Глава 24
Императора звали Лан Гаохуэй.
Пятнадцатый из династии Лан, Повелитель Центральной Звезды, Хранитель Печати и Порядка.
В народе его уважали — не за жестокость, а за улыбку. Он умел смеяться с купцами, знал цену чайным листьям, иногда выслушивал просьбы простых людей без охраны. Такой Император внушал доверие.
Он редко покидал Золотую Террасу. Но в те редкие дни, когда он делал это, всё останавливалось.
В тот день небо было тусклым. Пахло гарью с окраин, где сжигали неудачные амулеты и старую бумагу. Лампы в мастерской едва теплели, и чернила растекались от влажности.
Император Лан Гаохуэй вошёл без свиты.
Просто. В халате тёмно-синего цвета, с вышивкой в виде хвоста дракона на подоле. Без короны. Только с перстнем на пальце — без печати, гладким, как речной камень.
Мастер Чжи сразу узнал его. Поклонился низко. Ученики, спотыкаясь, последовали примеру.
Инхао встал медленно. Кисть в его руке всё ещё была тёплой, он не успел закончить линию. Он не знал, как себя вести, но не дрогнул. Просто вытер пальцы о ткань.
— Это он? — спросил Император.
Голос — мягкий, с хрипотцой. Он не спрашивал из любопытства. Он оценивал.
— Да, Ваше Величество, — отозвался мастер Чжи. — Инхао. Неклановый. Ученик без школы. Не обучен, но чувствует схемы так, словно кто-то их пел в его детстве.
Лан Гаохуэй подошёл ближе. Его взгляд был прямой, как у человека, не боящегося ответа. На лице — тень улыбки. Но не доброй и не злой. Просто — внимательной.
— Ты не боишься меня? — спросил он.
Инхао склонился в вежливом поклоне.
— Я не понимаю, зачем бы мне бояться, — произнёс он честно.
Император усмехнулся.
— Хорошо. Иногда честность — это первый шаг к глупости. Но иногда — к великой силе. Покажи мне свою руку.
Инхао протянул ладонь. Она была в пятнах чернил. На подушечках пальцев — царапины от тростниковых перьев.
Император коснулся запястья двумя пальцами. Осторожно. Лёгким движением. Почти по-жречески.
В этот момент Инхао сжался изнутри, словно его сердце стиснуло ледяной когтистой рукой. Волна паники прошлась по телу — не резкая, а липкая, обволакивающая, ползущая по позвоночнику. Он боялся. Не Императора, не его гнева — с ним он бы справился. Он боялся взгляда. Того мгновения, когда Император посмотрит прямо в него и поймёт. Поймёт, что с ним что-то не так.
Ци.
Она не была такой, как у остальных. Не была прозрачной, лёгкой, сияющей — не имела той чистоты, что источали наставники и избранные. Она тянулась густым дымом, жила в тенях и отзывалась на зов совсем иначе. Тёмная.
Инхао долгие годы учился светлой. Он пытался — до ссадин на ладонях, до тошноты от очищающих медитаций, до изнеможения. Он рисовал светлые линии, снова и снова, выжигая их в воздухе дрожащими пальцами. Он молился, очищался, истязал своё тело, чтобы вытравить из себя тень. Но ничего не помогало. Светлая ци отворачивалась, скользила мимо, как вода меж пальцев.
А тьма — она оставалась. Она внимала. Она подчинялась.
И именно её он прятал — в глубине, под слоем вежливости, за маской послушания. Прятал, потому что знал: стоит кому-то почувствовать — всё рухнет. Всё, что он выстроил, чем стал, за что держался. Этот миг мог стать концом.
И сейчас, в присутствии Императора, он чувствовал, как тьма шевелится внутри него, как будто с интересом приподнимает голову, — и это было хуже страха. Это было предательство собственного тела.
Но Император ничего не сказал.
— Левой рукой пишешь? — спросил он.
— Да.
— А правой — чувствуешь?
— Стараюсь, — тихо сказал Инхао.
Император улыбнулся чуть шире.
— Покажи. Нарисуй для меня схему обволакивающей защиты. Без усилий. Как дышишь.
Инхао сел. Его движения были размеренными, почти церемониальными, но внутри всё сжималось, будто перед прыжком в ледяную воду. Он развернул бумагу — безупречно гладкий лист, белизна которого обжигала взгляд. Всё в нём было символом порядка, чистоты, светлой дисциплины.
