Глава 22
Весна наступила внезапно. Как будто сама Империя решила, что кровь можно смыть свежей зеленью, а запах пепла — цветущими деревьями. Столица встречала вернувшихся воинов золотыми знаменами, напоказ заученными речами и песнями, в которых не звучало ни одного настоящего имени.
Империя победила. Но никто не праздновал.
Хао Синь вернулся в столицу как герой. Его всадники шли впереди. Его имя произносили с благоговением. Император назвал его «живым щитом Лимин». Все это значило одно: пора убивать.
План был завершён. Подкуплены нужные маги, переписаны охранные матрицы, яд доставлен, артефакты внедрены под видом церемониальных регалий. Остался только день — и нужный час.
Фунбао был частью схемы с самого начала. Он знал, где стоять, кого вырубить первым, куда пробраться, чтобы пронести заклинание-ловушку в сокровищницу. Его лицо не было ни в одном отчёте. Его имя не связывали с восстанием.
И всё же Хао Синь почти не говорил с ним. Он поручал, приказывал, но больше не смотрел в глаза. Только краем взгляда — когда Фунбао отводил лицо, когда смеялся так же, как тот, кто умер очень давно. Инхао знал, что это не Ливей. Он повторял себе это снова и снова. Но не помогало.
Он не мог приблизиться. И не мог отпустить.
Именно поэтому Фунбао оставался рядом.
Они встретились накануне обряда, в одной из боковых библиотек дворца. Комната была тёмной, с заклеенными окнами — специально, чтобы не разбудить прежние защитные символы. Запах пыли, чернил и старой магии стоял в воздухе, как молитва, давно забытая богами.
Фунбао сидел на краю стола, покачивая ногой. У него был тот спокойный вид, каким он всегда прикрывал упрямую решимость.
— Всё на месте, — сказал он. — Печать закреплена, вратник на северной стене куплен, яд подмешан в ритуальное вино. Даже верховный жрец не заподозрит. Он слишком любит деньги.
Хао Синь стоял, спиной к нему. Вглядывался в стекло, будто пытался прочесть завтрашний день по отражению своих рук.
— Хорошо, — отозвался он.
— Это всё, что ты скажешь?
— Ты знаешь, что делать. Не требуется обсуждения.
Фунбао замолчал. Потом сказал тише:
— Интересно. Мы готовим убийство самого Императора. А ты всё ещё разговариваешь со мной, как с младшим писарем.
— Потому что ты не друг. Ты — оружие. Нужное. Точное. Пока.
— А потом?
— После — ты мне не понадобишься.
В комнате повисла тишина. Долгая.
Фунбао соскользнул со стола, подошёл ближе.
— И всё-таки ты держишь меня рядом. Даже сейчас. Даже когда не можешь смотреть на меня дольше секунды.
Хао Синь не повернулся.
— Не обольщайся. Я просто не могу рисковать слабостью в цепи. Ты — надёжный элемент.
— Нет, — сказал Фунбао. — Дело не в этом. Ты боишься. Не меня — себя. Ты видишь во мне кого-то, кого давно похоронил. Я не знаю, кто это, но ты... каждый раз, когда я дышу рядом — ты хочешь меня убить. И не можешь.
Хао Синь всё ещё не оборачивался.
— Замолчи, — прошептал он. — Не начинай.
— Я не начну, — ответил Фунбао. — Но я всё равно здесь. Потому что Император должен умереть. Я тоже этого хочу.
— Почему?
Фунбао не ответил сразу. Он смотрел на него, как на незапертую дверь, за которой — не гнев, а боль.
— Потому что мне есть за что, — наконец сказал он. — Но тебе не нужно это знать.
И снова — пауза. Напряжение, натянутое, как канат над бездной.
— Завтра — ты пойдёшь первым, — сказал Хао Синь. — Если не вернёшься за три минуты — я завершу один.
— Не беспокойся, я вернусь.
