Глава 23
Ярмарка в предместьях столицы шумела с самого рассвета. На деревянных перекрытиях, подвешенных между лавками, висели фонари из рисовой бумаги — тусклые, но пёстрые, и всё казалось красочнее, чем было на самом деле. Люди толпились у тележек, прокладывали себе путь локтями, звали детей, спорили о цене пригоршни жареных каштанов.
Их лоток находился между лачугой с шелковыми лентами и лавкой, торгующей благовониями. Они сидели на краю оживлённого переулка, где торговали в основном бедные и полуголодные. Там, где шум базара стихал, и начиналась территория полутеней. На расстеленной циновке лежали амулеты — грубые, самодельные, неравномерно окрашенные, с неровными узорами, выжженными на поверхности. Некоторые — потрескавшиеся, некоторые — с налётом смолы. Ливей поставил рядом дощечку с выведенными чернилами словами:
«Амулеты. Для сна, для защиты, для тех, кто больше не верит в удачу».
— Это слишком поэтично, — пробурчал Инхао, склонившись над своей книжкой. Его тонкие пальцы перелистывали страницы, испещрённые схемами и выкладками — то, что могло бы стать настоящими артефактами, если бы у него было больше времени, материалов и... не было такой бедности.
— Поэтично? — Ливей ухмыльнулся, откидывая с глаз выбившуюся прядь. — Это гениально. Ты просто завидуешь моему дару уличного торгаша.
Он выпрямился, повернулся к проходу и крикнул в сторону редких прохожих:
— Защитные амулеты! От кошмаров, от сглаза, от боли в сердце! Работают или вернём деньги! Ну, почти!
Инхао хмыкнул.
— Если кто-то проверит — вернём зубы. Только не свои.
— Надо кричать громче, — сказал Ливей, не унимаясь. — Люди идут на голос, а не на амулет. И стоять ближе к проходу. Взгляд должен падать сразу.
— Если будем стоять ближе, нас затопчут, — Инхао не поднял глаз. — Или стража заметит.
Он говорил почти лениво, но в голосе была сдержанная тревога. Каждый день на улицах столицы Лимин был игрой с огнём. Особенно если ты — сирота, делающий амулеты из костей птиц и спящих чернильных рун, в которых едва чувствовался темный подтон.
— Пусть заметит. У нас нет ничего запрещённого. — Ливей не отступал. Он ухмыльнулся, сунул в рот ломтик сушёной груши, протянул второй Инхао. Тот взял, не глядя.
— Почти, — добавил Ливей уже тише. — Почти нет.
Инхао приподнял бровь.
— Почти?
— Ну, может, один амулет на искажение ци слишком сильный. Я не знал, что ты добавил туда печать отклонения в третьем слое. Она очень шипит, когда жарко.
Инхао вздохнул. Но без раздражения. Он отложил книжку, встал, выпрямился, потянулся.
— Сколько мы продали?
— Два. Один старику, второй — девушке с кривыми ногтями. Она сказала, что чувствует «чистую энергию». Ты бы видел её лицо, если бы знал, что она нюхала остаток твоей ци.
— Хватит рассказывать это так, будто я ею торгую.
— А ты — не торгуешь?
Ливей засмеялся — звонко, чуть нараспев, как будто даже воздух вокруг стал легче на миг. Смех его был заразителен, но слишком громким для переулка, где шепот был безопаснее голоса. Инхао нахмурился и тут же протянул руку, молча прикрыв Ливею рот ладонью.
— Тише, — прошептал он, но не успел договорить.
Ливей, быстрый как всегда, перехватил его запястье, легко, будто бы невзначай, и мягко притянул ладонь ближе к лицу. Губы коснулись костяшек пальцев — осторожно, почти священно. Он задержался на секунду, как будто в этом касании было больше, чем просто игра. Как будто это был жест, останавливающий время.
Инхао не отдёрнул руки. Его лицо осталось холодным, спокойным, будто не произошло ничего. Но в глазах — та искра, что не обманешь. Взгляд зацепился за лицо Ливея, за линию губ, за едва заметную дрожь ресниц, и на мгновение в этих серых, как утренняя мгла, глазах отразилось: всё правильно. Здесь. Сейчас. Без лишних слов. Без будущего и прошлого.
Мир, каким он должен был быть.