Он достал светлые чернила. Флакон зазвенел в пальцах, как будто почувствовал чуждую силу, от которой хотел выскользнуть. Инхао медленно окунул кисть, наблюдая, как густая, сверкающая субстанция впитывается в ворс. Рука замерла на мгновение над бумагой — почти незаметное колебание, как дыхание перед прыжком. Затем он провёл первую линию.
Кривая.
Чуть дрогнувшая. Почти неуловимо, но достаточно, чтобы сердце сжалось. Он остановился. Сделал вдох. Подождал. Внутренне успокаивал себя, звал свет. Начал снова.
Каждое движение давалось как через вязкий воздух. Светлая ци не текла — вырывалась, будто брезговала его прикосновений. Она не ложилась на бумагу, а упрямо скользила в сторону. Толкалась, упиралась, дрожала на кончике кисти, как вспугнутая птица, не желая приручаться.
Но Инхао заставлял себя.
Он гнал себя через эту вязкость, сквозь раздражающее сопротивление, через отвращение энергии, которая не принимала его. Он мог. Пусть и медленно. Пусть и не так изящно, как это делалось в темной технике, где линии сами тянулись под руку — точные, живые, будто родные.
Он чувствовал, как вспыхивает раздражение. Как тьма внутри, затаённая, привычная, начинает тихо шептать: «Позволь мне. Я сделаю красиво. Я сделаю правильно.»
Он не слушал.
Император молчал. Ни звука. Но его взгляд был острым, как клинок, и Инхао ощущал его, как жар у затылка. Сначала он смотрел на кисть — внимательно, будто взвешивал каждое дрожание, каждое несовершенство. Потом — на губы, чуть приоткрытые от сосредоточенности, как у ребёнка, старающегося не смахнуть башню из камней. И, наконец, — на глаза. Но его выражение не изменилось. Он всё так же вежливо интересовался. Как учитель. Как зритель.
Когда Инхао закончил, Император взял свиток в руки.
— Упругая структура, — сказал он. — Немного неуравновешенная. Но в ней есть... стремление к упрощению. К естественности.
— Я стараюсь, — коротко сказал Инхао. — Я всё ещё учусь.
— И это видно, — кивнул Гаохуэй. — Мне это нравится.
Он вернул талисман.
— Я хочу, чтобы ты сделал для меня особый амулет. Не для боевого действия. И не для защиты. А... для желания. Личного. Не спрашивай. Просто вложи в него то, что считаешь истинным.
Инхао замер. Но кивнул.
— Я постараюсь.
— Не спеши. Но не заставляй меня ждать слишком долго. Я приду снова. И тогда мы поговорим не о талисманах, а... о выборе.
Он ушёл, как пришёл — без охраны, без шума.
Когда он исчез, мастер Чжи подошёл к Инхао и сказал глухо:
— Он редко проявляет интерес. Но когда проявляет — запоминает навсегда.
Инхао молчал.
В комнате стояла тишина, плотная, как туман перед грозой. Но он не чувствовал опасности. Ни того ледяного покалывания между лопаток, ни тревожного шороха в груди, ни напряжения, будто к горлу подступает петля. Всё было иначе.
Он просто... дышал. Медленно. Глубоко. И в этом дыхании вдруг появилось что-то новое — лёгкость.
Он не знал, как это произошло. Но в той паузе, в этом молчаливом взгляде Императора — не было осуждения. Не было презрения. Ни даже осторожности, к которой он так привык, — той, что всегда возникала у учителей, у мастеров, у случайных свидетелей его неидеальной ци, как будто он был сосудом с трещиной, готовым в любую секунду пролиться тьмой.
Нет.
Сейчас было что-то другое. Тёплое. Почти неуловимое.
Он почувствовал, что впервые... кто-то увидел его. Не только снаружи. Не только кривую линию, тусклые чернила, не тусклое свечение ци. А глубже. За всем этим.
И — что самое странное, самое невероятное — увидел в нём не угрозу. Не ошибку.
Увидел больше, чем грязь, которую он годами пытался соскоблить с себя, больше, чем хаос, за который стыдился, больше, чем неидеальность, которую прятал, как рану под бинтами. Кто-то важный. Кто-то, чей взгляд имел вес. Кто мог сломать его одним словом — но не стал.
