25 глава.
После завтрака, едва допив чай, Розалина потянула Теодора за руку:
— Пошли, — сказала она с лукавой улыбкой. — Только не пугайся, это не то, о чём ты подумал.
Он, криво усмехнувшись, нехотя поднялся и позволил утащить себя в библиотеку. Просторная, полутёмная комната всё ещё пахла пылью, старой кожей переплётов и временем. Солнце лениво пробивалось сквозь занавешенные окна, ложась золотыми полосами на ковёр.
— Мы не читаем? — Теодор вскинул бровь, окинув взглядом бесконечные полки.
— Нет. Играем, — объявила Розалина и, усевшись на ковёр прямо между двумя книжными шкафами, похлопала по полу рядом. — Смотри. Один из нас наугад открывает книгу и читает первую строчку из любой главы. А второй должен рассказать, чем закончится эта глава. Всё — в полной импровизации. Договорились?
Теодор хмыкнул, но сел.
— Детство в тебе говорит.
— Ага. И тебе оно пойдёт на пользу, Нотт.
Он с видимой неохотой, но с тайным азартом, потянул с полки первый попавшийся том. Открыл.
— «Лишь глупцы не чувствуют запах беды». — прочёл он, глядя на неё вопросительно.
Розалина на секунду нахмурилась, а потом оживилась:
— Очевидно, дело происходит в Министерстве. Главный герой — инспектор по оборотным зельям, у которого в офисе завёлся привиденьчатый чайник. Он тихо поёт колыбельные и норовит облить кипятком всех, кто не здоровается по утрам. И вот в этой главе он взрывается — прямо перед отчётом для совета!
Теодор удивлённо моргнул, потом рассмеялся, прикрыв губы рукой.
— Ты ненормальная.
— Благодарю, — с достоинством кивнула она. — Теперь ты.
Следующая строчка: «Он взял в руки письмо и сразу понял — оно от неё».
Тео на секунду задержался, будто на миг потерялся в этой фразе, но быстро нашёлся:
— Она — почтовая сова. Месть. Когда-то он забыл накормить её, и теперь она пишет письма его бывшим и раскрывает все тайны.
— Теодор!
— Ну а что? Я подыгрываю.
Они так просидели больше часа, обмениваясь строчками, смехом, нелепыми историями. Розалина кидалась подушками, Тео прятал книги подальше, если проигрывал. В какой-то момент она упала на спину, хохоча от собственной выдумки, и Теодор, глядя на неё сверху, с мягкой, почти незаметной улыбкой, подумал, что мог бы так проводить с ней и целую вечность.
Они играли дальше, уже не сидя, а развалившись среди подушек, раскиданных по полу, с книгами, валяющимися в хаосе вокруг. Теодор лежал, закинув одну руку за голову, а другой держал раскрытую старую хронику, пыльную, с потрескавшимся переплётом. Розалина катилась по ковру от смеха.
— «Он вошёл в комнату, и глаза всех обратились на него» — с пафосом зачитал Тео.
— Ну... значит, он был в костюме русалки! — моментально откликнулась Розалина. — Ярко-розовом. Потому что это был вечер посвящения в тайное общество алхимиков. Чтобы стать своим, нужно было не только знать формулу бессмертия, но и уметь петь песни дельфинам!
Теодор с усилием сдерживал улыбку, даже не заметив, как качнул подбородком к её щеке:
— Ты пугающе хорошо в этом...
— Спасибо. Я училась у лучших, — Розалина грациозно поклонилась, сидя на полу, будто актриса в театре.
Теперь она открыла книгу:
— «Никто не знал, откуда появилась эта тень».
Тео фыркнул:
— Потому что это была не тень, а хомяк, заколдованный в неудачном эксперименте. Он преследовал профессора целую неделю, крал тапки и ел мел.
Розалина захлопнула книгу, хлопнув ею себе по коленям:
— Это лучшее, что я слышала за весь день. Надеюсь, в конце хомяк стал деканом?
