Глава 21
На второй день северяне ударили внезапно.
Туман сползал с холмов, вязкий и серый, как будто сама земля пыталась скрыть грядущую бойню. Первые ряды их кавалерии прорвали юго-западный рубеж — те самые укрепления, которые Инхао велел усилить, но не успел проверить сам. Посыльные прибывали один за другим, каждый приносил весть, хуже предыдущей.
В штабе разразилась короткая паника. Офицеры спорили, размахивали картами, пытались перекрыть провал, который с каждой минутой становился зияющей раной.
Инхао молчал.
Он стоял, глядя на красные значки фигурок на доске, и в его взгляде было то же, что и много лет назад — в жизни, где он сам поднимал мертвецов с этих полей.
Теперь он не мог. Не должен. Если бы он только...
Фунбао вошёл, сбрасывая с плеч запылённый плащ. Его глаза сверкали от возбуждения, лицо пылало от румянца.
— Ты видел, как они идут? — с усмешкой спросил он. — Словно море. Волна за волной. Даже красиво.
Инхао медленно повернул голову.
— Нас убивают.
— Нас всегда убивают, — отмахнулся Фунбао. — Но мы ещё дышим. А значит — можем бить в ответ.
Он подошёл ближе, наклонился над картой. Указал пальцем на восточную балку.
— Если подтянуть мою роту сюда и пробить фланг — можно опрокинуть третью линию. Они не ждут атаки с этой стороны.
Инхао смотрел на его руку. Та же уверенность. Та же резкость. Всё, как у Ливея. Только голос другой. Только взгляд чужой.
Он не ответил. Повернулся к выходу.
— Смотри, не замёрзни, — бросил Фунбао ему вслед. — Даже ты ведь ещё не полностью из камня.
Бой продолжился на исходе дня, когда солнце почти касалось горизонта.
Фунбао ушёл вперёд, командуя штурмовой ротой. Инхао — с другой стороны поля, укрепляя прорванные линии.
Он стоял на насыпи, вглядываясь в дым и огонь, когда увидел его — силуэт, скользящий сквозь пепел. Меч в руках Фунбао двигался с точностью, граничащей с невозможной. Неудержимо. Элегантно. Те же выпады, тот же шаг с опорой на пятку, то же движение запястьем при развороте лезвия.
Те же, что были у Ливея в те редкие моменты, когда он держал меч в руке.
Инхао замер, словно удар получил не он, а кто-то другой, давний, похороненный под грудой имен и воспоминаний. Ему стало трудно дышать. Сердце словно поймали в ладонь и сжали.
Он отвёл взгляд.
В это же мгновение во вражеском стане загорелась алая вспышка — что-то взорвалось. Воронка, пыль, крики. Солдаты вокруг Инхао посыпались, кто с криком, кто без. Маги врага применили тактическое заклятие дальнего поражения.
И он едва не потянулся к земле.
Руки сами тянулись. Под ногами лежали мёртвые. Его воины. Его солдаты. А он — их повелитель. Он знал, как дать им команду встать снова.
Нет. Нет.
Инхао сжал кулаки. Он чувствовал, как пульсирует во лбу знак, обычно скрытый. Его дыхание сбилось. Земля манила. Мрак под ней шептал ему на языке, который он однажды сам изобрёл.
«Один приказ, — шептал голос. — Один шепот — и они восстанут. Они отомстят за тебя.»
Он стиснул зубы. Это не та война. Он дал себе слово. Он не станет тем, кем уже был.
Он поднялся, весь в пыли, окровавленный, и закричал:
— Укрепить правый фланг! Маги, на подпитку барьера! Не позволим им прорваться!
И всё-таки, краем глаза, он снова искал силуэт Фунбао.
Он не мог не смотреть.
Пыль клубилась в воздухе, словно сама ци земли восставала против происходящего. Крики умирали быстрее, чем их произносили. Боевые флаги Лимин трепались на ветру, вымокшие в крови. Бой вошёл в ту фазу, где не осталось стиля — только инстинкты.
Инхао двигался молча. Его шаг был лёгким, точным — он словно скользил по земле. Но внутри него гремел шторм.
Маги противника — северные, закалённые ветрами и страхами — выкладывали мощные печати из талисманов прямо на бегу. Один из них, юноша с серебряными серьгами, развернул печать обрушения, от которой пейзаж за спиной Инхао выгнулся, как под гнётом небес.
