Разлом Времени: Обещание 1941

Воздух в квартире Сынмина сгустился до состояния киселя. Феликс стоял посреди гостиной, держа в руках потрепанный, пахнущий пылью и порохом блокнот – единственное, что он смог унести с собой из 1941 года в тот первый раз. Сынмин наблюдал с балкона, его профиль был резок на фоне закатных туч. Хёнджин ковырял костяшками пальцев заживающую царапину на виске, Банчан нервно переставлял чашки на подносе, будто расставляя мины.

— И что, просто… снова полезешь в эту мясорубку? – Хёнджин сплюнул невидимую соринку. Голос был хриплым, но без обычной колючей иронии. В нем читалась усталость и… страх. Страх потерять того, кого уже однажды вытащил из канавы времени. – Там же пиздец, солдат. Японцы, пули, грязь по колено, твой любимый ублюдок Чанбин с винтовкой…

— Я должен, – Феликс не поднимал глаз от блокнота. На пожелтевшей странице кривым, неверным почерком было написано: *«Джисону. Если найдут. Скажи маме…»* Дальше – клякса, похожая на слезу или кровь. – Я… оставил там часть себя. И не сказал… не сказал ему главного.

Сынмин обернулся. Его глаза, древние и всевидящие, метнули холодную искру.

— Трещина рядом. Она дышит синхронно с комой того Чанбина. Ты – точка соприкосновения. Шанс есть. Но он – один из миллиона. Вернешься – можешь не вернуться обратно. Или вернешься не в тот момент. Или с дырой в груди снова. – Он сделал шаг внутрь. – Готов ли ты к этой цене? Ради пяти минут в аду?

Феликс поднял голову. В его глазах не было прежнего безумного ужаса или растерянности. Была сталь. Сталь солдата, принявшего решение.

— Готов, – одно слово, отчеканенное как пуля.

Сынмин вздохнул. Звук напоминал шелест тысячелетней листвы.

— Тогда держись за этот блокнот. Он – твой якорь. Твой билет назад. И… постарайся не умереть там снова.

Он поднял руку. Воздух вокруг Феликса затрепетал, заискрился, как раскаленное стекло под ударом. Запахло озоном и… выхлопными газами и жареным мясом – призрачными запахами Сеула 2025. Хёнджин вскочил, неосознанно шагнув вперед. Банчан вскрикнул, уронив чашку. Она разбилась с громким звоном. В этот миг пространство вокруг Феликса *схлопнулось*. Он исчез. Остался только запах пыли и слабый звук далекого взрыва.

— БЛЯЯЯДЬ! – рев Хёнджина потряс стены. Он сжал кулаки, глядя на пустое место. – Сука! Опять! Опять эта хуйня!

Банчан опустился на колени среди осколков, лицо в ладонях. Сынмин стоял неподвижно, его взгляд был устремлен в пустоту, где секунду назад был Феликс. Лишь легкое подрагивание пальцев выдавало напряжение.

***

Ад. Знакомый, родной ад. Гул артиллерии где-то за холмом. Тяжелый, сладковато-гнилостный запах разложения. Крики на чужом языке. И грязь. Всепоглощающая, липкая грязь окопов где-то на окраине Сеула. Осень 1941.

Феликс очнулся, вжавшись спиной в мокрую земляную стену. Сердце колотилось, как пулемет. Он был здесь. Снова. Тело помнило каждый запах, каждый звук, каждый сантиметр этого ада. Блокнот был зажат в белом от напряжения кулаке.

*Джисон.* Мысль пронеслась молнией. *Где он? Жив?*

Он высунулся из окопа. Темнело. Впереди, в сотне метров, виднелись развалины фермы – их бывший опорный пункт. Там, если повезет… Там должен был быть его отряд. Или то, что от него осталось.

Ползком, используя каждую воронку, каждую кочку как укрытие, Феликс двигался вперед. Каждый шорох, каждый отдаленный выстрел заставлял его замирать, вжиматься в землю. Он чувствовал себя призраком, вернувшимся на свое место казни. Но теперь он знал будущее. Знало ли будущее о нем?

Он добрался до развалин. Из-под груды кирпичей доносился стон. Знакомый голос. Сердце Феликса едва не выпрыгнуло из груди.

— Джисон?! – прошипел он, разгребая обломки.

В нише, образованной упавшей балкой и стеной, сидел Джисон. Живой. Грязный, изможденный, с перевязанной головой, но живой! Его глаза, полные боли и усталости, расширились от невероятного узнавания.

— Ф-Феликс?! – прошептал он, голос сорванный. – Ты… ты же… Чанбин сказал… тебя убили! Ты пропал! Где ты был?!

Феликс не ответил. Он просто рухнул на колени перед другом, схватив его за плечи, ощущая под пальцами реальность живого тела. Слезы хлынули сами собой – горячие, соленые, смывая грязь веков и мгновений.

— Жив, – хрипло выдохнул он. – Жив, Джисон. И ты… ты жив. Слава Богу.