Инхао сидел, застыв, будто боялся пошевелиться и спугнуть этот миг. Он чувствовал, как в груди поднимается что-то незнакомое — не свет, не тьма, а нечто третье. Равное. Тихое. Целое.
И это было почти невыносимо — по-доброму.
Он не знал, что в этот момент уже начался путь, который закончится кровью.
Он даже не заметил, как в мастерскую вошёл Ливей. Тот знал: Император приходил. Слышал от учеников. Видел выражение лиц.
И когда он взглянул на Инхао — его пальцы дрожали. Он хотел сказать: «осторожнее». Но вместо этого только сел рядом. И молчал.
А Инхао снова взял кисть. Снова попытался использовать светлую чернильницу. И снова — едва справился.
Работа над амулетом затянулась.
Инхао был тщателен. Каждый день он просыпался рано, сидел за столом у окна, пока солнце не скатывалось за крышу соседней пагоды, и даже ночью — при слабом свете масляной лампы — перерисовывал структуры, разбирал старые печати, перечитывал схемы.
Он не просто делал заказ. Он искал нечто особенное. Не силу. Не защиту. Он пытался вплести в символы желание, не зная, чьё оно и какое.
В письме, оставленном Гаохуэем, не было ни указаний, ни точных формулировок. Только фраза: «Нарисуй для меня то, чего не хватает тебе самому».
Инхао воспринял это всерьёз. Он не знал, что — это. Но он искал.
Ливей наблюдал.
Сначала — с радостью. Инхао работал, рос, перестал сомневаться. Он учился. Улыбался. Иногда вставал ночью, чтобы что-то дорисовать — и возвращался, щурясь от света, с чернилами на пальцах, и шептал:
— Кажется, получилось.
Но потом всё начало меняться.
Император Гаохуэй начал приходить чаще. Без объявления. Без свиты. Иногда — не в мастерскую, а прямо в комнату Инхао, где тот работал.
Он никогда не делал ничего явного. Только стоял ближе, чем полагалось. Наклонялся за спину, чтобы посмотреть на схемы, и задерживался дыханием слишком долго. Иногда клал руку на плечо — легко, будто нечаянно. Иногда трогал запястье, якобы проверяя пульс ци.
Инхао не реагировал. Он был сосредоточен на задаче. Он искренне верил, что перед ним — человек, которому важно искусство, и больше ничего. Он привык, что с ним редко кто говорил как с равным. И тем более не привык быть интересным как человек.
— Он слишком часто у нас, — однажды тихо сказал Ливей. — Для Императора, у которого тысяча дел.
— Может, он просто любит наблюдать, — отозвался Инхао, не поднимая головы.
— Или любит, когда на него не смотрят в ответ.
Инхао ничего не ответил.
Через месяц, в конце одного из таких визитов, когда Император ушёл, Ливей встал у двери, опершись на косяк.
— Он трогал тебя, — сказал он без выражения.
— Что?
— Запястье. Руку. За шею касался.
— Я не заметил. — Инхао пожал плечами. — Возможно, он проверял поток.
— Он смотрит на тебя, когда ты не смотришь. А ты не хочешь этого замечать.
Инхао вздохнул.
— Он Император.
— И что?
— Ты ведёшь себя так, будто я в опасности.
— Я не уверен, — признался Ливей. — Но я слишком хорошо знаю, как ты умеешь не замечать, если сосредоточен.
Он подошёл ближе.
— Ты думаешь, что он хочет твой талант. Может быть. Но что, если нет?
Инхао посмотрел на него. Усталый взгляд, под глазами — синеватые тени от бессонных ночей.
— Ты сомневаешься во мне?
— Нет, — сказал Ливей тихо. — Я боюсь за тебя.
Они замолчали. Инхао отвёл взгляд.
— Осталось немного. Я почти закончил. Потом всё уляжется.
Но ни он, ни Ливей не знали: всё только начиналось.
Амулет был готов на тринадцатый день первого месяца. Инхао даже не сразу осознал, что закончил. Просто поставил последнюю точку, выдохнул и впервые за много недель не ощутил желания что-то поправить. Он выпрямился, отложил кисть и поднёс бумагу к свету.
В узоре не было резкости, не было агрессии. Он выглядел почти пустым. Линии — бледные, тонкие, будто бы выцветшие. Но стоило на него взглянуть дольше нескольких мгновений — в голове начинало шуметь.
Ци амулета не лилась наружу. Она была втянутой — как вода, спрятанная под льдом.