Инхао поднял руку. Лента из чёрного шёлка выскользнула из рукава, и мгновение спустя — выброс тёмной энергии, направленной точно в центр рунного круга. Заклятие противника разорвалось напополам, и сам маг рухнул на землю, как мешок зерна. Его лицо побледнело, как у мертвеца.
Инхао отвернулся. Ни злорадства, ни страха. Только хруст лопающихся костей под ногами.
Он прошёл дальше, и его взгляд остановился на высоте, откуда шёл яростный бой. Там — Фунбао.
Меч Фунбао, слегка изогнутый, был продолжением его руки. Он сражался красиво — слишком красиво для простого генерала. Слишком ловко для того, кто, по собственным словам, просто «учился по ходу боя».
Инхао знал эту стойку. Это движение бедром перед уколом. То, как тот ставит ногу в расщелину между камнями, чтобы сократить траекторию. Даже то, как он слегка улыбается, сражаясь, будто бой ему в радость.
Ливей.
Это был Ливей. Или... нет. Нет.
Инхао оторвал взгляд.
Всё тело гудело. Пульс толкался в висках. Он чувствовал, как темная энергия в нём колышется — не как оружие, а как зверь. Цепной зверь, что рвётся из клетки.
Один приказ — и павшие поднимутся. Он мог бы. Сейчас. Сейчас бы это всё прекратилось. Он мог бы соткать сеть оживления прямо из земли — собрать души, влить их в тела.
Но...
Он услышал голос, когда проходил мимо умирающего солдата:
— Генерал... генерал, прошу... скажи моей жене, что я...
Инхао посмотрел на него. Пустые глаза. Половина лица разворочена. И всё же — он ещё говорил.
Если бы он оживил его — тот бы остался. Как оболочка. Как тень. Без памяти, без боли — но и без любви.
Он не мог.
«Я больше не хочу оживлять мёртвых, — подумал Инхао. — Я хочу, чтобы они не умирали.»
Словно в ответ — небеса над полем затряслись от нового удара заклинания. С северной стороны раздался треск: обрушилась смотровая башня.
Солдаты Лимин дрогнули. Ряды поползли назад.
Инхао сорвал с пояса короткий меч и бросился вперёд, сам, один, в центр смятения.
Он кричал:
— Не отступать! За Империю! За Лимин!
И маги, и простые воины — они слышали его. Тень, что шла за этим человеком, была больше, чем у любого другого. Даже если он молчал — она кричала.
Когда бой закончился, небо уже чернело.
Пепел падал, как снег. От тел шёл пар. Ветер гнал запах крови в долину.
Инхао стоял посреди поля. Его плащ порван, рука в крови, но спина прямая.
Сзади подошёл Фунбао. Беззвучно. Но Инхао ощутил его.
— Ты чудовище, — сказал Фунбао тихо.
Инхао не обернулся.
— Почему?
Фунбао усмехнулся, но его голос был хриплым:
— Потому что ты убиваешь так, будто хочешь спасти всех. А спасаешь — будто хочешь умереть.
Инхао сжал меч сильнее.
— Уходи, — выдохнул он. — Сейчас не время.
Фунбао промолчал. Потом, едва касаясь его плеча пальцами:
— Во сне ты звал Ливея. Но когда ты просыпался — ты смотрел на меня, как будто я — призрак.
Инхао развернулся резко. Его взгляд — ледяной.
— Ты не он.
Фунбао чуть наклонил голову, а на губах появилась привычная, кривая усмешка.
— Жаль. Он звучал, как тот, кого ты любил.
Инхао ушёл, не ответив.
И долго ещё за ним тянулся шлейф тишины, будто сам мрак не решался коснуться его спины.
Холод спустился с гор раньше, чем гонец с вестью. К исходу третьего дня снег уже укрывал изломанные насыпи, заносил мёртвых, застывших с открытыми глазами, и оседал на рукавах тех, кто выжил. Воздух был неподвижен, как в храме перед казнью.
В ставке Хао Синя было тихо.
Он стоял один у стола с картами, не двигаясь. Несколько офицеров переглядывались у входа, но ни один не осмелился заговорить. Ни один не подошёл ближе, чем на три шага. Никто не хотел быть первым, кого он обратит в пепел взглядом.
На столе лежал жетон юного капитана из его третьего отряда. Имя вырезано неровно, кровью исписано на дощечке. Парень был жив ещё накануне. Хорошо командовал. Молчаливый, старательный. И теперь — забытый прах под чужими сапогами.