Они больше не притворялись — и давно. Слова «друг» или «товарищ» остались в прошлом, как и нужда что-либо объяснять. Они делили один матрас в съёмной комнате над трактиром, где окна скрипели по ночам, а доски пола хранили чужие воспоминания. Ели из одной плошки — Ливей всегда выбирал грибы, Инхао оставлял ему мясо. Стирали рубашки друг другу, споря о температуре воды и мыле.
И ни разу не просыпались поутру, не прикоснувшись друг к другу.
Любовь их не была громкой. Не требовала слов. Она была просто тем, что происходило между дыханием и взглядом, между пальцами и шагами. Она была — тёплая, немая, как солнце сквозь занавеску. И этого было достаточно.
— Смотри, — сказал вдруг Ливей.
К лотку подошёл человек в длинном халате, лицо его было прикрыто половиной маски из жёлтого нефрита. В руке он держал складной веер, не раскрывая. Движения — точные. Чистые. Как у тех, кто привык к магии и власти.
Он взял один из амулетов, глянул на Инхао.
— Кто писал?
— Я, — коротко ответил тот.
Человек провёл пальцем по краю бумаги. Затем — ещё раз. Едва ощутимый импульс ци скользнул по воздуху. Инхао почувствовал это. Почти инстинктивно закрыл Ливея собой.
Чужой улыбнулся.
— Не глупо. Не идеально. Но схема продумана. Слои работают не по классике, а на перекрытии... с нарушением. Удивительно.
Он посмотрел прямо на Инхао.
— Ты учился?
— Нет.
— Это плохо. Или хорошо. Такие, как ты, становятся либо великими мастерами, либо проблемой.
— Я пока не определился.
Чужой чуть склонил голову.
— Если передумаешь — Придворная мастерская артефактов. Улица Мастеров. Пагода с фиолетовой крышей. Спроси Чжи-гуна. И не жди долго. Магия помнит, кто прикоснулся к ней первым.
Он ушёл.
Ливей долго смотрел ему вслед.
— Ты не пойдёшь, — сказал он наконец.
— Нет.
— Почему?
— Потому что если я войду туда — обратно уже не выйду.
Ливей обнял его за талию, наклонился ближе, уткнувшись лбом в его плечо.
— Тогда не иди. Мы будем делать свои амулеты. Своими руками. И спать на одном матрасе. И всё будет.
— Всё? — тихо спросил Инхао.
— Всё. Кроме Империи. Пусть она идёт под землю.
Инхао закрыл глаза.
Он знал, что это ненадолго. Но в этот день — ему хотелось верить.
Они вернулись поздно, в сумерках, налегке.
Сумка Инхао почти не оттягивала плечо — амулеты были лёгкие, как и надежды на них. Из двадцати трёх ушло всего четыре. Ливей притворялся, что доволен, шутил вяло, пинал мелкие камешки на мостовой и говорил что-то про «успешный день». Но Инхао видел — устал он. Не от жары, не от грохота улицы, даже не от стояния на ногах с утра. От повторяющегося — изо дня в день — взгляда на пригоршню медяков, за которые нужно было выбирать: еда или свеча. Тишина или свет. Надежда или ещё один вечер в темноте.
Когда они поднялись в свою комнату — тесную, с потолком, где доски щёлкали от каждого шага сверху, — в ней уже пахло чужой кухней и чуть подгоревшим маслом. Ливей, не сказав ни слова, сел на пол, у стены, вытянув уставшие ноги и развернув плащ. Тот зацепился за телегу в толпе — край был порван. Он выудил из шкатулки нитку и начал сшивать, не торопясь, ловко, будто бы это не дело, а привычка, как умыться или разуться.
В углу, на старом табурете, дымилась масляная лампа. Она горела, как будто с неохотой — вспыхивала вдруг ярче, потом снова тухла до тлеющего круга света. От её мерцания тени на стенах дрожали, как живые. Шептались, казалось, между собой.
Инхао сел рядом, на край циновки, не касаясь плеча Ливея, но чувствуя тепло. Окинул взглядом убогую комнату — деревянная вешалка, плошка с водой, их одеяло, аккуратно сложенное, подушку, которую делили. Его пальцы по привычке потянулись к записной книжке — проверить старые схемы, исправить расчёты.
— Не стоит смотреть так, — тихо сказал Ливей, не глядя. — Это не было худшим днём.
— Нет, — ответил Инхао, перелистывая страницы. — Просто очередной.
Он не сказал: ты устал. Не сказал: ты всё равно улыбаешься, даже когда у тебя болят руки от иглы. Не сказал: я замечаю. Всё это было внутри. В тишине, что между словами.