Не защита. Не нападение.
Жажда.
Он не думал о смысле, когда писал. Он не вкладывал туда желания Императора — он вложил своё. Непроизнесённое. То, что не знал, как назвать. Потребность быть замеченным. Услышанным. Принятым.
Оправданным.
Он не знал, что именно это и было ключом.
Лан Гаохуэй пришёл в тот же день, как будто почувствовал.
Он был в сером, с платком на плече — в этот раз без драконов, без золота, почти скромный. Почти.
Он взял амулет из рук Инхао без слов. Внимательно посмотрел. Ничего не сказал. Только прошёл к свету, развернул бумагу и долго молчал, глядя на символы. Потом закрыл глаза. И что-то в комнате изменилось.
Ливей почувствовал это первым — как будто воздух стал плотнее. Как будто стены отдалились, а свет из лампы заструился не на дерево, а внутрь.
Инхао тоже замер. Амулет впитывал взгляд Императора. И в этом взгляде — впервые — промелькнуло нечто другое.
Не восхищение. Не гордость. Не интерес.
Блаженство.
Император медленно выдохнул.
— Ты даже не знаешь, что ты создал.
— Я просто сделал, как вы просили, — тихо сказал Инхао. — Вложил то, чего мне не хватает.
Лан Гаохуэй посмотрел на него. Не как учитель. И не как правитель.
Как человек, которому вдруг стало страшно хорошо.
Он подошёл ближе, слишком близко. Положил руку Инхао на плечо — как бы благодарно, но ладонь задержалась. Тепло её не уходило.
— Я буду хранить его при себе. Всегда, — сказал он. — Ни один мастер не дал мне такого.
— Это не магия, — тихо отозвался Инхао. — Это... просто штрих.
— И ты даже не понимаешь, насколько точный.
Он посмотрел ему в лицо. Долго. И в этой тишине что-то накопилось. Всё, что раньше было в пределах — теперь вышло за них.
Инхао слегка отпрянул, но не резко.
— Благодарю, — сказал Император. — За руку. За сердце. За пустоту.
Он развернулся и ушёл.
Когда дверь за ним закрылась, Ливей подошёл к Инхао. Молча.
— Что ты вложил в него? — спросил он спустя минуту.
Инхао покачал головой.
— Я не знаю. Я думал — одиночество. Но когда он взял его... мне показалось, будто я отдал что-то настоящее.
— Он смотрел на тебя. Так, как никто не должен смотреть.
— Он благодарил.
— Он пил тебя, Инхао. Глазами. Вниманием. Ци.
Инхао ничего не сказал.
Амулет исчез. Его больше не было в комнате. Но воздух всё ещё хранил отпечаток чужого прикосновения. И что-то внутри него шептало: Теперь ты стал интересным. Слишком.
На третий день после завершения амулета во дворец прибыл слуга в одежде с вышивкой императорского архива. Он вручил свиток лично мастеру Чжи, молча поклонился и ушёл, не ответив ни на один вопрос.
Свиток был коротким. Ровно одна строка:
"Хочу отблагодарить. Чай подаётся сегодня, на закате. Подмастерье Инхао будет желанным гостем."
Мастер Чжи молчал несколько мгновений, а потом медленно повернулся к Инхао.
— Это не обычное приглашение.
— Я понимаю, — отозвался Инхао. — Но отказать нельзя?
— Формально — можно. Один раз. Без объяснений. Но после этого твой путь вверх будет закрыт. Совсем.
Инхао ничего не сказал. Он смотрел на свиток. На гладкие, ровные иероглифы, написанные чужой рукой. Странно — но внутри не было тревоги. Было... ожидание. И, возможно, сомнение, которое слишком легко пряталось.
Ливей ждал в комнате. Он сидел на полу, опершись спиной о стену, зашнуровывая штанины. Кисти его рук двигались спокойно, но взгляд был напряжённый — будто мысли убегали вперёд за тысячи ли. Когда Инхао вошёл, Ливей сразу поднял глаза.
— Он позвал? — спросил тихо, без выражения.
— Да, — отозвался Инхао. Слишком быстро. Слишком ровно.
— К себе?
Инхао кивнул. Медленно. Он снял верхний халат, повесил его на крюк.
— На чай, — добавил он почти небрежно, будто бы это объясняло всё.
Ливей засмеялся. Негромко. Без веселья.