— Чанбин… – лицо Джисона исказила гримаса ненависти. – Он… он предатель, Феликс! Он сдал позицию! Выстрелили… я думал, это по мне… но попали в стену над головой… – Он сжал кулаки. – Он ушел. С японцами. Ублюдок!

Феликс кивнул, сжимая плечи друга сильнее. У него было так мало времени.

— Слушай, Джисон, – он заговорил быстро, отрывисто, глядя ему прямо в глаза. – У меня… нет времени. Совсем. Я должен уйти. Сейчас. Но я вернулся… чтобы сказать… – он сглотнул ком. – Сказать, что ты не виноват. Ни в чем. И что… я нашел тебя. Даже там. В будущем. Я найду тебя всегда. Понимаешь? Всегда! Через сто лет, через двести! Если душа жива… мы встретимся! Обещай! Обещай, что будешь ждать! Что не сдашься! Что… что мы еще выпьем того дерьмового порохового чаю вместе! В другом месте! В другом времени!

Глаза Джисона наполнились слезами и немым вопросом. Будущее? Сто лет? Это было безумием. Но сила в голосе Феликса, его безумная, горячая вера… они пробились сквозь отчаяние.

— Обе… обещаю, – прошептал Джисон, хватая руку Феликса. Его пальцы были ледяными. – Обещаю, Феликс. Выпьем. Обязательно. Где бы ты ни был… я найду тебя. Я буду искать. Сквозь время. Сквозь ад. Обещаю!

Воздух вокруг Феликса снова задрожал. Запах озона перебил вонь войны. Он видел, как глаза Джисона наполняются ужасом и пониманием – друг исчезает на глазах.

— Держись, брат! – успел крикнуть Феликс, чувствуя, как реальность 1941 года тает под ним, как грязный снег. – Жди меня! Мы встретимся! Обяза…

Слово оборвалось. Его вырвало в вихрь света и давления.

***

Он рухнул на знакомый ковер в гостиной Сынмина. В горле стоял ком, пахло пылью и кровью. Блокнот выскользнул из ослабевших пальцев.

— ФЕЛИКС! – рев Хёнджина оглушил. Его схватили, подняли, начали трясти. – Ты цел?! Говори, сука! ЦЕЛ?!

— Дышит! – Банчан, рыдая, тыкал пальцами в его шею, ища пульс. – Живой! Господи, живой!

Сынмин стоял в стороне. Он не подошел. Но его плечи, обычно напряженно прямые, слегка опустились. В его древних глазах мелькнуло что-то похожее на… облегчение.

— Цел, – прохрипел Феликс, отталкивая Хёнджина. Он вдохнул полной грудью – воздух 2025 года, чистый, без пороха. – Видел его. Говорил. Он… обещал.

Больше объяснений не было нужно. По их лицам он видел – они поняли. Цена была заплачена. Пять минут в аду стоили вечности. Но обещание было дано. Мост через время был брошен.

***

Тем временем, в модном баре «Nebula», Чонин пытался раствориться в полумраке за столиком в углу. Бокал дорогого виски стоял нетронутый. Его обычно сияющее лицо было задумчивым, почти грустным. Сны о солдате с грустными глазами стали навязчивыми. Он чувствовал его боль, как свою. И необъяснимую тоску по чему-то утраченному.

— Место свободно?

Чонин вздрогнул. Перед ним стоял молодой человек с невероятно знакомым, добрым лицом и большими, немного потерянными глазами. Хан Джисон. Новый санитар из клиники. Тот, кого так странно испугался солдат Сынмина.

— Э… да, да, конечно, – Чонин махнул рукой, пытаясь вернуть профессиональную улыбку. – Присаживайтесь.

Джисон сел, заказал пиво. Молчание повисло тяжело.

— Вы… Чонин, да? – спросил Джисон наконец, не глядя. – Я… видел ваше интервью. Про дораму. Про… боль молодежи в прошлом.

Чонин кивнул.

— Да. Но теперь… теперь я понимаю, как глупо это звучало. Я не знаю настоящей боли. Только… сны. – Он неожиданно для себя выпалил. – Страшные сны. О войне. О падении. О предательстве.

Джисон поднял на него глаза. В них горел такой же немой ужас узнавания.

— У меня тоже, – прошептал он. – Я падаю. Чувствую боль в груди. Вижу… злое лицо. И слышу выстрел. И кричу чье-то имя… Феликс? – Он замолчал, смущенно. – Бред, да?

— Не бред, – Чонин схватил свой бокал и осушил его одним глотком. Огонь распространился по груди. – У меня другой сон. Я бегу. К солдату. С грустными глазами. И хочу крикнуть ему, что все будет хорошо. Что мы встретимся. – Он снова поймал взгляд Джисона. И что-то щелкнуло. Связь. Тонкая, звенящая. – Ты… ты тоже его чувствуешь? Того солдата? Его боль?

Джисон медленно кивнул, его рука непроизвольно потянулась к груди.

— Как свою. Как будто… мы знали его. В другой жизни.