А за окном уже начиналась ночь — густая, душная, с редкими, ленивыми звёздами. И весь их мир — на этой лампе, на циновке, в грубой нитке, связывающей ткань.
Инхао мыл кисти в плошке, поставленной на подоконник. Вода была уже мутной, сине-чёрной, с завитками, как тонкий дым. Чернила въелись в пальцы — тыльная сторона ладоней испачкана до костяшек, ногти чёрные, будто обожжённые. Чернила были особенные: с голубоватым, почти серебристым отливом. Он начал подмешивать в них крупицы тёмной ци несколько месяцев назад — почти незаметно, по капле, будто проверяя сам себя на терпение.
Не потому что хотел. А потому что так было проще. Слишком просто.
Структуры подчинялись быстрее — линии ложились мягко, как будто ждали. Ци текла по бумаге ровно, не срываясь. Ни сбоев, ни трещин в плетении. Там, где раньше требовались часы концентрации, теперь хватало нескольких вдохов. Он убедил себя, что это — просто вспомогательная мера. Просто усиление. Просто тонкая правка.
Он умел сдерживать её. Пока.
Инхао смотрел, как вода в плошке становится тёмной. Как слипаются капли на кончиках кистей, как тянется тонкая чернильная нить от кожи к воде. Он знал, что должен остановиться — давно знал. Что шаг за шагом он приближается к черте. Но в глубине было одно слово, которое всегда звучало громче всех доводов: Нужно.
Нужно — чтобы схемы были точны. Чтобы амулеты работали. Чтобы защита держалась. Чтобы не приходилось ошибаться.
Он стёр последние следы чернил с пальцев, вытер руки о грубое полотенце и на секунду задержал взгляд на воде. Тонкая пленка на поверхности поблёскивала, как масло. Почти красиво. Почти невинно.
Почти.
— У нас осталось две плошки риса, — негромко сказал Ливей. — И немного маринованных бобов.
Инхао не обернулся.
— Я продам один из свитков. Завтра. Или пойду чистить канал.
— Только не в Императорском квартале, — усмехнулся Ливей. — Там даже каналы отравлены.
В комнате было душно: тонкий дым от лампы горчил в горле, дерево скрипело от вечернего жара. Он подошёл к столу, не торопясь, точно каждое движение держал в узде. Взял последний из талисманов — тонкую полоску бумаги с ещё чистой серединой, где нужно было начертать узор. Остальные уже сохли, развешанные на натянутой нити у окна.
Он опустился на табурет. Поднёс кисть. Чернила в крошечной фарфоровой плошке поблёскивали темно-синим, почти фиолетовым. Линия ложилась уверенно, легко — под пальцами, как будто сама. Пальцы не дрожали.
Но в голове было либо слишком тихо, либо слишком шумно. Мысли не складывались в слова. Отрывки прошлого, как звуки в воде: голос, лицо, смех — всё не там, не тогда, не с теми.
Он сделал два замкнутых узла, провёл основную черту — и, не отрываясь от бумаги, сказал глухо:
— Знаешь... мастер Чжи может научить меня. Настоящему. Быстрому.
Ливей замер. Пальцы, державшие иглу, медленно опустились на колени. Шов на краю плаща остался незаконченным.
— Ты говорил, что не хочешь, — тихо, почти шёпотом произнёс он. — Что если войдёшь — не выйдешь.
Инхао не обернулся. Он сидел ровно, спина напряжена. Кисть уверенно продолжала чертить символ. Чернила блестели на бумаге, будто кровь под лунным светом.
— Я всё ещё не хочу, — отозвался он сдержанно. Но голос дрогнул. — Но...
Повисла пауза. Ливей не нарушил её.
Инхао продолжил чертить, линии усложнялись, изгибались, уходили друг в друга, будто ловушки, выстроенные не для врагов, а для души. Это не был амулет. Это было... что-то иное. Структура поглощала, вбирала в себя энергию, вместо того чтобы отражать. Бумага будто темнела на глазах, запоминая каждую черту с болезненной точностью.
— У нас заканчиваются деньги, — сказал Инхао, тихо, почти упрямо, как если бы он признавался в чём-то постыдном. — Скоро нас выкинут отсюда. А на улице... я не смогу писать.
Звук шагов. Ливей подошёл ближе, осторожно, будто боялся вспугнуть что-то хрупкое в этом моменте.
Он встал за спиной, склонился чуть ближе, чтобы разглядеть символ. Лампа в углу дёрнулась, вспыхнула чуть ярче — и тени от их фигур слились в одну.