Пальцы Инхао сжались. Не от боли. От злости. Он никогда не знал жалости — но хорошо знал, что такое ненависть, растущая, как сорняк под камнем.
За его спиной раздался шаг. Тихий, дерзкий, как всегда без объявления.
— Командир, — прозвучал знакомый голос. — Тебе надо отдохнуть, а не считать, сколько погибло из-за бездарных магов с третьей линии.
Инхао не обернулся. Он не нуждался в подтверждении, кто говорит.
— Я сам определю, что мне нужно. У тебя есть отчёты?
— У меня есть глаза, — отозвался Фунбао, подходя ближе. — И они видели, как северные маги ломали нам фланг, как гнилую тростинку.
Хао Синь наконец повернулся. Его лицо не выражало ни усталости, ни гнева. Только равнодушие. Оно было страшнее любых криков.
— Почему ты не остановил их?
— А почему ты не сжёг их заклинания? — с тем же спокойствием отозвался Фунбао. — Я видел, как ты хотел. Почти поднял руку. Что помешало?
Тишина. На несколько ударов сердца — только ветер у входа в палатку.
— Стража Империи висит у меня на шее уже десять лет, — холодно сказал Хао Синь. — Я не собираюсь играть в героев, если один неверный жест — и они вырвут мне язык.
— Ты бы смог спасти людей, — тихо возразил Фунбао.
— Люди умирают. Они рождены, чтобы умирать. Я — чтобы победить.
Фунбао медленно опустился на колени у стола. Его ладони коснулись холста карты, запятнанного кровью. Глаза не отводили взгляда от собеседника.
— И всё же ты не поднял павших. Хотя мог. Даже здесь, даже сейчас.
Инхао подошёл ближе. На миг показалось, что он ударит. Но вместо этого его голос стал ниже:
— Если я оживлю хоть одного — слух пойдёт по лагерю. Завтра его донесут в столицу. Через месяц — мне вынесут приговор. Мне, не тебе.
— Ты боишься?
— Я рассчитываю. Ты сражаешься, будто не боишься умереть. Я — будто не имею права ошибиться.
Он отвернулся. Подошёл к выходу. Порыв ветра сорвал с его плеча плащ. За спиной раздался голос:
— Во сне ты звал кого-то. Я слышал. Кто это был?
Инхао остановился.
— Ты не имеешь права спрашивать.
— Я не друг?
— У меня нет друзей. Есть пешки, временные союзники и мишени. Выбирай, кто ты.
— Я тот, кто останется рядом, когда другие бросят.
— Это не делает тебя другом. Это делает тебя глупцом.
Фунбао встал.
— Тогда пусть так.
Он ушёл. Без церемоний. Без слов прощания.
А Хао Синь остался — у раскрытого входа, где снег падал, как безмолвный приговор. Его рука медленно скользнула по внутреннему шву рукава — туда, где под тканью был спрятан кусок чёрного шелка с выжженными символами крови. Талисман, способный поднять десятки трупов.
Он почти активировал его.
Почти.
Но остановился. Не здесь. Не сегодня. Пока не будет гарантии, что за его спиной — никто не выживет.
Он ещё не закончил готовить свою армию.
И ещё не настал день, когда Император умрёт.
На рассвете Хао Синь лично приказал выкопать глубокую яму за пределами лагеря.
— Без надгробий. Без табличек. Без имен. Прах к праху, — произнес он, глядя, как лопаты вгрызаются в замёрзшую землю.
— Господин, но это наши люди... — посмел возразить младший офицер.
Хао Синь не изменился в лице.
— А ты хочешь, чтобы их матери знали, что они умерли из-за твоей ошибки?
Офицер замолчал. Потом поклонился и ушёл, унося в себе тот страх, который командир посчитал достаточным.
Позже, в своей палатке, Хао Синь раскрыл тайное письмо, доставленное через раба без языка. Бумага пропахла солью и землёй. На ней было всего три иероглифа:
"Ци Ша Дань" — Семя для убийства Императора, яд.
С той ночи он начал действовать.
Он лично отобрал троих: старого врача, писаря и повара. Ни один не знал, что делает другой. Каждый подписал присягу кровью — не потому, что верил, а потому что не хотел умирать. Смерть Хао Синь дарил быстро. Остальное — затягивалось на недели.
Внутри его шатра всё чаще появлялись старые свитки. Он записывал их поверх стратагем, прятал за изображениями флангов, писал под подложками военных отчетов. Это были заклятия. Старые, почти забытые. Такие, за которые сдирают кожу, даже если ты — племянник самого Небесного Дракона.
