда он казался уставшим и подавленным — в ней скрывалась сила и решимость, которые невозможно было не заметить.

Внутри него горела тонкая, но ощутимая сила — слабое свечение, прорывающееся сквозь мрак. Это была не просто магия, которую можно потрогать или увидеть, а нечто большее — внутренний стержень, который привлекал внимание тех, кто умел читать между строк человеческих судеб.

Под видом доброты к нему подошёл старик — морщинистое лицо, глаза, полные мудрости и грусти. Его голос был тихим, почти шёпотом, но в нём звучало тепло, которое Ливей впервые за долгое время почувствовал как нечто спасительное. Старик предложил ему еду — простой хлеб, тёплую похлёбку и чашку слабого чая, что согревал не только тело, но и душу. Он также предложил кров — маленькую комнату на верхнем этаже своей скромной лавки, с деревянной кроватью и окном, откуда видно покачивающийся на ветру фонарь.

Ливей принял этот жест молча, без слов, но с благодарностью в глазах, ведь это было не просто убежище — это было временное пристанище от холодного и враждебного мира снаружи. Тишина той ночи была иной — без страшных шорохов и призрачных теней, которые обычно преследовали его.

Но утром, когда первые лучи солнца коснулись крыш и мостовых, Ливея уже не было в городе.

Его везли связанным, руки и ноги крепко стянули верёвками, чтобы он не мог ни шевельнуться, ни попытаться сбежать. На лице была наложена маска сна — плотная, холодная, словно сама тьма закрывала глаза, лишая возможности сопротивляться и видеть происходящее вокруг. Он не ощущал дороги, не слышал скрипа колес или топота копыт, только глухую пустоту в голове и равномерное покачивание, уносящее его всё дальше и дальше от того мира, который он знал.

Когда очнулся — был внизу, там, где горы нависали, словно тёмные стражи, заслоняя собой небо. Здесь не было ни света, ни воздуха свободы. Небо не видно даже по легендам, потому что само место словно поглотило его, заперло в темнице, скрытой от посторонних глаз. Это место называлось Магическая Кузня. Название обманчивое — никакого железа здесь не плавили, никакие молоты не стучали по наковальне. Вместо этого здесь происходило нечто куда более страшное.

Это было адское гнездо, укрытое в глубине ущелья, где древние силы плели свои сети, а люди, пришедшие сюда, теряли не только свободу, но и себя. Здесь не ковали мечи — здесь ковали людей. Точнее — то, что от них оставалось после долгих пыток и изнуряющих ритуалов, после жертвоприношений и магических опытов. Их души дробились на мельчайшие осколки, тела превращались в послушные оболочки, а разум становился слепым рабом чьей-то воли.

В этом месте не было жалости, не было пощады. Каждая тень здесь была словно живое существо — холодная, бесстрастная, питающаяся страхом и отчаянием пленников. Звуки — приглушённые стоны, шёпоты, иногда крики, быстро заглушаемые жёсткими руками охранников. Воздух был густым и тяжёлым, пропитанным запахом гари, пота и магических трав, используемых для контроля и подчинения.

Он лежал на холодном каменном полу, связанный и бессильный, чувствуя, как время здесь растягивается, превращаясь в нескончаемую муку. Вокруг — лица, стертые болью и отчаянием, люди, которые когда-то тоже мечтали, любили, боялись, но теперь превратились в безымянных рабов темного мастерства.

Магическая Кузня была местом, где уничтожали всё человеческое, оставляя лишь холод и мрак. И теперь он был здесь — пленник этого проклятого мира, где надежда казалась предательством, а сопротивление — обречённостью. В глубине души он понимал: отсюда не выбраться просто так. Здесь ковали не оружие, а судьбы. Судьбы, которые невозможно вернуть назад.

Сначала Ливея бросили в одиночную камеру — маленькую, холодную и мрачную. Там не было ни окон, ни света, ни намёка на время. Часы казались остановившимися, а дни сливались в бесконечную ночь. Его тело то сжималось от холода, то горело лихорадочным жаром, но больше всего мучила неизвестность — неведенье, что ждёт дальше, и будет ли вообще «дальше». Еды не давали, только воду — холодную, с горьковатым привкусом металла, словно она проходила через ржавые трубы или даже через ржавчину самого подземелья.

Три дня длилось это мучение — три долгих, беспросветных дня в темноте и молчании. Без звуков, кроме собственного дыхания и отдалённого капанья воды где-то в углу. Тело ослабело, разум начал поддаваться панике, мысли путались, и страх рос, как тёмная туча, давящая на грудь.

На четвёртый день дверь вдруг открылась с металлическим скрипом. В холодной щели появился тонкий луч света, резкий и слепящий.

— Вставай, — прозвучал голос.

Холодный, безэмоциональный, лишённый всякого сочувствия или жалости. Голос был ровным и бездушным, словно холодный ветер, пронзающий насквозь. За ним не стоял человек, а скорее нечто бесформенное, без имени и лица.

Их всех называли Мастерами, но у них не было имён. Лица — словно вырезанные из камня, глаза — пустые бездны, а движения — точные и бесстрастные. Они ходили по залу, словно тени, без малейшего проявления человечности. Никто не знал, откуда они пришли и что собой представляли — только то, что их власть была абсолютной.

Ливея вывели из камеры, и перед ним открылся огромный зал, залитый холодным светом магических факелов, мерцающих тускло, как звёзды в мрачном небе. Пол был выложен тёмным камнем, а по центру зала располагались круглые платформы, каждая размером с человеческое тело. На этих платформах стояли десятки других — юноши и девушки, некоторые — едва дети, с глазами, полными страха и отчаяния.

Все они стояли на коленях, головы низко опущены, тела напряжены и беззащитны. В этом зале не было ни одного счастливого лица, ни одного лучика надежды. Каждый здесь знал — отступления нет, и путь будет тяжелым. Воздух был густым и пропитан магией и безысходностью, словно сама тьма сгущалась и давила сверху, сжимая сердце.

Первый этап назывался изоляцией — жесткой, беспощадной и всепоглощающей. Это был не просто испытательный срок или проверка на прочность. Это была попытка стереть всё человеческое, что ещё могло остаться в душе. Каждому из них, стоявших на коленях на холодных каменных плитах, вживляли зачарованную клейму прямо в ключицу. Эта магическая пломба была сделана из редких, древних материалов и напоена мощной энергией. Она не давала ци — жизненной энергии — свободно течь по телу, словно затвор, перекрывающий реку, которая должна была питать и поддерживать человека.

Любая, даже самая маленькая попытка сопротивления — будь то попытка поднять голову, пошевелиться или хотя бы дерзко взглянуть на «мастеров» — вызывала мгновенную и невыносимую реакцию. Тело охватывало жжение, острое, как огонь, который жжёт изнутри, словно пламя, проникающее в каждую клетку. За ним шла резкая, режущая боль, которая не отпускала, словно тысяча игл, вонзающихся в плоть и кости одновременно. И, наконец, появлялась вибрация — глубокая, гулкая и зловещая, будто сам скелет начинал дрожать, пытаясь вырваться из плена.

Если человек злился — его трясло всем телом, как будто бешеная буря проходила через него, вырывая наружу подавленные чувства, разрушая остатки воли. Эмоции становились невыносимыми, они взрывались внутри, ломали разум и тело, заставляя сдаваться. Если же кто-то плакал, позволяя слабости показать себя — ноги предательски подкашивались, ломались, как хрупкие ветви под тяжестью ветра, и он падал на холодный каменный пол. Слабость превращалась в оковы, не давая подняться, не давая бороться.