— Это не обычная структура, — произнёс Ливей медленно. — Она... тянет. Как ледяная вода. Как боль.
Инхао повернул к нему голову. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах застыли брызги напряжения — как будто он ожидал, что сейчас услышит от Ливея нечто, чего боится.
— Я попробовал новый способ связывания линий, — сказал он. — Через обратный поток.
Ливей выдохнул. Он не отстранился, не закричал, не бросился прочь. Он лишь стоял, молча. И только в голосе, когда он произнёс:
— Это и есть тёмная ци? — проскользнуло что-то странное. Не страх. Не осуждение. А... что-то между пониманием и интересом.
Инхао не отвёл взгляда.
— Да, — сказал он.
— Она тёплая, но... жгучая. — Ливей покачал головой. — Я не чувствую опасности, но чувствую, что она не хочет отпускать.
— Она не хочет. Никогда.
— Ты справишься?
Инхао долго молчал. А потом сказал, почти глухо:
— Пока.
Ливей положил ладонь ему на плечо. Не резко. Не как герой. А как человек, который знает, что перед ним что-то хрупкое.
— Если ты решишь пойти в Пагоду, — сказал он, — я пойду с тобой. Не внутрь. Но рядом. До самого входа.
Инхао опустил глаза.
— Зачем?
— Потому что если ты войдёшь — и я не буду рядом — я потом никогда не прощу себе, что отпустил тебя одного.
На столе амулет дотлел в огне лампы. Чернила вспыхнули синим. Бумага сжалась, исчезла, как вдох. Без следа.
Инхао смотрел на пепел. И не говорил больше ничего.
Пагода с фиолетовой крышей возвышалась над улицей Мастеров, как затвердевшее обещание. Её стены были выкрашены особой краской, внутри которой плавала пыль зачарованного яшмового камня, и каждый, кто подходил ближе, ощущал лёгкое давление — будто ци самой земли протягивала невидимые пальцы, ощупывая гостей на входе.
Инхао стоял перед воротами, сжав ладони в рукавах. Солнце било сбоку, оставляя его лицо в тени.
— Если ты не хочешь — мы уйдем, — тихо сказал Ливей. Он стоял рядом, не прикасаясь, но близко.
— Я хочу, — ответил Инхао. — Я просто... не уверен, кто выйдет отсюда, когда я войду.
— Выйдет тот же, кого я люблю, — сказал Ливей и впервые за долгое время осторожно коснулся его руки.
Инхао не ответил, но шагнул вперёд.
Мастер Чжи встретил его без церемоний.
Двери пагоды скрипнули, впуская тусклый, прохладный свет предрассветного часа. Внутри пахло маслом для ламп, древней древесиной, старыми чернилами и чем-то ещё — неуловимым, почти мифическим. Запах, как память. Воздух в этой пагоде будто хранил в себе дыхание каждого, кто писал здесь заклинания, оставлял штрихи, чёрточки, закрученные иероглифы, что жили своей собственной жизнью.
Пол был тёплый, отполированный босыми ступнями. Стены увешаны свитками и обугленными рамками — следы неудачных практик, огня, времени. В самом центре — массивный низкий стол, за которым и сидел он. Мастер Чжи.
Он поднял взгляд от чаши с дымящимся отваром. Его лицо было спокойным, тонкие морщины у глаз собирались в форму, напоминающую едва заметную улыбку. Но взгляд оставался проницательным — таким, от которого невозможно было скрыть суть ни одного намерения.
— Ты пришёл, — сказал он просто.
Его голос был глубоким, как подземный колокол. Не громкий, но отзывавшийся внутри костей.
— Это хорошо.
Он провёл его по длинному коридору, где стены были завешаны образцами талисманов. Некоторые светились. Другие дрожали. Были и такие, от которых Инхао отводил взгляд — чувствовал в них нечто, напоминающее жгучее дыхание той самой тьмы, которую он пока ещё контролировал.
— Ты пишешь правильно, — говорил мастер, не оборачиваясь. — Не по учебнику. Не по схемам. По сути. Это редко. И это опасно.
Инхао ничего не ответил.
— Я могу сделать тебя сильнее. Дать инструменты, которых нет у уличных ремесленников. Доступ к архивам, к чернилам, к камням. И защиту. Императору нужны мастера. Особенно такие.
— Зачем вам я? — спросил Инхао.
— Потому что ты не боишься смотреть в символ, пока он смотрит на тебя, — ответил мастер. — Ты не будешь отступать, когда увидишь, что бумага оживает.