Он готовил сеть. Он был её центром. И когда она сомкнётся, Император не успеет даже крикнуть.
Утро было ясным, не по сезону. Снег начал оттаивать, обнажая землю, пропитанную кровью. В воздухе висел запах горелого дерева, пепла и чего-то ещё — того, что не уходит даже после победы. Запах страха.
В штабе Хао Синя всё было на своих местах. Бумаги, чернила, нож, кусок печатной ткани, сложенной вдвое. Он сидел за столом и делал вид, что изучает карту. На деле — ждал. Считал, сколько времени уйдёт, прежде чем новый эмиссар Императора доберётся до фронта. А заодно — сколько свидетелей надо будет убрать, пока тот не прибудет.
Когда в палатку зашёл Фунбао, Хао Синь даже не повернулся.
— Ты всегда входишь без разрешения?
— Я всегда думаю, что разрешение у меня уже есть.
Ответ был лёгким, как и всегда. Но в нём чувствовалась осторожность — не та, что бывает у простых людей, а у тех, кто однажды уже оказался слишком близко к краю.
— Императорский эмиссар будет через два дня, — сказал он. — Принесёт указ и претензии.
— И, возможно, яд, — отозвался Хао Синь.
Фунбао усмехнулся, стоя к нему спиной:
— Тогда, может, ты позволишь сначала мне попробовать. У меня крепкий желудок.
Он ушёл.
Хао Синь остался. Его рука легла на свиток — с древними знаками оживления, выведенными кровью из другого века. Он ещё не развернул его. Он ещё не приказал.
Но он уже знал: скоро придётся.
Императорский эмиссар прибыл вечером. Дождь, что начался с рассветом, превратился к этому часу в вязкий туман, обволакивающий лагерь. Караван прибыл без лишнего шума — три крытых паланкина, двенадцать стражников, один маг в синих одеждах.
И он.
Сюань Чжао.
Старший чиновник ведомства императорской чистоты, личный следователь. Худой, хищный, с глазами лисы, одетый строго, но со вкусом. В его речи не было ни одного необдуманного слова. А в каждом поклоне — угроза.
Хао Синь встретил его официально, без излишней сердечности. Сказал ровно столько, сколько полагалось, не больше. Он давно умел сдерживать выражение лица так, чтобы даже самые проницательные не понимали — холод он чувствует к гостю или к себе.
Фунбао всё это время стоял чуть позади, наблюдая. Он не вмешивался — пока.
— Я долго ждал возможности увидеть племянника Его Величества, — произнёс Чжао, мягко касаясь рукава Хао Синя. — Но теперь понимаю: о вас говорили слишком скромно. Вы — из тех, чьё молчание опаснее тысячи слов.
Фраза прозвучала как комплимент. И как пощёчина.
— Возможно, — ответил Хао Синь, не отступив и на полшага. — Но слова, как известно, умирают быстрее, чем сталь.
— Не все, — улыбнулся Чжао. — Есть такие, что впечатываются в память. Особенно, если сказаны в нужный момент.
Он стоял слишком близко.
Фунбао напрягся.
Он знал, что этот тип — не просто чиновник. Он знал, что под лёгкой улыбкой скрыт нож, и что тот не случайно постоянно касался рукава Хао Синя, говорил мягко, как говорят с теми, кого уже выбрали. Он знал — что угроза шла не от стали.
А от внимания.
Чужого.
Он сделал шаг вперёд.
— Господин эмиссар, — произнёс он, с безупречной вежливостью. — Простите мою прямоту, но, быть может, вы утомлены дорогой? Наш командующий ещё не завершил инспекцию. Возможно, вам стоило бы отдохнуть, прежде чем продолжить... любование?
Тон был безупречен. Но слова — остры.
Чжао повернулся к нему, подняв бровь.
— А вы кто, простите?
— Еджин Фунбао. Один из офицеров. Я обычно остаюсь в тени, чтобы не мешать важным разговорам.
— Забавно, — заметил Чжао. — Потому что вы мешаете.
— Это, должно быть, досадная случайность.
Хао Синь перевёл взгляд с одного на другого. Он всё понял. Конечно, он понял. Он знал, что происходит, ещё до того, как Фунбао начал говорить.
— Достаточно, — сказал он. Тихо, но так, что оба замолчали.
Фунбао отступил на шаг. И, не дождавшись новых приказов, развернулся и ушёл.