Они смотрели друг на друга. Бар, музыка, люди – все исчезло. Остались только двое потерянных парней, связанных призраком солдата из прошлого и его невероятной историей, о которой они не знали, но *чувствовали*.

— Выпьем? – предложил Чонин, махнув официанту. – За… странные сны. И за то, что мы не сошли с ума. Пока.

Они пили. Сначала осторожно. Потом – смелее. Говорили о снах, о страхах, о необъяснимом чувстве связи с Феликсом, о его грустных глазах. Алкоголь развязал языки, стер неловкость. Они смеялись над своими страхами, плакали над общими видениями, клялись, что чувствуют себя братьями, встреченными через сто лет. К полуночи они были пьяны в стельку, держались друг за друга, шатаясь и ору похабные песни на мотив последнего хита Чонина.

Выйдя на пустынную ночную улицу, они тут же споткнулись о бордюр и рухнули в лужу на асфальте, громко хохоча и не в силах подняться.

— Эй, красавчики! Показательное выступление? – резкий свет фар выхватил их из темноты. Над ними остановился полицейский внедорожник. Из окна высунулось строгое, но усталое лицо Минхо. Он вздохнул, увидев знакомые лица. – Чонин? И… Джисон? Санитар из клиники Сынмина? Боже, как вас угораздило? – Он вышел, помог им подняться. Они висели у него на плечах, бормоча что-то невнятное о солдатах, братьях и вечной дружбе. – Ладно, сказочники. Поехали. Знаю, куда вас девать.

***

Дверь ресторана Банчана распахнулась с грохотом. Минхо буквально втолкнул внутрь двух мокрых, грязных, пьяных и безумно улыбающихся парней.

— Принимайте гостей! – крикнул Минхо. – Нашел их валяющимися в луже. Похоже, праздновали конец света. Или начало.

В зале за большим столом сидели все: Хёнджин, с кружкой пива, Феликс, бледный, но спокойный, с кружкой чая, Сынмин, с бокалом чего-то темного, и Банчан, разносивший гигантские порции свиных ребрышек. Они замерли, уставившись на ввалившуюся компанию.

— Чонин? Джисон?! – ахнул Банчан. – Что с вами?!
— Брат! – заорал Чонин, увидев Феликса. Он оттолкнул Минхо и, шатаясь, направился к столу. – Смотри! Я нашел его! Нашел нашего брата! – Он упал на колени перед ошеломленным Джисоном (санитаром), обнял его за ноги. – Мы же братья, да?! Из прошлой жизни! Солдаты! Мы же обещали!

Джисон (санитар), истерически захихикав, повалился рядом, обняв Чонина за плечи.

— Обещали! Выпить! За Феликса! За грустные глаза! За то… чтобы больше не падать в грязь!

Феликс смотрел на них. На Чонина – его светлого солдата из сна. На Джисона – отголосок погибшего друга. На их пьяное, искреннее братание. И на его лице, впервые за все это время, медленно, как восход после долгой ночи, расплылась настоящая улыбка. Улыбка облегчения. Улыбка надежды. Обещание Джисона из 1941 года висело в воздухе – звенело в их смехе.

Хёнджин наблюдал за этим сюрреалистическим действом. Он посмотрел на Феликса, на его улыбку. Посмотрел на Сынмина, который пригубил свой напиток, в его глазах мелькнуло что-то похожее на… одобрение? Посмотрел на Минхо, который устало тер переносицу. Посмотрел на Банчана, который уже ставил перед пьяными парнями тарелки с едой. Посмотрел на Чонина и Джисона, которые, обнявшись, завели какую-то пьяную песню.

Он поднял свою кружку. Гулко стукнул ею по столу, заглушая разноголосицу.

— Ну, блядь! – его голос, грубый и хриплый, перекрыл все звуки. Все замолчали, повернувшись к нему. Даже пьяные. Хёнджин окинул их всех взглядом – солдата из прошлого, древнего лиса, перепуганного повара, полицейского, айдола и санитара, связанных невидимыми нитями войны и времени. Он усмехнулся. – **Похоже, война кончилась, ублюдки. И вместо того чтобы достреливать друг друга в грязных окопах прошлого… теперь нам всем вместе придется разгребать это пьяное дерьмо в настоящем. Запрыгивайте в последний вагон. Поехали.** Он поднял кружку выше. – За выживших! За долбанутых! За то, что бред иногда – единственная правда! И за то, что такси в этом городе все еще чертовски дорогое! НАПЕРЕКОЗЯ!

Грохот поднятых кружек, бокалов и даже тарелки Банчана оглушил зал. Смех, крики "Наперекозь!", пьяные слезы Чонина и Джисона. И посреди этого хаоса Феликс поймал взгляд Сынмина. Кумихо молча поднял свой бокал в его сторону. В его древних глазах, отражающих огни ресторана и лица этих безумных, выживших людей, горел одинокий, но теплый огонек.

Война кончилась. Началась жизнь. С ее грязными лужами, дорогим такси, пьяными братаниями и невероятной ценой каждого нового дня. Но они были здесь. Все. Наперекозь времени, судьбе и всем чертовым окопам прошлого.