— Эмоции — помеха, — звучала суровая команда, отзвучивая эхом в пустых залах. — Оставьте их за порогом.

Это повторяли каждый день, словно заклинание, вбивая в головы, в сердца, в каждую клетку тела. Никто не мог забыть. Никто не мог оправиться. Эмоции превращались во врагов, которых нужно было стереть, выжечь и забыть. Ливей учился притуплять чувства, заглушать боль и страх, чтобы хоть как-то выжить. Но каждый день это становилось всё труднее — ведь в глубине души, под слоем мрака и боли, жила надежда, которую нельзя было убить даже самой жестокой магией.

Второй этап назывался стиранием — медленным, жестоким процессом, который разбивал Ливея изнутри. Его помещали в маленькую, тесную комнату, стены которой были покрыты зачарованными зеркалами. Но эти зеркала были не простыми — они не отражали лица, не показывали привычного образа. Вместо этого они забирали память, высасывали воспоминания, как жадные хищники, оставляя лишь пустоту.

Каждое утро, стоя перед одним из таких зеркал, Ливей должен был произнести своё имя — имя, которое для него становилось всё более чужим. Слова застревали в горле, ускользали из памяти, словно тени, растворяясь в пустоте. Если он забывал своё имя — а это случалось всё чаще и чаще — на ладони появлялся ожог, словно раскалённое клеймо, выжигающее плоть и душу. Каждый ожог был не просто раной на теле — это был вырезанный кусок жизни, часть самого себя, которую нельзя было вернуть.

Сначала исчезли самые тёплые воспоминания — об отце и матери, чьи лица стали размытыми силуэтами, смутными тенями в глубине сознания. Затем исчезли узкие, знакомые улочки его родной деревни, где он бегал босиком, слышал звон колокольчиков и запах свежей выпечки. За ними ушли ярмарки — шумные, пестрые, наполненные голосами и запахами, где он впервые видел свет, впервые смеялся и впервые плакал.

Потом растаял смех — самый живой звук, который когда-то наполнял его сердце радостью и теплом. Смех, который казался неодолимой защитой от страха и боли, медленно исчезал, оставляя пустоту и холод. Когда он в последний раз пытался вспомнить, кто завязывал ему волосы красной лентой — знак нежности и заботы — в его сознании вспыхнула только резкая, режущая боль, словно вспышка электрического тока, пронизывающего всё тело.

Эти зеркала забирали всё, что делало Ливея человеком — его прошлое, его чувства, его память. Они оставляли лишь оболочку, пустую и холодную, в которой едва теплел едва заметный огонёк жизни. И каждый день он боролся с тьмой, которая пыталась поглотить всё, что он когда-то любил, всё, кем он когда-то был.

Третий этап назывался подчинением — финальным шагом в превращении человека в инструмент, лишённый воли и свободы выбора. Тех, кто смог выжить после первых двух этапов, выводили из камер и приводили к ритуальным камням — древним, покрытым загадочными письменами и символами, которые мерцали тусклым светом в полумраке зала. Это были камни силы, хранящие и передающие могущество тех, кто правил этим местом.

На лбу каждого из обречённых начерчивали руны — сложные, древние символы, в которые вплеталась чья-то чужая воля, чужая сила, чья-то тёмная магия. Эти руны становились клеймом, печатью подчинения. Отныне, если кто-то называл имя или номер, который был теперь его новой сущностью, он отвечал без колебаний, без тени сомнения.

Ливей стал Третьим — номером среди многих других. Он утратил своё имя, свой голос, свою индивидуальность. С каждым днём, с каждой командой он всё больше растворялся в массе, становился лишь частью машины, бесчувственным механизмом, лишённым права выбора. Его мысли умирали, чувства угасали, оставляя пустоту и тишину внутри.

Он больше не думал — его разум подчинялся приказам. Он больше не чувствовал — сердце перестало откликаться на радость или боль. Внешне он был лишь оболочкой, живой марионеткой без души и желания. Но глубоко внутри, в самых тёмных и забытых уголках его сознания, остался маленький осколок — искра, которая отказывалась полностью угаснуть.

Этот осколок был тонок и хрупок, почти незаметен, но он был живым напоминанием о том, кем он был раньше. Он хранил память о боли, о потерях, о мечтах, которые ещё не успели умереть. Этот осколок — крошечный свет в бескрайней тьме — был единственным, что не смогли взять у Ливея, даже когда отнимали всё остальное.

Иногда, в редких снах, когда тьма в его сознании становилась менее плотной, словно едва заметная дымка, он ощущал нечто невозможное — касание. Лёгкое, нежное, почти зыбкое, как прикосновение ветра к коже, но в то же время нечто гораздо более реальное и живое. Руку, которая мягко ложилась на его грудь, принося с собой тепло, столь непривычное и странное среди холодных каменных стен и бесконечной пустоты.

Он чувствовал тепло губ, не просто холодные тени воспоминаний, а живое дыхание, близкое и такое родное, что хотелось вздохнуть глубже, открыть глаза и поверить — это правда, а не лишь иллюзия сна. Голос, тихий, словно шёпот среди ночи, звучал в его голове, произнося одно имя — имя, которое здесь, в этом мрачном месте, никто не знал и не мог знать. Имя, которое жило где-то глубоко внутри, спрятанное за слоями забвения и боли, но не утратившее своей силы.

Имя, от которого защемляло сердце, словно кто-то невидимый сжал его грудь, не давая дышать. И хотя он не помнил, почему именно это имя вызывает такую боль и одновременно такую нежность, оно пробуждало в нём что-то древнее, забытое, но не утраченное навсегда. Это было больше, чем память — это была связь, ниточка, тянущая его сквозь тьму к чему-то светлому, к жизни, которую он когда-то знал.

Инхао. Это имя звучало в его душе, как последний отголосок надежды, как призыв вернуться, как обещание, что где-то там, за пределами стен и рун, есть кто-то, кто ждёт, кто верит и кто помнит. Это имя было словно тихий свет в глубокой ночи, к которому он стремился, даже не осознавая этого. И в самых тёмных уголках его сознания, среди боли и забвения, оно было живым доказательством того, что часть его самого, того настоящего, не исчезла безвозвратно.

Иногда он просыпался — в холодном поту, с сердце, что колотилось, словно хотело вырваться из груди. Глаза были полны слёз, но сам он не понимал, откуда взялась эта боль, что жгла изнутри, заставляя беззвучно плакать в темноте. Он не знал, зачем эти слёзы, кому они предназначались, кому они могли помочь или хоть что-то изменить. В памяти не было образов, не было лиц, не было слов — лишь непонятная тоска, вязкая и тяжёлая, как туман, который не даёт дышать.

Он просто плакал. Без причины. Без объяснения. Без надежды. И эти слёзы были его единственным знаком жизни — тихим, уязвимым свидетельством того, что внутри него ещё что-то живёт, что ещё не всё окончено, хотя и кажется, что давно всё потеряно. И даже в этих моментах безысходности, когда казалось, что он один на пустынной равнине своей души, эти слёзы — горькие и безысходные — были его криком, его попыткой дотянуться до чего-то важного, чего он уже не мог вспомнить, но не мог отпустить.