— Не ради меня.
— Нет. Ради себя.
Фунбао ушёл. Лёгким шагом, с улыбкой, которую он не чувствовал.
А Хао Синь остался. Смотрел на свою ладонь. Представлял, как в этой ладони сжимается горло Императора. Он должен был чувствовать удовлетворение. Приближение цели. Восстановление равновесия.
Но чувствовал только одно: его шаги всё чаще совпадают с шагами того, кто не вернётся. И всё меньше сил говорить себе, что Фунбао — не он.
Обряд начался на заре.
С первыми ударами ритуального гонга из павильонов на холме вышли священники, облачённые в бело-золотые мантии. Они шли медленно, ступая по ступеням, устланным зелёными листьями и жемчужной пылью. Дворец сиял. Казалось, сам воздух внутри был фильтрован сквозь масляные благовония и магические фильтры. Здесь нельзя было дышать свободно.
На высоком помосте, под навесом из светлой ткани, сидел Император Лан Шуйсян. С благостным лицом и тяжелым ожерельем он казался частью декора — не человеком, а образом власти, отлитым из древних ожиданий. Его глаза не дрогнули, когда ему подали ритуальное вино.
Рядом с ним — справа — стоял Хао Синь. Его вид был безупречен: прямая осанка, лицо без выражения, взгляд обращён к горизонту. В серебряном кольце на мизинце — яд, созданный из ссохшейся крови девяти проклятых. Дозировка просчитана до удара сердца.
Он был спокоен. Вся цепь — на месте. Печати снизу активированы. Ловушки сняты. Энергетический барьер внутреннего кольца переписан на его резонанс.
Фунбао находился у подножия помоста, рядом с бойцами охраны, с оружием, замаскированным под церемониальное. Он уже прошёл мимо внешней охраны, разложил метки отвода и незаметно разорвал плетения оповещения.
Осталось только дождаться нужного момента.
На двадцать третьем ударе колокола Император должен был взять кубок. И выпить.
На двадцать пятом — Хао Синь должен был убить верховного мага, стоящего сзади, пока тот не успел активировать защиту.
На двадцать шестом — Фунбао должен был вызвать барьер из тумана, чтобы замести следы и перекрыть доступ к телу Императора.
Все шло идеально.
Колокол ударил двадцать раз.
Император встал.
Хао Синь почувствовал, как внизу отозвались печати. Все готово.
Двадцать первый.
Двадцать второй.
Император берёт кубок. Всё точно. Всё идёт как надо.
Двадцать третий.
Кубок касается его губ.
Мгновение спустя — ничего.
Ни падения. Ни крика. Ни дрожи.
Ничего.
Император пьёт — и продолжает говорить.
Хао Синь не моргает.
Что-то не так.
Двадцать четвёртый удар.
Он поворачивается, как было задумано, и вонзает кинжал в шею мага. Тот успевает только выдохнуть. Всё — как нужно.
Но щит не рушится.
Двадцать пятый.
Фунбао не поднимает руку. Не вызывает барьер. Он просто стоит.
Хао Синь смотрит вниз.
Слишком долго.
Слишком тихо.
И в голове — как удар: яд не сработал.
Не из-за ошибки в дозировке. Он бы это почувствовал.
Не из-за подмены. Кубок проверен.
А потому что...
Он смотрит снова вниз.
На Фунбао.
Тот стоит. Без движений. Его лицо — как всегда, маска.
Но внутри Инхао поднимается волна. Ледяная.
Что-то не так.
Он чувствует это не разумом — телом. Шкурой. Гнев пробуждается. Не страх. Не паника.
Подозрение.
Тяжелое, вязкое.
И прежде чем он осознает, что именно его тревожит, он смотрит на Фунбао. В глаза. Впервые за несколько дней — по-настоящему.
А Фунбао смотрит прямо на него.
И не двигается.
Колокол ударяет в двадцать шестой раз.
И всё замирает.