Часть 2
Тобирама зашипел, изогнувшись в грязи, пытаясь вырваться, но хватка Мадары была железной. Его пальцы глубже проникали внутрь, растягивая, подготавливая силой и давлением, которому тело не могло сопротивляться.
Дождь хлестал по обнажённой коже, холодный — но между ними было только пламя.
Мадара вытащил пальцы и с силой развернул омегу на живот, грубо вжимая его лицом в мокрую землю. Тобирама выругался, но ответом ему был лишь хриплый смех.
— Теперь ты узнаешь своё место, Сенджу, — прорычал Мадара ему в ухо.
Он рывком освободил свой член, уже набухший, пульсирующий от желания, и без лишних приготовлений вонзился внутрь, одним резким, безжалостным движением.
Тобирама захрипел, сжав зубы от боли и унижения, но его тело трепетало, принимая альфу, как бы он ни сопротивлялся разумом.
Мадара взял его грубо, властно, забивая каждый удар в тело омеги, вбивая своё превосходство. Его движения были глубокими, тяжёлыми, почти мучительными. Руки держали бёдра Тобирамы так крепко, что наверняка останутся синяки.
— Ты мой, — рычал Мадара, снова и снова, как заклинание, вбивая это в разум Тобирамы.
Каждый толчок отдавался эхом в их телах. Тобирама уже не мог сдерживать стоны, приглушая их лишь укусами в тыльную сторону ладони.
Альфа ускорился, приближая их обоих к краю.
И когда Тобирама был уже на грани, когда его тело тряслось от безумного наслаждения, Мадара резко вонзил зубы в его шею — в самое основание, туда, где бился пульс.
Тобирама вскрикнул, выгибаясь в невольном оргазме, тело судорожно сжалось вокруг Мадары, принимая его до самого конца.
Метка наложена. Теперь он принадлежал ему.
Мадара застонал, вбиваясь ещё несколько раз, прежде чем сам обрушился в омегу, зарываясь лицом в его шею, вгрызаясь в кожу, наполняя его собой до последней капли.
Когда их дыхание, тяжёлое и рваное, начало успокаиваться, Мадара не отпустил его. Он оставался в нём, сжимая Тобиру в руках так, словно боялся, что его отнимут.
— Ты никуда больше не уйдёшь, — выдохнул он. — Никогда.
Тобирама, обессиленный, дрожащий, молчал. Он знал, что теперь у него нет выбора.
Он был связан. Навсегда.