А потом он возвращался к работе. Без лишних слов и без отдыха, словно выполнял задачу, записанную глубоко внутри, в тех самых глубинах, куда память больше не проникала. Он вставлял острые, холодные клыки в амулеты — те самые талисманы, которые должны были держать зло под контролем, удерживать демонов в ловушках из керамики. Каждое движение было отточено, безошибочно, словно тело само знало, что делать, несмотря на пустоту в голове.

Он запечатывал демонов в сосуды, покрывал их магическими знаками и заклинаниями, словно рисовал невидимые стены, чтобы не дать тьме вырваться наружу. Его руки, несмотря на усталость, двигались уверенно — как бы отрешённо, но преданно. Чертил круги — сложные, хрупкие, наполненные силой — которые служили и для пыток, и для связывания, для контроля и запугивания. Эти круги были как невидимые цепи, связывающие не только духов, но и его самого, крепко держали в железных оковах судьбы.

Он больше не знал, кто он. Его имя — пустой звук, давно потерянный в памяти. Его прошлое — стертое, как рисунок, смытый дождём. Он больше не понимал, что делает, зачем всё это нужно, какой смысл в тех действиях, что повторялись снова и снова, как бесконечный ритуал без начала и конца. Он был — идеальным сосудом. Тишина внутри него гудела, как пустота, которая жаждала чего-то, чего он сам не мог понять. Его создали, чтобы служить — служить без вопросов, без чувств, без страха. Служить, даже если душа давно умерла.

Но однажды — однажды этот осколок, хранящийся глубоко внутри, как забытая искра — задрожит.

Он чертил круг. Медленно, ровно, точно — как машина. Не потому что хотел, не потому что знал зачем. Просто так должно быть. Его рука двигалась без малейшего колебания, как движется вода по ложбине — потому что другого пути нет. На полу вокруг — пыль, высохшая кровь, обломки костей. Они ничего для него не значили. Как и лица тех, кому принадлежали. Здесь всё было давно стерто, выжжено, сломано. История этих стен могла бы напугать кого-то живого. Но не его. Не Третьего.

В пальцах — каленая кость демона. Изогнутая, крепкая, гладкая. Не инструмент — продолжение жеста. Чернила текли тугими каплями: соль, желчь, болотное масло. Запах был едкий, горький, но он его не чувствовал. Тело помнило, как рисовать. Голова — нет. Память у него отняли. Эмоции — выжгли. Осталось только действие.

Каждая линия, каждый изгиб ложились на камень с абсолютной точностью. Ошибки быть не могло. Третий не ошибался. Он не думал, не выбирал, не решал. Он чертил, потому что был создан чертить. Как точильный камень точит нож. Как печь плавит металл. Как молот бьёт по заготовке. Он — механизм.

Он был гордостью Кузни. Лучшая работа. Тот, кого не нужно было заставлять — потому что нечем было сопротивляться. Нечем было страдать. Нечем было гордиться. Даже слово «он» было уже неточным. Была оболочка. Был инструмент.

Идеальный. Молчаливый. Безотказный. Полезный.

Третий.

В ту ночь рука Ливея — нет, Третьего — дрогнула.

Совсем чуть-чуть. Незаметно даже для тех, кто стоял рядом, кто смотрел за его работой. Почти неразличимо. Но эта едва ощутимая дрожь прошла от пальцев до локтя, от локтя к плечу, как холодная искра.

Печать, которую он должен был нанести, была сложной. Не просто круг, не просто ловушка — Разделение Духа. Одна из самых грязных, самых жестоких техник, которые только знала Кузня. Её не учили вслух. Её показывали один раз. А после выполняли — бессловесно, чётко, без обсуждений.

Разделение Духа использовали не ради забавы. Её применяли, когда нужно было сделать что-то особенное — амулет с живой волей, кинжал, что мог пить души, ожерелье, в которое вплеталась удача — не выдуманная, настоящая. Настоящая, потому что добытая ценой разорванной жизни. Душу вытягивали из пленника, как вытягивают жилы из кожи, и разрезали на части. Часть — для силы. Часть — для крепости. Часть — для подчинения.

И сегодня под ритуальными цепями был человек.

Юноша. Лет семнадцати, не больше. Измождённый, но не сломленный. Обычно к этому моменту все уже молчали, все уже хрипели или молились. Этот же — плевал. Бился. Кричал. Глаза метали огонь, такой живой, такой настоящий, что даже закованные в ритуальные бронзовые кольца мастера смотрели на него с раздражением.

— Ублюдки! — выдыхал он, пытаясь рвануться, несмотря на цепи. — Даже если я умру — моя мать вернётся и сожжёт вас! Вы все сгниёте!

И именно в этот момент — рука дрогнула.

Не от жалости. Не от страха. Ливей больше не знал этих слов. Но где-то, на уровне движения мышц, на уровне дыхания — будто что-то несовместимое врезалось в ткань этой ночи.

Живое.

Забытое.

Он поднял глаза. Посмотрел на юношу. И впервые за бесчисленные ночи осознал, что смотрит на кого-то. Не мимо. Не сквозь.

И в груди что-то неприятно скрутилось. Как заноза, как чужой камень в ботинке.

Имя. Имя было где-то рядом. Оно не звучало, оно не оформлялось, но висело в воздухе. Ощущалось, как дуновение ветра перед бурей. Что-то такое, что он должен был знать. Что-то, что не совпадало с кругом, с пером, с чернилами. Чужое.

Пленник продолжал бороться, кашляя кровью, с сбитыми в кровь губами.

А Ливей — Третий — смотрел, и не мог оторвать взгляда. Не потому что хотел помочь. Не потому что жалел. Просто... просто не совпадало.

Эта злость. Этот огонь.

Где-то глубоко, как эхо сквозь каменные своды, откликнулась память. Не образ. Не лицо. Только чувство. Как тогда. Как он.

Имя было забыто. Но чувство — нет.

И рука с костью дрогнула ещё раз.

Третий смотрел на него долго. Дольше, чем полагалось. Дольше, чем позволял устав Кузни, чем терпели Мастера, чем требовало заклинание. Он должен был чертить. Должен был закончить. Руны уже были наполовину готовы, выстроенные в правильной последовательности, выведенные с той самой холодной точностью, за которую его хвалили.

Чернила медленно застывали, впитываясь в пористый камень пола, оставляя жирный блеск на линиях. Если медлил слишком долго, приходилось начинать сначала. Это знали все.

Он знал.

И всё же смотрел.

На мальчишку. На его глаза, полные огня и ненависти. На то, как дрожат пальцы от боли и холода, но цепляются за жизнь.

Потом Третий медленно вдохнул.

Наклонился.

Поднял руку.

Кость коснулась пола, оставляя за собой ещё одну линию, как рубец на плоти. Вёл точно. Как учили. Как требовали.

Но когда подошёл к завитку — последнему, замыкающему, что сворачивал душу в клубок послушания — рука дрогнула. Почти незаметно. Только самый кончик пера, только едва, только капля — но достаточно.

Вместо ровной линии — кривая. Микроскопический изгиб в углу. Почти красиво. Почти органично.

Но неправильно.

Ошибка.

На мгновение — всё замерло. Даже воздух в огромном зале, полном заклинаний, боли и крови, стал вязким, как старое масло. Даже цепи перестали звенеть. Даже мальчишка затих, будто почуял что-то — перемену, перекос, трещину.