— Естественно. Хомяк — глава факультета Тьмы и Белков.
Они смеялись, перебивая друг друга, строя всё более абсурдные сюжеты — то про подземный мир, где правит капустная голова, то про волшебника, который полюбил живую метлу. И с каждой новой строчкой становилось теплее: не только в комнате, но и где-то в груди — там, где обычно у каждого из них был панцирь. Он трещал по швам от лёгкости момента, в котором вдруг, неожиданно для них обоих, было всё, что когда-либо нужно.
— Пойдём в сад, — вдруг сказала Розалина, глядя на распахнутое окно, за которым лениво качались деревья.
Теодор посмотрел на неё через плечо:
— В сад? Он... в плохом состоянии.
— Зато он твой, — ответила она с улыбкой, уже вставая.
Сад встретил их затхлым запахом влажной земли, перегретым воздухом и тишиной, в которой пели цикады. Всё было слегка заросшим: дорожки скрылись под мхом и сорняками, лаванда сбежала с клумб, розы разрослись, путаясь в дикие кусты. Но всё это не выглядело мрачным — наоборот, в запущенности сада была особенная красота: будто никто не мешал природе быть собой.
— Он будто дремлет, — прошептала Розалина.
Она сняла туфли и босиком ступила на прохладную, мягкую от травы землю. Трава щекотала её лодыжки, под пальцами чувствовались лепестки ромашек и упругие стебли. Тео сел на облупленную каменную скамью, взял бутылку тыквенного сока и смотрел, как она идёт среди диких цветов.
— Слушай, — повернулась она через плечо, — а давай устроим соревнование. Кто соберёт самый странный букет?
Теодор усмехнулся:
— Звучит... весело.
— Боишься проиграть? — игриво прищурилась она.
— Боюсь, ты снова принесёшь какую-нибудь растущую вверх корнем штуку и назовёшь её редким магическим одуванчиком.
Но он всё же встал, стряхнув с ладоней пыль и мох. Они разошлись по разным углам сада — она пошла туда, где копошились медовые пчёлы среди подсолнухов, он — туда, где между камней пробивались фиолетовые цветы, похожие на миниатюрные фонарики. Они собирали всё подряд: ромашки с изогнутыми лепестками, странную серую траву с серебристым налётом, кусочки мха, похожие на бархат, крошечные, как ноготь, красные ягоды.
Розалина вернулась к скамье с охапкой цветов, держа их бережно, будто каждое растение было редкостью. Щёки алели от солнца, на пальцах осталась зелень от стеблей, а волосы спутались, как у ребёнка после долгой прогулки.
Теодор уже сидел, облокотившись на спинку скамьи, и с ленивой ухмылкой наблюдал, как она бережно укладывает цветы на колени.
— Ты знаешь, что ты проиграла, да? — заметил он, отхлебнув тыквенный сок. — У тебя было всё это время, но ты нюхала каждый цветок минут по пять. Как будто выбираешь аромат духов для коронации.
— Я не виновата, что у природы хорошее воображение, — фыркнула она, стараясь скрыть усмешку. — И вообще, цветы заслуживают внимания.
Он приподнял бровь и, криво улыбаясь, пробормотал:
— Надеюсь, ты не разговаривала с ними?
Розалина притворно возмутилась:
— Конечно нет. Только слушала.
Теодор рассмеялся, откинув голову назад. Смех у него был редким, неровным, с легким хрипом в груди, будто он удивился, что умеет смеяться.
— Вот ты чудная, Розалина, — сказал он, глядя на неё с теплотой.
— А ты скучный, Нотт, — поддела она в ответ, расправляя цветы на скамье. — Но я тебя всё равно выиграю... однажды. Не в букете, так в другом.
Он только усмехнулся
После обеда, ленивого и немного затяжного, они вернулись в дом — солнце уже клонилось к закату, обволакивая комнаты мягким янтарным светом. В одной из гостиных стоял старый, перекошенный временем диван, с выцветшим узором и вмятиной посередине. Туда они и провалились, будто в убежище от всего.