Позже, в шатре, Хао Синь сидел за столом, перечитывая свитки. Но видел перед собой только руку Чжао, касающуюся его плеча. Словно след от этого прикосновения был чем-то ядовитым.
Когда в палатку ворвался Фунбао — уже без стука, без церемоний — он был зол. Но молчал.
Хао Синь не поднял головы.
— Ты устроил спектакль.
— А ты позволил ему смотреть на тебя так, как будто он уже вписал твоё имя в рапорт.
— Пусть смотрит. У него есть причина.
— У меня тоже есть.
Слова вырвались слишком быстро.
Пауза.
Хао Синь медленно поднял глаза.
— И что это за причина?
Фунбао стиснул челюсть.
— Я не хочу, чтобы тебя трогали. Ни руками, ни словами, ни приказами. Это всё.
— Это не ответ.
— Я не обязан тебе отвечать.
— А я не обязан оставлять тебя рядом.
Молчание.
И только потом — глухой, выдохнутый, честный до боли голос:
— Тогда скажи, почему я всё ещё здесь?
Хао Синь встал. Плотно подошёл. Смотрел так, будто собирался убить. Или поцеловать. Никогда нельзя было сказать наверняка.
— Потому что ты глуп. И потому что ты — единственный, кто не отступил, даже когда я поднял на тебя руку.
Фунбао не отступил и сейчас.
— Я не отступаю. Но я ревную.
Хао Синь задержал дыхание. Потом прошептал, почти беззвучно:
— Это ошибка.
— Я не умею быть правильным.
— И я не умею быть твоим.
Фунбао отвернулся. На этот раз — молча. Но ушёл не в гневе. А с тем выражением, которое остаётся, когда хочешь вернуться, но знаешь — пока нельзя.
Хао Синь остался один. И чувствовал, как в груди растёт что-то опасное. Не тьма.
Гораздо хуже.
Привязанность.
Всю ночь Хао Синь не спал.
Он сидел в одиночестве, вглядываясь в языки пламени, как будто в них можно было прочесть, кем был Фунбао в той жизни, которую он больше не называл своей. Каждый изгиб движения, каждый жест — были слишком похожи. Стойка перед ударом, привычка дышать сквозь зубы, еле заметный перекос запястья, когда тот перехватывает меч — всё говорило о нём.
О Ливее.
Но Фунбао не мог быть им. Не знал его заклинаний. Не вспоминал. Не знал даже имени.
Ливей умер у него на руках. Ливей был тем, кого он не смог воскресить.
А этот — жив. Слишком жив. И слишком близко.
Когда на рассвете Фунбао снова вошёл, не спрашивая, Хао Синь даже не удивился.
— Ты не умеешь уходить, — сказал он устало.
— А ты не умеешь звать, — отозвался Фунбао, сбрасывая плащ на кресло. — Хорошо, что мы дополняем друг друга.
— Хочешь, чтобы я наконец убил тебя? — голос Хао Синя был ровным, но в нём дрожала сталь.
— Ты уже пробовал.
Хао Синь резко поднялся. Его движение было плавным, почти животным. Пальцы сжались на столе — не потому что он собирался ударить, а потому что иначе сжали бы горло.
— Уйди. Пока я не забыл, кто ты и зачем нужен.
Фунбао, как всегда, остался.
— Проблема в том, что ты как раз помнишь. Но не меня.
Он смотрел на него открыто, нагло, слишком честно для человека, который должен был бы бояться.
Хао Синь подошёл вплотную. Слишком близко. Настолько, что мог бы убить. Он хотел. Боги, он хотел, чтобы этот голос умолк, чтобы этот взгляд исчез, чтобы тело, что не принадлежало Ливею, больше не двигалось, не дышало, не вспоминало.
Но рука не поднималась.
Он видел перед собой не Фунбао. А того, кто смеялся сквозь кровь. Кто знал его настоящим. Кто умер из-за него. И чьё лицо теперь жило в теле, что даже не понимало, чьё оно.
— Почему ты не боишься меня? — глухо спросил Хао Синь.
— Потому что я тебя вижу, — так же глухо ответил Фунбао.
И в этот миг всё внутри него — внутри Инхао — оборвалось. Потому что Ливей тоже так говорил. Тем же тоном. Теми же словами.
— Уходи, — повторил он. Но это был не приказ. Это было мольбой.
Фунбао, впервые, дрогнул. Его рука едва заметно потянулась к плечу Хао Синя — и замерла.