А потом печать вспыхнула.

Не ярко. Не как молния, не как солнце, не как те катастрофы, о которых шёпотом рассказывали в глубинах кузни. Она вспыхнула грязным, рваным светом, как затлевшая ткань, которую бросили в масло.

Чернила запенились, закипели. Тонкие нити символов разошлись, как потревоженный муравейник. Камень под ногами начал вибрировать, будто где-то внутри него пробуждалось что-то гнилое и недоброе.

А потом — взрыв.

Не сильный. Не такой, чтобы снести зал. Но такой, чтобы охватить их обоих: Ливея и мальчишку. Чёрный, жирный дым взметнулся вверх, волной ударив по лицу, по груди, по глазам. Воздух резко пропах жжёной солью и кровью.

Мальчишка закричал.

Не от страха — от ярости, от боли. Закричал так, что даже Мастера, наблюдавшие со стороны, на секунду опустили взгляды. Крик живого человека. Того, кого пытались превратить в инструмент, но ещё не успели.

Третий... стоял.

Дым медленно оседал на его плечи, волосы слиплись от гари, ладонь всё ещё сжимала кость пера, но рука была опущена. Губы сжаты. Глаза смотрели в пол.

Он всё ещё был Третьим.

Но теперь — с ошибкой. С отклонением. С трещиной.

Мастера подбежали первыми, их шаги были быстрыми и точными, как у хищников, почуявших кровь. Тяжёлые робы шуршали, задевая закопчённые стены, амулеты позвякивали на ремнях, воздух звенел от напряжения.

А затем прибежали надзиратели — те, у кого не было ни амулетов, ни ритуальных одежд. Только кнуты. Только железные кольца на запястьях и ножи за поясом. Их задача была проще: не дать живому выбиться за пределы печатей, держать порядок, ломать тех, кто забывал, зачем родился.

— Кто?! — рявкнул главный, широкий в плечах, с уродливым ожогом на шее. Его голос, казалось, мог расколоть камень. — Кто испортил структуру?!

Его крик отразился от купола кузни, разлетаясь эхом по каменному нутру.

Третий молчал.

Он стоял посреди дыма, с обожжённой рукой, пальцы всё ещё судорожно сжимали держатель пера. Кость демона в его руке потемнела, пошла трещинами. Кровь медленно стекала по запястью, капала в копоть и пепел, превращаясь в грязные рубиновые пятна.

Он не чувствовал боли.

Боль была где-то другой. Где-то глубже. Не в руке, не в теле.

— Говори! — оскалился надзиратель, поднимая руку.

Удар. Тяжёлый, резкий. Ремень полоснул по щеке, оставляя мокрый след. Кожа не выдержала, тонкая плёнка лопнула, как бумага.

Третий молчал.

Удар снова. Слева. Справа. По спине. По груди.

— Говори, или с тебя сдерут кожу заживо! Понимаешь?! — уже сипел, уже брызгал слюной.

Один из Мастеров нахмурился. Ошибка ритуала — это опасно, но молчание — опаснее. Все здесь знали: если человек ломается — он орёт, оправдывается, просит смерти. Но Третий стоял, как колонна в затопленном храме.

И тогда Третий медленно поднял голову.

Их взгляды встретились — взгляд раба и взгляд надзирателя. В этот момент они оба были живыми. Оба — смертными. Оба — частью одной гнилой машины, которую кормили чужие души.

И впервые за всё время Третий заговорил.

Голос был хриплый, как у человека, который слишком долго пил только грязную воду. Сухой. Сломанный.

Но слово было ясным. Слово, как раскалённое лезвие, брошенное в чан с холодной водой.

— ...Инхао...

Эхо отразилось от стен, будто само помещение на секунду не поняло, что это имя. Что это — не мольба, не оправдание, не цифра, не приказ.

Имя.

Живое.

Настоящее.

Имя.

Надзиратели застыли. Один даже машинально опустил руку, будто вдруг ощутил, что бьёт не труп, не болванку, а нечто иное. В Мастерах тоже что-то дрогнуло, едва заметно, как рябь на застывшей воде. Они знали: это не должно было быть возможным.

Имя означало личность.

Имя означало память.

А память здесь выжигали дотла.

Кто-то выдохнул. Кто-то сжал амулет. Кто-то просто стоял и смотрел, как в клубах пепла и гари человек впервые после долгих лет произнёс не номер. Не пустой ответ.

Имя.

Инхао.

И от этого слова вдруг стало холодно. Холодно не телу — холодно внутри. В самой сердцевине кузни. Потому что там, где звучат настоящие имена — рушатся цепи. И они это знали. Они все это знали.

А дым всё ещё стелился по полу, как затянувшаяся ночь перед бурей.

Тот, кто был нем годами, кто давно превратился в инструмент, в тень, в беспамятного исполнителя — заговорил.

И это было не просто слово.

Это было имя.

Не приказ. Не номер. Не пустой звук, как у тех, кого ломали здесь день за днём, пока они не превращались в гулкую оболочку.

Имя — значит, что внутри ещё кто-то есть. Живой. Настоящий.

И в тот миг этот кто-то, затерянный, забытый, спавший под слоями чужих приказов и боли, — дрожал. Дрожал от чуждости самого себя. Дрожал, потому что его собственный голос был теперь чужим. Грубым. Неловким. Ржавым, как старый клинок, забытый в грязи.

— Ин... хао... — прошептал он ещё раз, на выдохе, будто пробуя язык заново. Как младенец, впервые учащийся говорить, как раненый, который находит дорогу обратно к себе сквозь кровь и забытые пути.

И с этим словом — что-то рванулось внутри.

Рванулось, как старый замок, который долго держал створку, но теперь треснул.

В голове поплыли обрывки.

Не чёткие, не ясные — обрывки, словно полусгнившие страницы книги, где чернила расплылись, а слова можно разобрать только по догадке.

Крики. Женские, мужские, детские. Не разобрать, кто кричит, но один голос был важен. Был знаком.

Пепел. Чёрный снег оседает на плечах, руки счищают его медленно, словно это что-то чужое, страшное.

Смех. Тёплый. Мягкий. От него хочется улыбнуться — и в тот же миг становится больно, потому что не помнишь, чей он.

Поцелуи. Горячее прикосновение губ. Запах чая. Или дождя. Или крови?

Огонь. Языки пламени, облизывающие крышу. Треск досок. И где-то среди огня — чьё-то лицо, размытое, искажённое.

Объятия. Руки крепко держат за спину. «Я рядом». Кто-то говорит: «Я с тобой». Кто?

И снова. И снова.

Имя. Имя. Имя.

Инхао.

И с каждым этим шёпотом — стены, возведённые Кузней, стены, что годами удерживали его личность в клетке, начинали трещать.

Он не мог понять, почему эти видения жгли, почему имя отдавалось эхом в ребрах, почему дыхание сбивалось.

Он не знал — зачем оно ему.

Но оно было.

И вместе с этим именем приходила странная, чужая, колючая, болезненная... жажда.

Жажда знать.

Жажда помнить.

Жажда жить.

Руки сами собой поднялись к голове, пальцы вцепились в спутанные, грязные, некогда светлые волосы, ногти царапали кожу, как будто можно было нащупать что-то важное под черепом, как будто воспоминания были спрятаны под костью, как занозы, которые можно вытащить, если сильнее давить.

И тогда — обрушилось.