— Что он хочет — чай или тебя?
Инхао опустил взгляд. Пальцы сжались в складках ткани. Он не знал, как ответить. Или знал, но не хотел.
— Я не знаю.
— Нет, — сказал Ливей жёстко. — Ты просто не хочешь знать. Потому что пока ты не знаешь — ты можешь делать вид, что всё в порядке.
Инхао вздохнул. Сел рядом, стараясь сохранить спокойствие, но внутри уже копилась усталость.
— Это ничего не значит, — сказал он. — Возможно, он действительно просто хочет поговорить.
— На закате. В личных покоях. Без свидетелей. Без охраны.
Инхао не ответил. Он молчал. Он был не глуп. Он всё слышал. Но слышать — не значит признать.
— Мастер тоже говорил мне, — добавил Ливей. — Осторожнее. Император — не тот, кто приглашает просто так. Даже если выглядит добрым.
Инхао обернулся.
— Он не сделал ничего плохого.
— Пока, — резко сказал Ливей. — Пока. А ты уже сидишь, пьёшь с ним чай, смотришь на него, как будто он тебе друг.
— Он мой покровитель.
— Он твой покровитель потому, что ты ему понравился, Инхао. Не как мастер. Не как ученик.
Инхао вскочил. Лицо его было напряжённым, губы побелели от сдержанного раздражения.
— А если даже так? Что ты хочешь, чтобы я сделал? Отошёл? Отказался? Вернулся на рынок и снова продавал амулеты за рис?
Ливей тоже поднялся, но тише. Его голос был ровным, почти усталым.
— Я хочу, чтобы ты не терял себя, пока тебя кто-то гладит по голове и говорит, что ты особенный. Потому что ты и так — особенный. Но ты забываешь, каким ты был, когда мы шли по пыли, когда ты писал свои первые знаки на отбракованной бумаге, и говорил, что хочешь защищать, а не подчиняться.
Инхао смотрел на него.
— Я люблю тебя, — выдохнул он. — Ты знаешь это.
— А ты знаешь, что я тебя тоже, — ответил Ливей. — Но любовь не должна быть тем, что заставляет молчать, когда ты идёшь не туда.
Они стояли напротив друг друга. Рядом. Но уже чуть дальше, чем раньше.
Инхао тихо сказал:
— Ты не понимаешь. Я не хочу быть просто ремесленником. Я хочу быть кем-то. Я не хочу, чтобы мой талант остался в грязи. Я всю жизнь был никем. И вот — кто-то меня заметил.
— А я? — спросил Ливей. — Я тебя разве не заметил?
Тишина. Горькая. Инхао отвёл глаза.
— Ты — слишком близко. А мне... мне нужно увидеть, что будет, если я поднимусь выше.
— Посмотрим, — сказал Ливей. — Только не забывай, что чем выше поднимаешься, тем легче упасть. И больнее.
Он развернулся. Не хлопнул дверью. Просто вышел — в коридор, в ночь, в беспокойную тишину.
А Инхао остался. Смотрел в пол. И впервые — не знал, правильно ли он поступает. Но шаг уже был сделан. И он не умел идти назад.
Вечером за ним прислали паланкин. Без лишнего блеска, но изнутри отделанный жёлтым шёлком — цветом личного выбора Императора.
Он ехал молча. Без охраны. Даже сопровождающий был молчалив.
Стены Золотой Террасы медленно поднимались, как волны из тёплого камня и позолоты.
Инхао вошёл в покои, как учили: медленно, с поклоном.
Император Лан Гаохуэй ждал его у низкого стола, где уже дымился чай. Он был без официального наряда — в светлом халате, волосы распущены, взгляд мягкий, почти уставший.
— Я рад, что ты пришёл, — сказал он. — Прошу.
Инхао сел. Не дрожал. Не отводил глаз. Но чувствовал — здесь другие правила. Тонкие. Беззвучные.
— Как тебе живётся у мастера Чжи? — спросил Император, наливая чай. — Тот ещё строгий учитель, хотя и из лучших.
— Он многому меня научил.
— Но не всему, — добавил Лан Гаохуэй, и в его голосе появилась тень насмешки. — Ты не из тех, кого можно научить. Ты из тех, кого можно раскрыть.
Он протянул чашу. Инхао взял.
— Я часто думаю о твоём амулете, — сказал Император. — Он странный. Неудобный. Не подходит ни под одну классификацию. Но я ношу его каждый день. Иногда мне кажется, что он... смотрит.