Они остановились перед дверью в просторную комнату — мастерскую.
— Я предлагаю тебе место подмастерья. С жильём. С обучением. С заданием. Если справишься — через год будешь допущен к изготовлению императорских печатей.
Инхао задержал дыхание.
— Одно условие, — сказал он. — Мой... — он на миг запнулся, — мой спутник будет жить со мной. Я не приду без него.
Мастер посмотрел на него.
— Он не заклинатель?
— Нет.
— Тогда он не должен мешать.
— Он не будет.
— Хорошо.
Инхао чуть кивнул.
— Тогда я согласен.
Позже, уже вечером, когда они вернулись за вещами в таверну, Ливей сидел на полу, перебирая свои немногочисленные пожитки.
— Ты уверен, что хочешь этого? — спросил он. — Всё изменится.
— Да, — коротко сказал Инхао.
— Он сказал, что служит самому Императору? — с удивлением добавил Ливей. — Это же... я даже не знаю. Почёт? Или клетка?
— Пока что — мастерская и чернила, — тихо ответил Инхао. — Остальное будет потом.
— Мы будем жить в отдельной комнате. Там есть тёплая вода?
— Есть.
Ливей засмеялся, лёг на спину прямо на пол, глядя в потолок.
— Значит, это хорошо. Пока ты не уходишь от меня — всё остальное неважно.
Инхао сел рядом. Тихо. Не обнимая. Но его ладонь легла поверх руки Ливея.
В мастерской пахло огнём. Даже когда лампы гасли, воздух не отпускал запаха пережжённой бумаги и порошка измельчённых кристаллов.
На третий день пребывания Инхао мастер Чжи дал ему первое задание. Небольшое. На вид.
— Расшифруй, — сказал он, кидая перед ним свиток. — Запись триста шестнадцатая, из склада шесть. Отмечена как нестабильная. Кто её создал — неизвестно. Язык — слитный. Структура древняя, но активная.
Свиток был старым, хрупким, как высохшая змеинная кожа. Линии символов шли не слева направо, а спиралью, и чем ближе к центру, тем темнее становился цвет чернил. Последняя строка не закончена.
— Это не просто запись, — тихо сказал Инхао. — Это печать. И в ней что-то... замкнуто.
— Именно. Только не вздумай её активировать. — Мастер посмотрел на него с ленцой, но не без интереса. — Если сможешь прочитать — я скажу, кто ты.
Пока Инхао разбирал строки, заучивал старые корни, обводил формы символов, за стенами мастерской шла обычная жизнь.
Ливей пытался найти себе место в этом новом мире. Он приносил еду, мыл окна, беседовал с помощниками. Ему не мешали — но и не замечали. До сегодняшнего дня.
Он шёл по внешнему коридору мастерской, когда дорогу ему преградил мужчина в белых одеждах с вышивкой в виде пылающего веера. Служащий из Ведомства Целостности — имперской магической инспекции.
— Ты из жильцов?
— Да, — отозвался Ливей. — Я живу с подмастерьем Инхао.
— Подмастерьем? — мужчина вскинул бровь. — Не учеником?
— Он отказался от официального статуса. Сказал, что не готов к присяге.
— Забавно. Обычно тех, кто не готов, даже в мастерскую не пускают.
Ливей почувствовал — тон был вежливый, но внутри сквозило: ты — никто.
— Мастер Чжи сам предложил, — ответил он. — Если у вас вопросы — задайте их ему.
— Мастер Чжи не отвечает за всё. Некоторые из нас следят за тем, чтобы мастера не слишком увлекались экспериментами.
— Тогда, может, вы просто посмотрите, как работает ваш Император? — холодно отрезал Ливей.
Инспектор задержался взглядом. Его глаза сузились, но он ничего не сказал. Только отошёл в сторону.
— Запомню тебя.
— Я не сомневаюсь, — тихо ответил Ливей и пошёл дальше.
Он не сказал Инхао. Не в тот день. Инхао был слишком сосредоточен.
Инхао всё ещё сидел над свитком, когда в полночь символы начали дрожать. Талисман медленно сдвигался сам, как будто пытался переписать себя заново. Чернила вылезали из-под линий, как змея из норы.
Он остановился. Положил руку на бумагу.
— Я читаю тебя, — сказал он. — Но я не твой.
Печать дрогнула. Внутри — толчок. Будто нечто живое за ней — откликнулось.