Боль. Как удар. Как гром. Вспышка белого света. Шум в ушах.

Ноги не выдержали. Он рухнул на пол.

Колени глухо ударились о камень, кровь из разбитой ладони размазалась по полу, смешалась с копотью, с остатками чернил, с пеплом от разрушенной печати.

Дым вокруг казался живым, шевелился, будто пытался сжать его обратно, втянуть, вернуть в привычную тьму.

А он... лежал.

Дрожащий.

Один.

И имя крутилось в голове, как трещина в стекле, от которой пойдут другие. Дальше. Глубже.

Инхао.

Кто? Кто это был?

И почему сердце, которого больше не должно было быть, болело?

— Увести! — рявкнул мастер, перекрывая шум, дым, панику. — Он сломался!

Сапоги громыхнули по камню. Надзиратели бросились вперёд, закованные в кожу и броню, с пиками зачарованного дерева — быстрые, как псы на запах крови.

— Сжечь! — заорал кто-то из старших. — Сжечь его сейчас, пока не началось!

Но было уже поздно.

Поздно всегда бывает не в тот момент, когда кто-то принимает решение. Поздно — это миг до. До понимания. До ужаса. До того, как всё начинает сыпаться.

И теперь всё сыпалось.

Руны, врезанные в его кожу, те самые, что держали его волю под замком, начали трескаться. Мелкие, почти невидимые сначала, трещины побежали по изгибам символов, как ледяные узоры на окне зимним утром. Только вместо холода — гудение.

Низкое, костное, проходящее через грудь, отзывающееся в зубах.

Пломбы — магические тюремные печати, впаянные в его кости и жилы, — дрожали, как струны, натянутые до предела.

А потом... звук.

Щелчок, тихий, хрупкий. Как ломается старая нить.

Первый. Потом второй. Потом десятки.

И в глазах у него поднялся дым. Не огонь — ещё нет, но что-то более древнее. Более правильное. Белёсые клубы, вырывающиеся из глазниц, изо рта, из пальцев.

Тот, кого они называли Третьим — просто номер, просто вещь, — вдруг вспомнил.

Вспомнил, что его однажды звали Ливей.

Не Третий. Не сосуд. Не инструмент.

Ливей.

И вместе с этим именем пришло больше.

Вспышки. Размытые лица. Крики. Тепло ладоней. Запах дождя и древесного дыма.

И — глаза.

Чьи-то глаза, смотрящие прямо в душу.

Глаза, которые когда-то сказали: Я рядом. Ты не один.

Он вспомнил, что любил.

Не потому, что ему приказали. Не потому, что это нужно. Просто — любил.

Он вспомнил, что жил.

Не здесь, не среди камней и костей. Где-то, где было небо. Где был ветер. Где был — он сам. Настоящий.

И он вспомнил, что ушёл.

Своими ногами. Своим выбором. С болью, с потерями. Ушёл. Потерял. Пропал.

Забыл.

И только теперь понял, что его утрата — не конец. Это было началом.

Потому что теперь...

Теперь кто-то звал его обратно.

Голос. Сквозь дым. Сквозь кровь. Сквозь память. Сквозь сломанные цепи. Сквозь изгрызенные обеты.

Инхао.

Он не знал, где он. Не знал, что будет дальше. Но голос был — живым. Тёплым. Настоящим. Реальным. И этого хватило.

Он услышал.

И мир вокруг содрогнулся.

Когда его снова сковал жар от лопнувших печатей, и магическая боль прожгла позвоночник, Ливей — или тот, кем он снова начинал быть — рухнул. Тело отказало. Он ещё стоял, но уже не чувствовал ног. Всё внутри будто провалилось в пустоту, как если бы у человека внезапно выдернули сердце, а оно продолжало биться где-то отдельно, далеко-далеко. Он ещё слышал — крики, топот, звуки металла, чей-то приказ. Но эти звуки будто летели сквозь вату, искажаемые, размытые, словно он стоял под водой, а всё вокруг происходило где-то наверху.

Мир вспыхнул белым. Белым — как обнажённый нерв, как слепящий свет, от которого невозможно отвернуться. Не тепло и не холод, не огонь и не лед, просто чистый свет, как удар в голову, когда всё внутри превращается в сплошной, рвущийся изнутри свист. Ни теней, ни очертаний. Всё исчезло. Только гул, только раскалённая пустота, в которой невозможно было дышать, думать, двигаться.

И этот белый разрывал его пополам. Всё, что его держало, — имя, тело, остатки прошлого — всё смешалось. Он не знал, падает ли он или стоит. Он не знал, есть ли ещё кожа, пальцы, лицо. Был только один тонкий, пульсирующий кусочек жизни — имя, которое всё ещё билось где-то вглубине, едва слышно, будто пульс под слоем воды. Инхао. Имя, которое возвращало тепло, хоть и обожгло осколками памяти, как шипы, как занозы под кожей.

И вот тогда — всё исчезло.

Как будто весь мир сложился внутрь себя. Пространство, звук, даже боль — всё исчезло за один вдох. Не было больше кузни. Не было мастеров. Не было приказов. Ни цепей, ни тьмы, ни даже страха.

Была только пустота.

И Ливей — или тень Ливея, остаток, огрызок, тонкая полоска воли, вытянутая сквозь слои забвения — падал.

Без веса. Без времени.

Куда — он не знал. Да и какая была разница? Всё, что было до — мертво. Всё, что будет — неизвестно. Осталось только одно: звук имени, звучащий внутри. Не чужого, не враждебного. Имя того, кто однажды, когда-то давно, был всем. Остатки памяти не позволяли сложить картинку, не давали вспомнить лицо, запах, голос полностью — только ощущение, как след тепла на ладони после прикосновения. И этого было достаточно, чтобы не сдаться до конца. Даже когда всё вокруг рушилось, даже когда само тело исчезало, оставляя только искру.

А потом исчез и свет. И была только тьма. Не враждебная, не мрачная — просто тьма, как после долгого дня, когда закрываешь глаза и проваливаешься в сон. И тьма приняла его. Не разрушила, не поглотила, а укрыла, как чёрное покрывало, как ночь, которая не убивает, а просто ждёт.

И он падал дальше. Не зная, проснётся ли. Не зная, кто ждёт его по ту сторону. Но имя оставалось с ним.

Сон пришёл не как забвение, а как откровение. Он стоял... Нет — плыл. Пространство не держало под ногами, но и не отпускало. Всё вокруг было похоже на воду, только без холода и без мокроты. Воздух колыхался, как мягкие складки ткани, и двигался следом за каждым его вдохом. Но воздуха не было. Лёгкие будто дышали чем-то иным — не ветром, не запахами. Привкус этого пространства был сухим, как пыль, как старая бумага, разлетающаяся под пальцами. И всё было серым. Не белым. Не чёрным. Серым, как забытые сны, которые вспоминаются только частями.

Вокруг не было ничего. Ни горизонта. Ни линий. Ни начала. Ни конца. Только бескрайнее, серое, ровное, как разлившееся молоко после дождя, пространство. Ни опоры, ни падения. Просто он и это странное, бесформенное существование.

Но не совсем один.

Тень. Она появилась не сразу. Сначала — как еле различимый сгусток, как когда прищуриваешься против солнца и видишь расплывчатые пятна. Она стояла впереди. Далеко? Близко? Пространство лгало. Казалось, стоит сделать шаг — и дотронешься. А казалось — она за сотни шагов. Высокая. Выше обычного человека. Силуэт размытый, как фигура под водой. Не видно черт. Не видно одежды. Только общий контур.

