Глава 7: Эхо Снов и Цена Выживания
Дождь хлестал по крыше гаража, превращая ночь в мокрый, звенящий ад. Внутри пахло маслом, бензином и страхом. Кай, мелкий стукач с подбитым глазом и окровавленной губой, привязанный к стулу в луже собственной мочи, смотрел на Минхо не глазами, а двумя черными дырами животного ужаса. Полицейский не кричал. Не бил даже. Он просто стоял, методично сжимая и разжимая руку в кожаной перчатке, а его взгляд был холоднее февральского ветра.
— Повтори, Кай, – голос Минхо был ровным, как лезвие гильотины. – Кто заказал слежку за Хёнджином? Кто платил за «инфу» о его маршрутах? Кто хотел знать, где он «тусуется» перед гонками? Особенно… в ту ночь.
Хёнджин, прислонившись к своему новому, покалеченному, но еще живому байку (спасибо Сынмину и его кошельку), курил, наблюдая. Его лицо было каменным. В кармане куртки тяжело лежал «аргумент» – компактный, но смертоносный тт, подарок все того же Кумихо «на крайняк». Крайняк чуть не наступил час назад, когда три отморозка Кая попытались устроить ему «серьезный разговор» в этом самом гараже. Разговор закончился быстро и громко: двое сломаны, один (Кай) – на стуле перед Минхо, который «случайно» оказался неподалеку.
— Ч-Чанбин! – выдохнул Кай, срываясь на визг. – Пак Чанбин! Его офис – «Пиксель Шторм», на Каннам! Он! Он сказал, надо просто… напугать! Узнать, помнит ли Хёнджин тот Мустанг! Клянусь! Больше ничего!
— Напугать? – Минхо наклонился, его лицо оказалось в сантиметрах от перекошенного лица Кая. – С битами? С ножом? В темном гараже? Ты, блядь, меня за идиота держишь? – Он резко выпрямился. – Адрес. Телефон. Все контакты. Сейчас. Или следующий разговор будет в участке. С протоколом. И без свидетелей.
Кай забился, залепетал, выкладывая все: номера, адреса, даже никнеймы в мессенджерах. Минхо записывал, его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах горело холодное удовлетворение охотника, загнавшего дичь. Хёнджин докурил, бросил окурок в лужу масла. Шипение было громким в внезапной тишине.
— Ну что, коп? – Хёнджин подошел. – Достаточно, чтобы прижать этого ублюдка?
Минхо кивнул, убирая блокнот.
— Более чем. Соучастие в организации нападения, покушение на причинение тяжкого вреда… Плюс его следы на той трассе. Мустанг арендованный, но бумаги найдем. Он не уйдет. – Он посмотрел на Хёнджина. – Ты в порядке? Ранен?
Хёнджин махнул рукой, показывая на пару свежих царапин на костяшках.
— Пустяки. Эти уроды даже не разогрелись. Спасибо, что подоспел. Хотя, – он хмыкнул, – подозреваю, не совсем случайно ты тут был?
Минхо лишь усмехнулся в ответ.
— Я всегда там, где бардак, Хёнджин. Особенно если в нем замешан твой кривой таран. Иди к своему солдатику. Я разберусь с этим дерьмом. – Он кивнул на Кая и его оглушенных подельников. – Чанбин уже не уйдет.
***
Но Чанбин попытался. Пока Минхо оформлял задержание Кая, пока Хёнджин мчался на квартиру Сынмина, чтобы убедиться, что Феликс в безопасности (солдат был бледен, но цел, узнав о развязке), Пак Чанбин почувствовал землю уходящую из-под ног. Его сдал Кай. Это он понял по мертвой тишине в ответ на свои паничные сообщения. По тому, как его начальник, мистер Пак, вызвал его в кабинет и холодно спросил о «связях с криминальными элементами», упомянутых в анонимном звонке.
Чанбин соврал. Гладко, с дрожью в голосе, с крокодильими слезами о клевете и зависти. Он вышел из кабинета, улыбаясь коллегам, а внутри все кричало. Он был в ловушке. Минхо придет. Его карьере конец. Возможно, свободе тоже.
Он не пошел домой. Он сел в свой серебристый седан (не Мустанг, тот был сдан после *той* ночи) и поехал куда глаза глядят. Дождь лил как из ведра, стеклоочистители едва справлялись. Его трясло. Мысли путались: тюрьма, позор, лицо Хёнджина с ехидной усмешкой… И вдруг – вспышка. Тот же странный мерцающий разлом в воздухе, что он видел в ночь аварии Хёнджина! Прямо на дороге! Только ярче. Искаженнее.