Инхао сжал чашу сильнее.
— В нём нет сознания. Только схема.
— В нём есть ты, — тихо сказал Лан Гаохуэй.
Молчание. Лёгкий пар от чая.
— Ты не похож на остальных, — продолжил он. — Ни на придворных, ни на магов, ни даже на крестьян. У тебя есть суть. И ты ещё не выбрал, куда она потечёт. Это делает тебя особенно красивым.
Слова не были грубыми. Не были откровенными. Но в каждом из них — был шаг ближе. Полшага. И ещё.
Инхао не ответил. Только опустил глаза.
— Я бы хотел, чтобы ты приходил чаще, — сказал Император. — Не как мастер. Просто... как Инхао.
В этот момент Инхао ощутил странное: радость и вину одновременно. Это было опасно. Но ощущалось — впервые — как выбор.
Он склонил голову.
— Если будет позволено, я приду.
Император улыбнулся. И впервые — по-настоящему.
Позже, уже в комнате, Ливей не стал спрашивать ничего. Только смотрел.
— Он был вежлив, — сказал Инхао. — Не сделал ничего дурного.
— Пока, — ответил Ливей.
Он отвернулся.
А за спиной Инхао, будто в глубине, отозвался тихий, жадный шепот — как будто кто-то другой внутри него понял: этот путь уже начался.
Комната была тиха, как после дождя. Инхао сидел на краю постели, уронив плечи. Одежда — не снята, взгляд — не фокусировался ни на чём. Он слышал, как за дверью скрипнули доски, как Ливей ушёл. И с тех пор не было ни шагов, ни слов.
Он думал, что знал, что делает. Он думал, что всё ещё держит в руках свои границы. Но голос Ливея — не гневный, а усталый — бил по памяти, как падающие капли.
«А я? Я тебя разве не заметил?»
Он опустил голову, уткнулся лбом в колени. Он не хотел причинять боль. Он просто хотел быть кем-то, ради них обоих. Но чем выше он поднимался, тем реже замечал, кого оставляет позади.
Ближе к полуночи дверь тихо приоткрылась. Он не слышал шагов — только ощущение, что кто-то вошёл.
Ливей. Молчаливый. Осторожный. Он даже не глядел в сторону постели — просто разделся, лёг на край, спиной к нему.
Инхао встал и подошёл медленно. Сел рядом. Осторожно. Коснулся его плеча. Потом — руки.
— Прости, — прошептал он. — Я не должен был говорить так.
Ливей молчал.
Инхао обнял его сзади. Лёг рядом. Подтянулся ближе, как в те дни, когда их было только двое против всего мира. Он начал целовать его — в шею, в затылок, в плечи. Осторожно, настойчиво, как будто хотел стереть вину кожей. Каждое прикосновение — извинение. Каждый вдох — обещание.
— Я люблю тебя, — прошептал он. — Я люблю тебя. Я клянусь.
Он целовал скулу, лоб, уголок рта.
— Я не хочу тебя терять. Ни за что. Я просто... я хотел, чтобы ты мной гордился. Чтобы ты видел, что я могу.
Ливей медленно повернулся к нему. Его глаза были покрасневшими, но тёплыми. Он коснулся Инхао пальцами.
— Я всегда гордился тобой, — сказал он тихо. — Даже когда ты не знал, кто ты есть. Просто... не забывай, кто любил тебя до Императора.
Они лежали рядом. Долго. Без слов. И только тьма за окном знала, что покой — временный.
На рассвете в комнату постучали. Голос был мягким, с официальной интонацией:
— Приказ от Его Величества. Личное приглашение. Сегодня. Второй час дневного света. Покои Весеннего Павильона.
Инхао замер. Веки ещё не открылись, а дыхание уже стало неровным. Ливей лежал рядом, не двигаясь. Он слышал. Конечно, слышал.
Инхао сел. Протянул руку к двери. Принял свиток. Там — те же иероглифы, тот же гладкий почерк.
"Жду тебя. Без талисманов, без мастера. Только ты."
Он сидел на постели. Свиток в руке. Ливей — молча, за спиной.
— Я не могу не пойти, — сказал Инхао.
— Я знаю, — ответил Ливей.
И в этом «знаю» было не согласие. Была боль, с которой можно только жить.