И этот контур... был знаком.

Он не мог вспомнить, где видел его. Не мог назвать, кому он принадлежал. Но внутри, там, где ещё жило что-то, что не смогли выжечь, не смогли сломать, — внутри всё сжалось. Узнал. Тело не вспомнило, но душа дрогнула. Как когда услышишь забытое имя или запах детства. Непонятно почему, но от этой тени захотелось плакать. Плакать так, как будто сто лет ждал кого-то, не зная кого, и вдруг увидел.

Тень не двигалась. Просто стояла. Молчала. И от этого молчания мир казался ещё тише.

Он сделал шаг.

Силуэт — тоже.

Они словно повторяли движения друг друга, как отражение в воде, но не точное, а чуть опаздывающее, чуть искривлённое, будто само время между ними было натянуто и дрожало, как старая струна.

Он открыл рот, чтобы сказать: кто ты?

Но тень заговорила первой.

Голос был глубоким. Не злым. Не добрым. Безвременным. В нём было слишком много всего сразу — как если бы в один звук попытались вложить и голос матери, и шёпот старого врага, и собственные мысли в долгие ночи, когда не удавалось заснуть.

- Ты... опять... Зачем ты возвращаешься?

Ливей вздрогнул. Опять? Он чувствовал, что это место... чужое. Но в словах было что-то ещё страшнее: не чужое — знакомое.

— Что? — еле выдохнул он.

Силуэт приблизился. Пространство между ними больше не было ровным. Оно колыхалось, будто от жара, искажая очертания, вытягивая линии. И чем ближе становилась тень, тем яснее становилось: лицо... почти его собственное.

Как будто он смотрел на себя, но старше. Не просто возрастом. Сломанное временем. Сломанное прожитым. Лицо с рубцами. В глазах — тьма, но не от злобы, а от долгой усталости. Как человек, который шёл, шёл, шёл — и потерял счёт шагам. Челюсть прямая, подбородок напряжён, плечи опущены — не от слабости, а от грузов, которые нес слишком долго.

Ливей почувствовал, как что-то внутри зашевелилось. Память? Нет. Инстинкт. Узнавание на уровне костей. На уровне шрама, который всегда ноет в дождь, даже если не помнишь, откуда он.

— Я... кто ты?.. — голос сорвался на хрип. Впервые за долгое время он слышал свой собственный голос настоящий, не механический, не ровный от натренированного молчания. Настоящий. Живой.

Тень смотрела прямо в него. Без гнева. Без жалости.

Тень протянула руки — тонкие, словно сделанные из воздуха, почти прозрачные, будто их могло разорвать малейшее движение. Эти руки казались не принадлежащими телу, скорее они были частью самого тумана, из которого она появилась. Пальцы медленно колыхались в воздухе, словно пытаясь что-то схватить, удержать, но безуспешно.

— Всё повторяется... — выдохнула она голосом, который звучал одновременно тихо и гулко, как эхо в пустой пещере. Слова словно катились с губ, неся в себе печаль и неизбежность. — Ты всегда умираешь... — продолжила она, и в каждом слове чувствовалась тяжесть безысходности. Эти слова не были угрозой — это была констатация факта, закон, которому подчиняется всё, что живёт и дышит.

— Ты всегда ищешь его... — голос стал ещё тише, будто шёпот, который мог услышать лишь тот, кто слушает очень внимательно. В этой фразе таилась целая история, сотканная из памяти и боли. Ливей почувствовал, как внутри что-то стыло, как холодный ветер пробежал по душе.

— Ты... всегда теряешь себя... — последние слова словно разрезали пространство, и будто выхватывали из него частички того, кем он был или мог быть. Это было обвинение и предупреждение одновременно. Как будто его собственное "я" — тонкое, зыбкое и хрупкое — каждый раз ускользало в пучину забвения.

Ливей отступил на несколько шагов, будто инстинктивно пытаясь уйти от этого разговора, но внутри всё дрожало — не только тело, но и сознание, и что-то глубже, что нельзя было назвать просто страхом. Это была беспомощность перед лицом неизбежности, чувство, что весь его путь — это круг, из которого нет выхода.

— Я... не понимаю... — произнёс он, голос дрожал, будто он пытался ухватиться за нить, которая могла привести к ответам, но эта нить скользила сквозь пальцы.

— Не ты должен понимать, — тихо ответила тень, словно решая разгадать одну из древних загадок. — Он.

Ливей стиснул зубы, чувствуя, как напряжение разливается по всему телу, сковывая каждое движение, каждое слово. Внутри словно разгорелся пожар, требующий выхода наружу.

— Кто «он»? Кто?! — его голос прорвался с отчаянием, рвущимся наружу, словно попытка схватить невидимого врага за горло, чтобы заставить ответить.

Но тень, словно призрак, не торопилась с ответом, медленно покачала головой, словно предостерегая и одновременно уводя в ещё большую тьму загадок.

— Ты всё ещё помнишь слишком мало... — её слова звучали не как утешение, а как приговор, напоминающий, что путь познания только начинается, а истина остаётся скрытой за плотной завесой забвения. — Но если он снова найдёт тебя... — голос становился мягче, но не менее серьёзен, как будто предсказывая неминуемое.

— Всё начнётся.

— Или закончится.

Эти слова висели в воздухе, словно холодный ветер, который может принести либо возрождение, либо окончательный конец. Слова не имели смысла, они были абстрактны, но при этом — они болели. Болели как рана, спрятанная глубоко под кожей, которую невозможно забыть или игнорировать. Каждое слово, каждое обещание и угроза оставляли след, который не давал покоя ни телу, ни душе.

— Кто ты?! — закричал Ливей, не в силах сдержать взрыв эмоций, не в силах смириться с безразличием и молчанием. Его голос резал тишину, пытался вырвать правду из самой пустоты. Силуэт, словно последний вздох уходящего ветра, ответил едва слышно, будто слова могли развеяться, если прозвучат громче:

— Я — ты. Который помнит всё. Который не смог спасти.

И затем, тень словно растворилась в дымке, исчезла, оставив Ливея одного в пустоте, с эхом своих слов, которые звенели в голове и сердце.

Ливей упал на колени в этой бездонной пустоте, словно его тело перестало слушаться, растворяясь в невесомости. Он не чувствовал ни тяжести своих конечностей, ни опоры под ногами — только холод и безмолвие вокруг. Но внутри, вопреки отсутствию ощущений, что-то трепетало, что-то жило. По его щекам медленно скатывались слёзы — горячие и тяжёлые, словно единственная нить, связывавшая его с прошлым, с тем, кем он был когда-то. Эти капли — беззвучные, но говорящие больше всяких слов — падали, растворяясь в тумане пустоты, оставляя за собой тонкий след боли и надежды одновременно.

Очнулся он не сразу, словно из глубокой бездны, где время теряло всякий смысл и не существовало ни прошлого, ни будущего. Сначала вернулась боль — густая, липкая, как гной, что разливался внутри костей, медленно и мучительно. Она пронзала тело, как будто кто-то невидимый медленно засовывал руки под кожу, цеплялся за сухожилия и рвал их без пощады, оставляя после себя только пепел усталости и осколки страха. Душа Ливея трепетала в этой мучительной ловушке бессилия, не способная ни двинуться, ни вырваться, лишь терпеливо принимая каждую волну боли, которая накатывала снова и снова.