*Нет! Не снова!* – мелькнуло в панике. Он резко дернул руль влево, пытаясь объехать мерцающую херовину. Шины потеряли сцепление с мокрым асфальтом. Машину развернуло. Он увидел яркие фары грузовика, несущегося навстречу. Услышал дикий рев клаксона. Успел подумать: *Это Хёнджин! Это он виноват!* Потом – оглушительный удар, звон бьющегося стекла, режущая боль… и темнота.
***
Солнце. Редкое, долгожданное солнце пробилось сквозь облака, заливая парк теплым светом. Феликс сидел на скамейке, втягивая в себя запахи влажной земли, травы и чего-то цветущего. Он был один. Хёнджин уехал разбираться с последствиями ночной разборки, Банчан – в ресторан. Сынмин… Сынмин был везде и нигде. Но здесь, под открытым небом, без стен, дыша полной грудью (уже почти без боли), Феликс чувствовал… шаткое, но спокойствие. Радио в кармане тихо играло – снова Чонин. Его песня о надежде.
«Все будет хорошо… Просто верь…»
Наивно? Безумно? Но после ночи страха за Хёнджина, после ощущения, что война догнала его и здесь… эта песня звучала как молитва.
Скамейка слегка прогнулась. Феликс вздрогнул, инстинктивно напрягшись. Рядом сел кто-то. Молодой парень в яркой ветровке, кепке и огромных солнцезащитных очках, почти скрывающих лицо. Но улыбка… широкая, искренняя, солнечная – была не скрыть.
— Место свободно? – голос был веселым, знакомым по радио.
Феликс кивнул, не зная, что сказать. Чонин. Звезда. Тот, кто пел о надежде и хотел играть боль, которую не понимал.
Чонин снял очки. Его глаза были теплыми, карими, полными неподдельного интереса.
— Красивый денек, правда? – сказал он, глядя на деревья, на детей, бегающих по дорожке. – После такого дождя… как будто мир заново родился. – Он посмотрел на Феликса. – Вы… вы же Феликс, да? Тот, кто живет у Сынмина-ссэённима? Банчан-хён говорил о вас. Говорил, вам… тяжело. Что вы многое пережили.
Феликс сжался. Говорил? Что он мог говорить? Правду? Невозможно.
— Да, – пробормотал он. – Пережил.
Чонин не стал лезть с расспросами. Он просто сидел, наслаждаясь солнцем, как будто его аура тепла и спокойствия была физически ощутима.
— Знаете, – заговорил он вдруг, задумчиво глядя куда-то вдаль, – у меня бывают странные сны. Очень яркие. Как будто не сны, а… воспоминания. Только не мои. – Он повернулся к Феликсу. – Я вижу поля. Грязные, разбитые. Дым. Холод. И… людей. В шинелях. Усталых. Испуганных. Но среди них… – он замолчал, его взгляд стал острым, изучающим, будто впервые по-настоящему рассматривал Феликса. – …среди них есть один. Молодой солдат. Красивый, с такими… очень грустными глазами, но с огнем внутри. Он всегда смотрит вдаль. Как будто ждет чего-то. Или ищет кого-то. Мне кажется… – Чонин сделал паузу, его голос стал тише, почти шепотом, – …мне кажется, я знаю его. Как брата. И мне снится, что я бегу к нему. Сквозь этот ад. Чтобы сказать… что все будет хорошо. Что он не один. Что мы встретимся. Обязательно. В другом месте. В другом времени. Пусть даже через сто лет.
Феликс замер. Сердце ушло в пятки, потом гулко ударило в виски. Он смотрел на Чонина. На его открытое лицо, на теплые глаза. И видел… не айдола. Видел того самого светящегося солдата из своего сна! Того, кто бежал с ним по золотому полю! Тот же свет в глазах. Та же безрассудная вера. Та же… *сущность*.
*Это он.* Мысль пронеслась, как озарение. *Тот солдат… это Чонин. Его душа… она была там. Со мной. А теперь… она здесь. В этом времени. В этом теле.*
— Вы… – голос Феликса предательски дрогнул. – Вы тот солдат? Из сна?
Чонин улыбнулся, но не удивленно, а как будто получил подтверждение чему-то давно известному.
— Возможно, – сказал он просто. – Сны… они странные штуки. Может, это просто воображение. А может… – он пожал плечами, и в его жесте была вся беззаботность мира, – …мы все связаны ниточками, которые тянутся через время? И иногда эти ниточки… дают о себе знать. Главное – не терять надежду, правда? Даже в самых темных снах. Как в моей песне. – Он встал, потянулся. – Мне пора. Репетиция. Но… было приятно поговорить, Феликс-сси. По-настоящему. – Он снова улыбнулся своей ослепительной улыбкой, надел очки. – И помните – все будет хорошо. Просто верьте в это. Хотя бы иногда.