Он не отдёрнул руку. Он смотрел в самый центр, пока пульс не стал отдаваться в висках. Символы отзывались, складывались. Он понимал — эту форму использовали, чтобы заключить внутри силу. Слишком старую, чтобы разрушить. Её не запечатали — с ней договорились. А теперь, спустя столетия, она была недовольна тем, кто её тревожил.
Инхао снова заговорил. Глухо. На мёртвом языке, который не должен был помнить. И на секунду — свиток перестал дрожать.
Он понял его. Не до конца. Но достаточно.
Когда он вернулся в комнату, Ливей уже спал. Под одним покрывалом, скрючившись, как всегда. Он был тёплым, живым, почти светящимся — и от этого Инхао стало не по себе.
Он сел у изголовья. Смотрел.
Свиток всё ещё был у него в руках.
Он знал: в нём нет ответов.
Но в нём есть путь. И чем дальше он по нему идёт — тем труднее будет вернуться.
Дождь в столице шел три дня подряд, и воздух в мастерской пропитался влагой. Бумага размокала, чернила растекались, а дыхание на талисманах оставляло тени — будто не люди, а призраки жили между этими стенами.
Инхао сидел за низким рабочим столом, перед ним — знакомый свиток с нестабильной печатью. Он перечитал его уже десятки раз. Рисовал на шелке упрощённые копии, пробовал нейтральную чернильную формулу. Все было безопасно — до сегодняшнего дня.
Сейчас он решил проверить, как работает печать на живой энергии. Не полностью. Только край.
Он приподнял палец. Коснулся начальной линии. Вложил тонкую струю ци — и в этот момент свиток ответил.
Свет погас.
Вся энергия в комнате, в лампах, в барьерных линиях на стенах — схлопнулась, как вода в горсти. Символы вспыхнули синим. Из бумаги поднялся пар, и на миг воздух стал вязким, как тянущееся масло. А потом — он услышал голос.
Не голос мастера, не его собственный. Голос чужой, низкий, древний, как будто сам свиток говорил изнутри.
— Ты не боишься. Значит, хочешь.
Инхао отшатнулся. Схема рассыпалась. Внутри его ладони остался след ожога, едва заметный. Он медленно опустился на колени, пытаясь замедлить пульс.
Он не сказал «нет». И свиток это понял.
Мастер Чжи пришёл на следующий день. Осмотрел пепел на столе, потом — ладонь Инхао.
— Ожог — поверхностный. Но печать начала признавать тебя.
— Признавать?
— Она — не предмет. Это древний контракт. Заключённый между человеком и тем, что не имеет имени. Ты нарушил молчание. Значит, вызвался говорить.
Инхао сжал пальцы в кулак.
— Что теперь?
Мастер кивнул и, как ни в чём не бывало, протянул ему новый свиток. На вид обычный — аккуратные линии, сухая бумага.
— Попробуй извлечь силу. Но не напрямую. Найди вторую схему, спрятанную внутри первой. И если ошибёшься — зазвонит камень-предупреждение. Или ты потеряешь сознание.
Инхао понял: это уже не обучение. Это — испытание. Отбор.
Он молча принял свиток.
С этого дня задания становились всё сложнее.
Один день — чтение перевёрнутого талисмана, написанного зеркально, с закодированной строкой смерти.
Другой — развёртка энергетической печати, которую можно было активировать лишь в присутствии двух ритмов дыхания.
На третий — реконструкция обломка амулета, хранившего в себе остаток чужой воли.
Инхао справлялся. Каждый раз.
Он не спал ночами. Тень под глазами углублялась. Но в его жестах появлялась чёткая отточенность. Он начал говорить реже, но думал быстрее. Он знал, что мастер наблюдает. И не только за результатом — за тем, как он меняется.
— Он тебя испытывает, — сказал Ливей однажды вечером, когда они ели простую лапшу на пару. — Он даёт тебе яд в мраморной чаше. И смотрит, как ты пьёшь.
— Пока я жив — это вода, — тихо ответил Инхао.
— Только если не начнёт нравиться на вкус.
Инхао не ответил. Он чувствовал: ему начинает нравиться. Не сила, не власть — точность, с которой он стал понимать устройство мира. Он видел, как его ци меняется. Темнеет. Загустевает.
Он не сказал Ливею, что после каждой ночи с печатями видит сны, в которых строки бегут по его коже. Где мастер Чжи стоит за ним — как Император. Где барьеры не защищают, а открывают.
Но он по-прежнему держал Ливея рядом. Потому что только его дыхание рядом напоминало, кем он был до того, как стал интересным.