Он лежал, погружённый в полумрак собственного сознания, разрываясь между забытьём и осознанием. Кто он теперь? Вопрос, который прежде казался простым, теперь превратился в бездонную пропасть. Имя, воспоминания, чувства — всё растаяло, словно дым, растворённый в холодном воздухе. Ливей уже не знал, кто он. Он не мог найти ни прошлого, ни будущего, ни своего места в этом мире. Единственное, что оставалось неизменным — это боль. Она была реальной, ощутимой, живой. Она стала его единственной уверенностью в этом зыбком и туманном существовании.

Он не мог понять, как долго пролежал в этом состоянии, но каждый миг казался вечностью. Медленно сознание начинало возвращаться, но вместе с ним — и страх, и тревога, и отчаяние. Его тело было чужим, разбитым и израненным, а разум — пустым и холодным. Ливей просто знал одно: ему больно.

И Мастера пришли сразу, словно призванные самим роком, не оставляя ни минуты на раздумья или сожаления. Их шаги были тяжёлыми и уверенными, эхом отдаваясь в холодных каменных коридорах. Один из них заговорил первым, голос его был холоден и беспощаден, как зимний ветер:

— Ему нельзя позволить помнить. Ни в коем случае.

Другой, более молодой, но не менее строгий, кивнул, осматривая повреждённые печати и пломбы на теле Ливея.

— Пломбы повреждены, — произнёс он ровно. — Требуется перепрошивка.

— Целиком? — уточнил первый, и ответ был безжалостен.

— Да. Он дрогнул. Произнёс имя. Начал срывать структуру.

Имя, произнесённое им, — Инхао — звучало как запретный шёпот, едва слышный в глубинах тьмы. Это слово дрожало в остатках его сознания, как искра, едва тлеющая среди холодной пепельной массы забвения. Маленький, упрямый свет, едва заметный, слишком слабый, чтобы воспламенить всё вокруг, но всё ещё живой, горящий, несмотря ни на что.

Третий голос прозвучал бездушно, ровно, словно из бездны:

— Привяжите. Сейчас вырежем все остатки.

В воздухе повисла тяжёлая тишина, наполненная неизбежностью и жестокостью. Они знали, что должны сделать — вычистить из него все проблески человеческого, все остатки воспоминаний и чувств. Они должны стереть имя, стереть память, сделать из него снова лишь инструмент — без души, без воли, без прошлого. Без надежды.

Его тело безжизненно легло на холодную каменную плиту, холод которой проникал в каждую клетку, словно пытаясь выжечь остатки тепла и жизни. Но он не дрожал. Рефлексы, которые когда-то заставляли мышцы напрягаться и сопротивляться, теперь были почти полностью подавлены. Тело стало лишь оболочкой — пустой, сломанной, раздавленной системой. Вокруг стояла тишина, тяжёлая и густая, словно сама смерть сгущалась в воздухе.

Старшая Мастерица, чьё лицо было скрыто под капюшоном, наклонилась над ним. Её руки работали безжалостно и точно — холодный нож прорезал кожу на груди, вырезая новые руны. Свежие — не просто знаки, а клейма, созданные специально, чтобы уничтожить даже мельчайший след инстинкта к сопротивлению, чтобы полностью сломать и стереть последние остатки его воли.

Она бормотала что-то себе под нос, голос был низким и безразличным, почти отчужденным.

— Расслоение пошло глубоко... Здесь, — она коснулась кончиками пальцев груди, — отпечаток ци. Нехорошо. Глубоко спаянная привязанность. Наверное, любовная.

В этом голосе не было ни капли сочувствия. Лишь холодный анализ, безжалостная диагностика раны, которую нужно искоренить любой ценой.

— Отрежьте, — коротко и резко произнёс главный мастер. Его голос резал воздух, словно лезвие. — Он не нужен таким.

Слова прозвучали как приговор. Не было надежды, не было возможности выбрать иной путь. Их задача — уничтожить всё, что связывает этого человека с прошлым, что могло бы пробудить в нём чувства, память, сопротивление.

Рука с ножом поднялась, и холод стали стал резать плоть. Боль была невыносимой, но внутри его уже почти ничего не осталось, чтобы сопротивляться. Лишь пустота, бездонная и тёмная, как ночная бездна, в которую медленно падало его сознание.

И в этой безысходности, в этом мраке, где никто и ничто не могло помочь, он лежал — без имени, без надежды, без будущего. Лишь тень того, кем он когда-то был.

Они начали ритуал без малейшей жалости или сомнения. В комнате повисла тяжелая тишина, прерываемая лишь шорохом одежд и скрипом инструментов. Первым шагом стала блокировка памяти — безжалостная, как удар молота по разбитому стеклу. Пломба врезалась в основание черепа, холодная и неумолимая. Оттуда, словно ледяной поток, распространился холод по позвоночнику, поднимаясь медленно и неумолимо вверх, достигая затылка. Образы, лица, имена и чувства начали растворяться, как дым, уносимый ветром. Всё, что когда-то было частью его, стиралось, уходило в бездну забвения. Он не мог больше ухватиться за них — они ускользали, теряя форму и смысл.

Затем наступил второй этап — обрыв сердечной связи. На грудной клетке вспыхнула яркая синяя схема, холодный свет обжег кожу и мышцы, заставляя тело выгнуться дугой в непроизвольном спазме. Ливей слабо вскрикнул, звук был почти безжизненным, слабым отблеском остатка рефлекса, который еще цеплялся за желание выжить. Но это была не борьба — это был последний вздох души, отчаянная попытка удержать хотя бы искру прошлого, которая уже таяла в мраке.

Третье — гашение воли. Ритуальный нож плавно коснулся кожи между бровями, словно окончательный штрих на мрачном полотне. Лезвие врезалось в плоть, и тонкая струйка крови медленно выступила из раны, приковывая к себе взгляды мастеров. Руны жадно впитали её, словно голодные звери, питаясь силой жизни, которая еще теплела в теле. Мгновение — и тело затихло. Никаких движений, никакого сопротивления, лишь пустая оболочка, сломанная, покорная, потерявшая всё, что когда-то делало его человеком.

Комната снова наполнилась гнетущей тишиной, и никто не произнёс ни слова. Это была не просто победа — это была окончательная капитуляция. Бессмысленная, безжалостная и бесконечно мрачная. Все, что осталось, — это холод и пустота, глубже которых не было ничего.

Через несколько часов он открыл глаза — глаза без цвета, без искры, без глубины, словно пустые сосуды, отражающие лишь тусклый свет гнетущей тьмы. В них не было ни боли, ни воспоминаний, ни чувства. Он не помнил ни жестоких слов, которые произносились над ним, ни того, зачем он когда-то жил, ни того, кем был прежде. Всё было стерто, растворено, вытеснено — осталась лишь пустота, холодная и безжизненная. Он превратился в пустой сосуд, инструмент, беспощадное орудие без души и воли, созданное лишь для исполнения приказов.

— Третий, — прозвучал строгий голос мастера, резкий и безжалостный, как удар молота по железу. Он прозвал его по числу, забрав последнее, что могло быть именем.

Он поднялся с каменной плиты. Движения были чёткими, послушными, без малейшего колебания, без намёка на сопротивление. Его тело подчинялось без вопросов, как механизм, способный лишь на выполнение заданий.