Он ушел, оставив Феликса на скамейке с бурлящим водоворотом мыслей и чувств. Ошеломление. Неверие. И… странное, щемящее чувство связи. Чувство, что он не так одинок в этом будущем, как думал.
***
На следующий день пришел Джисон. Хан Джисон. Тот, чье лицо было копией погибшего друга. Он принес фрукты от доктора Кима, «для укрепления иммунитета». Он был тихим, немного застенчивым, но его глаза, такие же добрые, как у *того* Джисона, излучали искреннее участие.
— Как вы себя чувствуете, Феликс-сси? – спросил он, усаживаясь на краешек стула в гостиной квартиры Сынмина.
— Лучше, – ответил Феликс, стараясь смотреть ему прямо в лицо, не отводя взгляда. Это было тяжело. Каждый раз – удар по памяти. – Спасибо.
Джисон кивнул. Помолчал. Потом заговорил, глядя на свои руки, сложенные на коленях.
— У меня… тоже странные сны, – признался он тихо. – Не такие светлые, как, наверное, у других. Страшные. Я бегу. По какому-то лесу. Темному. Кричу чье-то имя… – он взглянул на Феликса, и в его глазах промелькнула тень того же ужаса, что Феликс видел в канаве. – …Феликс? Или… похожее. Мне страшно. Очень. И больно… здесь. – Он приложил руку к груди, чуть левее сердца. – Как от удара. И я падаю. В грязь. И вижу… лицо. Чье-то знакомое, но… злое. Предательское. И слышу выстрел. – Джисон вздрогнул, его пальцы сжали колени до белизны. – Я просыпаюсь в холодном поту. И это чувство… оно остается. Как будто это случилось на самом деле. Со мной.
Феликс почувствовал, как холодеет внутри. *Он чувствует. Чувствует смерть. Смерть Джисона из 1941 года. Его смерть.* Это было не просто сходство. Это было… эхо. Отголосок разорванной души, доносящийся сквозь время.
— Это… просто сон, – с трудом выдавил Феликс, понимая, что звучит фальшиво.
— Да, – Джисон вздохнул, пытаясь улыбнуться, но получилось неуверенно. – Наверное. Просто… очень реальный. Как будто память тела. Или души. – Он встал. – Извините, что гружу вас этим. Просто… вы как-то сказали, что многое пережили. Мне показалось… вы поймете.
— Пойму, – тихо сказал Феликс. Он понял больше, чем мог сказать.
После ухода Джисона Феликс вышел на балкон. Вечерний город зажигал огни. Где-то там был Чонин – его светлый сон, его обещание надежды из прошлой жизни. Где-то был Джисон – его боль, его незаживающая рана. Где-то в больнице, под аппаратами, умирал или боролся Чанбин – воплощение предательства, связующее звено между временами. А здесь стоял он. Феликс. Солдат, который должен был умереть в грязи 1941-го, но был выдернут из смерти ценой попадания в безумное будущее. Ценой встречи с призраками, воплощенными в новых людях. Ценой осознания, что прошлое не отпускает, а будущее полно своих битв.
Он смотрел на огни мегаполиса, на этот чужой, невероятный мир, и в его душе боролись тьма и свет, боль и наметившаяся надежда.
**«Выжить – не значит просто не умереть, — подумал он, и слова звучали внутри как набат. — Это значит заплатить за каждый лишний вздох встречей с новыми призраками старой войны и найти в себе силы не стрелять в них, а протянуть руку... даже если твои пальцы все еще пахнут порохом той, первой, предательской пули.»**
Тень за спиной была не галлюцинацией. Сынмин стоял в дверях балкона, его древние глаза видели все: и огни города, и тяжесть на плечах солдата, и ту тонкую, звенящую нить судьбы, что связывала их всех – живых, мертвых и переродившихся.
— Трещина пульсирует, Феликс, — тихо сказал Кумихо, его голос был без эмоций, лишь констатация факта. — Чанбин в коме. Его тело – дверь. Дверь для того, что мы разбудили. И она начинает открываться. Твоя война... она только начинается. И на этот раз ты не просто солдат. Ты – щит. Для них всех. — Он кивнул в сторону города, где жили Чонин, Джисон, Хёнджин, Банчан. — Готов ли ты заплатить эту цену?