— Я не знаю, кто я для тебя, — сказал он. — Но ты для меня — единственный, кого я не хочу терять. Даже если я понятия не имею, почему.
Хао Синь закрыл глаза.
Он мог бы сейчас произнести имя. Старое. Запретное. Которое лежало на языке.
Но не стал.
— Не становись моим уязвимым местом, — выдохнул он. — Я уничтожаю такие вещи.
— Попробуй.
Он ушёл. Тихо. Без бравады.
А Хао Синь остался, прижимая ладонь к груди. Там, под рёбрами, снова что-то билось. Живое. Настойчивое. Ненавистное.
Он не мог позволить себе это.
Но и уничтожить — не мог.
В тот же день Сюань Чжао попытался провести личную беседу с генералом. Но был вежливо, сухо и абсолютно точно перенаправлен к помощнику. Хао Синь не вышел из шатра.
Фунбао позже сказал:
— Он хотел выманить тебя на чаепитие.
— Тогда пусть пьёт свой яд один.
— Жаль. У него, кажется, хороший вкус.
Хао Синь ответил лишь взглядом. В котором было всё: усталость, раздражение, предчувствие.
И что-то ещё. То, что он сам не называл.
После визита эмиссара прошло два дня. Лагерь жил, как рана, которая не может затянуться — всё выглядело мирно, но под кожей гноилось.
Хао Синь проводил большую часть времени в своей палатке. Он писал. Переписывал. Уничтожал. Открывал старые свитки, на которые не смотрел месяцами. Искал что-то в знаках. Ответ, спасение, приказ самому себе — заткнуться.
Он почти не говорил с офицерами. Почти не ел. Почти не спал. Он не был рассеян — наоборот. Он был слишком точен. Слишком тих. Тот, кто его знал, понимал: если Инхао молчит дольше, чем положено, значит, внутри него что-то умирает.
Фунбао всё ещё пытался говорить с ним. Сначала — как всегда. С шутками, неловкими замечаниями, легкими уколами, которые раньше вызывали в уголке рта Инхао почти-улыбку. Потом — сдержаннее. Тихо. Почти заботливо. Потом — просто молча заходил, садился рядом, как собака, ждущая, когда хозяин вспомнит, что она есть.
Но однажды, когда Фунбао в очередной раз вошёл и начал говорить о чём-то незначительном — наверное, о смене стражи, или о снабжении — Хао Синь резко отложил кисть, поднялся и глухо сказал:
— Хватит.
Фунбао замер.
— Что?
Хао Синь стоял, глядя на него, как на приговор.
— Уходи. И не возвращайся без приказа.
— Ты злишься?
— Нет. Я делаю то, что следовало бы сделать давно.
Фунбао не двигался.
— Ты ведь понимаешь, что я не просто так рядом.
— Вот именно. — В голосе Хао Синя не было ни жара, ни холода. Один металл. — Это не случайно. И это надо прекратить.
Фунбао шагнул ближе.
— Ты боишься?
И вот тогда — впервые за всё это время — Хао Синь почти сорвался.
Он шагнул вперёд, схватил Фунбао за ворот, приблизился на расстояние дыхания. Глаза его горели. Пульс бился в висках. Он выдохнул, через зубы, глухо, как выстрел:
— Ли...
Слово повисло в воздухе. Незаконченно. Впервые произнесённое за столько лет.
Фунбао замер. Он не понял. Просто смотрел.
Хао Синь в тот же миг отступил. Отпустил, как будто обжёгся.
— Убирайся.
— Подожди...
— Вон!
Фунбао молча покинул палатку.
А Хао Синь остался. Его руки дрожали. Он схватился за стол, как будто хотел разбить его. Но не смог.
Он сел. Закрыл лицо руками.
Нельзя. Слишком близко. Слишком опасно.
Он не знал, кто такой Фунбао. Он не верил в реинкарнации. Не верил в карму. Не верил ни во что, кроме точного действия и неизбежной расплаты. Но голос... движения... взгляд... всё напоминало.
И он не мог. Не мог убить его, как убил бы другого. Не мог оттолкнуть окончательно. Но теперь — придётся.
С этого дня он не говорил с ним. Отдавал приказы через писаря. Не смотрел в лицо. Не отвечал на замечания. На совете — обращался по фамилии, сухо, отчуждённо.
Фунбао не понимал. Но принимал. Пока.
Он ждал.
А Хао Синь — уничтожал внутри себя всё, что могло стать слабостью. Особенно то, что напоминало имя мёртвого.