— К изготовлению. Цикл пятый. Артефакты для Южного фронта, — распорядился мастер, голос которого не оставлял выбора и не вызывал сомнений.

— Есть, — сухо ответил он, вновь подтвердив свою роль безликой машины.

И, не оборачиваясь, покинул помещение — исчез в тенях кузни, где безликие существа день за днем превращались в безжалостных слуг системы, потерявших всё, кроме одной цели: служить без остатка.

Они не стали его убивать сразу. Несмотря на всю строгость и жестокость, к которой они привыкли, было ясно — что-то в нём вышло из-под контроля.

Когда очередной ритуал закончился с резким треском, словно ломался тонкий сосуд, печать на плече Ливея разлетелась на куски — хрупкая и натянутая, она лопнула, как переспевший плод, не выдержав напряжения. Артефакт, который он создавал, треснул и развалился ещё до того, как мог выполнить свою задачу. Это было не просто повреждение — это был провал, полный и бесповоротный.

Мастера стояли молча, их взгляды скользили по обломкам и разорванной структуре. Потом раздался глубокий выдох — почти разочарование, в котором слышалась усталость и безысходность.

— Сломан, — произнёс один из них, голос был тихим, но суровым, будто речь шла не просто о живом существе, а о предмете, утратившем смысл.

— Он больше не реагирует на команды, — подтвердила другая фигура, глаза которой холодно смотрели на обезличенную фигуру Ливея, словно оценивая степень ущерба. — Нет никакого смысла пытаться чинить. Его структура разрушена, слишком глубоко и навсегда.

— Значит, на выброс, — прозвучало с равнодушием, словно речь шла о неисправном инструменте, который утратил свою полезность и теперь лишь занимает место.

— Пусть умирает, как хочет, — добавил кто-то ещё, и в этом решении не было ни жалости, ни сожаления. Это был приговор — отпустить того, кто перестал быть под контролем, кто вышел за рамки и стал непредсказуем.

В комнате воцарилась тишина, тяжёлая и гнетущая, словно сама судьба висела на волоске. Они знали: иногда сломанные не восстанавливаются.

Его не били. Не связывали. Просто выволокли на поверхность — туда, где впервые за долгие месяцы он снова увидел свет, холодный и резкий, будто сломанный и чужой. Но он не шевельнулся. Тело его было словно выжатое, пустое, лишённое всякой воли или желания сопротивляться, как бесчувственная кукла, брошенная на произвол судьбы. Его опустили возле каменной плиты на перекрёстке — в грязи, затоптанной и мокрой, на границе между тесными переулками и шумным базаром, в месте, где никто не задерживался надолго и куда редко заглядывал свет.

Здесь, посреди потока людской суеты и грохота телег, среди запахов прелой рыбы и копчёного мяса, он лежал забытый. Люди проходили мимо, не замечая, не чувствуя. Кто-то с презрением посмотрел на иссохшее, бледное тело, кто-то даже пожалел, но никто не остановился. В этом городе, в этой жизни, для таких, как он, не было ни места, ни надежды.

Он был брошен, забыт, как отживший предмет, как отброс, который не нужен никому. Никто не слышал его молчаливого призыва. Никто не хотел понять, что внутри — пустота и тьма, что внутри — человек, который когда-то жил, любил и страдал. Но теперь — только тень, разбитая и одинокая, оставленная умирать в грязи, на перекрёстке, где все пути ведут в никуда.

Он остался лежать, словно камень, разбитый и брошенный. Долго он просто лежал, не двигаясь, не думая, словно выжидая, но чего — не знал даже сам. Потом медленно, медленно поднялся, сел, едва удерживая тело. Движения были тяжёлыми, словно каждый мускул сопротивлялся пробуждению. Без мысли. Без воли. Без цели.

Он не знал, как его зовут. Имя, которое когда-то было частью его, растворилось в тумане памяти и боли. Он не помнил, откуда пришёл, кем был раньше, и зачем вообще жил. Эти воспоминания исчезли, словно их никогда и не было. Его сознание — пустое пространство, холодное и безжизненное.

Он не чувствовал голода. Ни жажды. Ни усталости. Даже холод не докучал его, хотя вокруг зябко трещал ветер и серое небо нависало низко. Он просто... был. Присутствовал здесь, но не жил.

Дети, проходя мимо, смеялись и кидали в него камни. Их руки были жестоки и беззаботны.

— Эй, это что? Живой? — прозвучал голос, полный любопытства и злорадства.

— Говорят, он из Кузни, — говорил другой, — там таких делают. Это те, кого ломают, чтобы сделать оружием.

— Фу, — сморщился третий, — глаза у него пустые... словно душа выжжена.

Он не отвечал. Не вздрогнул. Не моргал даже, словно замер в вечной тишине, в глубине которой не было ни боли, ни надежды. Он не видел и не слышал. Он просто сидел, растворяясь в сером и холодном мире, который не хотел его принимать и не нуждался в нём.

Время проходило, словно медленная река, которая не жалела никого и ничего. Солнце, как безжалостный свидетель, медленно двигалось по небу, меняя день за днём оттенки света и тени, но Ливей оставался неподвижным, словно затерянный камень в этой бескрайней пустоте. Дождь капал на его плечи и лицо, холодными и бесконечными каплями, которые разбивались о землю, превращаясь в грязные лужи. Вода поднималась, заливая лодыжки, но он не двинулся, словно земля сама впитала его в себя.

Небо сжималось над ним, будто огромное свинцовое одеяло, давящее, тяжелое, темное и безжалостное. Оно словно пыталось поглотить его, стереть, забыть. Но он всё так же сидел — неподвижный и пустой, на том же самом месте, где его бросили. В этом бесконечном, холодном мире, где не было ни тепла, ни света, ни спасения. Ливей просто был. Присутствовал. Существовал — или, может быть, не существовал вовсе. Его тело — безжизненный сосуд, его разум — пустота. Он — тень, брошенная миром, который давно забыл о нём.

Однажды к нему подошёл старик. Медленно, с осторожностью, будто боясь потревожить что-то хрупкое и забытое. Старик коснулся его плеча — лёгкое прикосновение, едва ощутимое, как дыхание ветра перед бурей.

— Ты чего тут? — спросил он тихо, с оттенком грусти и усталости в голосе, словно обращаясь не к человеку, а к пустоте.

— Потерялся?

Ливей поднял глаза. Они были пустыми, тусклыми — без огня, без гнева, без страха. В этих глазах не осталось ничего живого, никакой искры, которая могла бы зажечь жизнь или вызвать ответную эмоцию.

— Уходи, — тихо произнёс старик.

Его голос был мягким, но в нём не было ни презрения, ни злости — только жалость, глубокая и безысходная, как вечная тьма. Старик отступил и ушёл, оставив Ливея одного в этом грязном, забытом мире. Ливей остался. Сидел там же, в той самой грязи, словно тряпичная кукла, из которой давно вынули сердце. Теперь внутри — пустота. Ни зла, ни боли, ни желания. Пустота, полная тишины и забвения. И только иногда, в глубине этой пустоты, где-то глубже даже самой души, казалось, что кто-то зовёт его. Тихо, едва слышно, словно шёпот ветра или эхо забытого прошлого. Но он не знал, кто этот кто-то и зачем он зовёт. И не мог ответить. Потому что потерял себя.