Часть 4
Когда Тобирама окончательно осел в грязи, тяжело дыша и слабо дрожа от истощения и боли, Мадара вдруг изменился. Его хватка ослабла, и он аккуратно, почти нежно провёл рукой по взъерошенным белым волосам.
— Всё хорошо, — прошептал он, притягивая его к себе, словно утешая.
Тобирама сжался в его объятиях, ожидая нового удара, новой боли — но вместо этого почувствовал, как Мадара медленно гладит его спину, согревая своим телом.
— Ты устал, — тихо сказал Мадара. — Тебе нужно восстановиться. Позволь мне заботиться о тебе.
Эти слова обожгли сильнее любого удара.
Тобирама прикусил губу, тело предательски расслаблялось под тёплыми, уверенными прикосновениями врага.
Ненависть и страх смешались с тёплым, болезненным ощущением безопасности, которого он не знал всю свою жизнь.
На мгновение он почти поверил.
Мадара осторожно взял его подбородок, заставив омегу посмотреть ему в глаза.
— Я могу дать тебе всё, Тобирама, — шепнул он. — Тепло. Безопасность. Дом.
И когда Тобирама, дрожа, почти позволил себе кивнуть, почти принял это... Мадара вдруг грубо толкнул его от себя, заставляя упасть обратно на камни.
— Но ты этого недостоин, — холодно бросил он, глядя сверху вниз. Его голос снова стал стальным, бездушным. — Ты всего лишь трофей. Ломанная игрушка, которой я наслаждаюсь, пока она не надоест.
Шок, боль и унижение обрушились на Тобиру, как удар молота.
Он сжал кулаки, ненавидя себя за то, что хоть на миг поверил.
Мадара усмехнулся, наслаждаясь этим зрелищем.
— Ты думаешь, что ещё можешь сопротивляться? — лениво спросил он, подходя ближе. — После всего, что я с тобой сделал? После того, как твоё тело трепещет при каждом моём прикосновении?
Он грубо схватил Тобиру за волосы, заставляя его снова поднять голову.
— Смотри на меня, омега.
Запомни этот момент.
Ты принадлежишь мне.
И каждый раз, когда ты будешь пытаться вспомнить, кто ты есть — ты будешь видеть только меня.
Мадара впился в его губы жёстким, болезненным поцелуем, оставляя после себя только боль и пустоту.
Когда он, наконец, отстранился, Тобирама остался лежать на земле, разбитый, униженный — и, самое страшное, болезненно тоскующий по теплу, которое только что было вырвано у него.
И Мадара знал это.
Он медленно, с ленивой грацией, устроился рядом, глядя на Тобирума с хищной усмешкой.
— Засыпай, маленький омега, — насмешливо сказал он. — Завтра у нас будет ещё много игр.