Весенний Павильон стоял в дальней части Императорского сада — отдалённый, затенённый, покрытый вьющимися побегами белой сливы. Запах цветов висел в воздухе, тягучий, как мед. Здесь не было стражи. Ни намёка на контроль. Только каменная дорожка, уходящая вглубь, и два юных служки, что открыли двери, не поднимая глаз.
Инхао шёл по этой дорожке, словно входя в туман. Он надел простую одежду: без ремней, без вышивки — не слишком формальную, но и не повседневную. Внутри всё сжималось — от ожидания, от непонимания, от слов Ливея, сказанных накануне.
«Ты не хочешь знать. Потому что пока ты не знаешь — ты можешь делать вид, что всё в порядке.»
Он делал вид. Он боялся признать.
Внутри павильона было тепло, даже жарко. Ароматы ладана и чая перемешивались с чем-то сладким, густым, тягучим. Стены — дышали шелком. Звуков почти не было. Только тишина и дыхание. Чужое.
Император Лан Гаохуэй ждал у низкого стола, прислонившись к спинке кресла.
На нём был лёгкий халат золотисто-серого оттенка, ткань спадала с плеч, обнажая ключицы. Волосы — распущены. Лицо — спокойное. Слишком спокойное.
— Ты пришёл, — сказал он, глядя на Инхао как на что-то желанное. — Я рад.
Инхао поклонился. Ровно, как учили.
— Вы звали, Владыка.
— Я звал тебя по имени, — мягко поправил Император. — Здесь не нужны титулы. Сядь рядом.
Инхао подчинился. Молча. Он чувствовал: правила здесь — иные. Но сам не знал, почему остался.
Император налил чай — из собственного чайника. Подал чашу обеими руками. Касание было долгим. Пальцы Императора коснулись его кожи — дольше, чем требовалось, чуть провели по запястью.
Инхао вздрогнул, но не отпрянул. Он заставил себя остаться спокойным.
— Ты выглядишь усталым, — произнёс Император почти шепотом. — Мастер Чжи, наверное, гонит тебя по ночам?
— Я сам выбираю, когда работать, — тихо ответил Инхао.
— Значит, ты одержим. Это опасное качество. Но красивое.
Он подался ближе. Взял прядь черных волос Инхао между пальцев — легко, будто играл.
— Ты знаешь, твоя ци — она не мягкая, но прозрачная. Я смотрю в неё и думаю: может, если приглядеться, увижу самого себя.
— Ваше Величество...
— Не называй меня так, — снова перебил он. — Не здесь. Здесь ты — мой гость. Здесь ты — Инхао.
Он уселся ближе. На границу подушек. И снова — коснулся: сначала волос, затем шеи. Ладонь задержалась. Скользнула к ключице.
Инхао не дышал. Он терпел. Внутри всё сжалось — но он не знал, как встать. Как отказать. Он был никем. А теперь — Император называл его по имени. И он не хотел всё разрушить. Не хотел быть грубым. Не хотел потерять этот... взгляд.
Но ладонь скользнула ниже. Под ткань. На грудь. Медленно, мягко, но целенаправленно. Вторая рука легла на бедро, чуть сильнее. Прижала.
— Тебе тепло со мной? — прошептал Лан Гаохуэй. — Мне — да. Очень.
Инхао замер. Всё внутри него закричало. Это было не то. Не уважение. Не доброжелательность. Это было вторжение — гладкое, будто беззлобное, но абсолютно чужое.
Он встал. Резко. Сердце билось слишком быстро.
— Простите. Я должен уйти.
Император поднял голову, всё ещё сидя. Его губы изогнулись — не в улыбке, не в гневе. Скорее... в чем-то похожем на любопытство.
— Тебя что-то напугало?
Инхао отвёл взгляд. Поклонился.
— Я обещал завершить работу к утру. Меня ждут.
— Работа, — повторил Лан Гаохуэй задумчиво. — Она спасает от чувств, правда?
Он не удерживал. Он не тронул снова. Только произнёс напоследок:
— Ты можешь вернуться, когда захочешь. Или когда я снова позову.
Инхао вышел.
Он не шёл — почти бежал через сад. Плечи напряжены. Он не дрожал. Он не плакал. Но в груди стоял ком, который не отпускал.
Это был не страх. Это был стыд.
Стыд за то, что он не встал сразу. Стыд за то, что в какой-то момент почти позволил. Стыд за то, что он знал — Ливей был прав.