Розалина устроилась первой, вытянув ноги, и, не говоря ни слова, легла головой ему на колени. Теодор удивился, но не стал сопротивляться. Его ладонь, словно сама собой, скользнула к её волосам, и он лениво, почти медитативно, начал перебирать тонкую прядь между пальцами.
На столике рядом лежала книга — одна из тех, что он заранее припрятал, не слишком серьёзная, но не и пустая. Он взял её, открыл наугад, и начал читать вслух. Голос его был низким, немного глухим, с редкими паузами, будто он сам вслушивался в смысл.
— «...и всё, что осталось, — это тишина, в которой они наконец поняли: больше не надо говорить, чтобы быть услышанными.» — Он на мгновение замолчал. — Хм. Много пафоса.
Розалина, прищурившись, улыбнулась:
— А мне нравится. Иногда пафос — это всё, что есть между двумя уставшими людьми.
— Или между двумя идиотами, — пробормотал он, но без злобы.
— Это мы? — спросила она, взглянув на него снизу вверх.
Он усмехнулся:
— Не знаю. Ещё пара глав — и станет ясно.
Они продолжили читать — он читал, она вставляла комментарии: спорила с героями, защищала поступки, недоумевала, когда сюжет поворачивал в странную сторону. Иногда он прерывался, чтобы выразить несогласие, иногда она резко тянулась к книге и забирала её, чтобы сама перечитать абзац.
Часов не было слышно, и время потекло мягко, неощутимо — будто весь мир сжался до страницы, его руки в её волосах и тихих голосов, перемежаемых смехом и долгими взглядами.
Они уже почти добрались до середины книги, когда сюжет наконец свернул к драме. Главная героиня оставляла своего возлюбленного — не потому что разлюбила, а потому что решила "искать себя". Теодор только хмыкнул, щёлкнув страницей.
— Глупо, — бросил он. — Он заботился о ней, принимал такой, какая она есть. Даже слушал всё это про её «творческий путь». Знаешь, как это сложно?
Розалина тут же подняла голову с его колен и уставилась на него с укором, брови сдвинулись:
— Так. Во-первых, он её не слышал — он просто ждал, когда она замолчит. А во-вторых, забота не отменяет того, что она чувствовала себя одинокой рядом с ним.
— Она не попыталась даже объяснить, — парировал Теодор, наклоняясь к ней. — Бросить всё, не попытавшись — разве это взрослый выбор?
— Это смелый выбор, — настаивала Розалина. — Иногда уход — это единственный способ остаться собой. Бывает, ты так долго живёшь под взглядом другого, что забываешь, какая ты. А потом смотришь в зеркало — и не узнаёшь себя. И тогда ты либо уходишь... либо исчезаешь.
Он на мгновение замолчал, и взгляд его стал серьёзнее.
— Но и остаться — тоже храбрость, — тихо ответил он. — Иногда храбрость — это держаться за кого-то, даже когда не всё идеально.
Розалина смотрела на него, не отводя взгляда. В этих словах было что-то слишком личное — как будто он говорил о себе.
— Ты бы остался? — вдруг спросила она.
Он кивнул.
— Если бы это был правильный человек — да.
Между ними повисла мягкая тишина.
Розалина молча смотрела на него ещё пару секунд — будто хотела что-то сказать, но передумала. Вздохнула легко, с тенью улыбки, и снова опустила голову на его колени, уютно устроившись, как будто именно здесь — её место.
— Читай, Тео, — попросила она тихо. — Дальше.
Теодор кивнул, перехватил книгу поудобнее, вернулся на пару строк назад — будто хотел прочитать вслух не только для неё, но и для себя. Его голос снова зазвучал спокойно, чуть глухо — он читал уверенно, неспешно, с привычной мягкой ироничностью, прокручивая через голос эмоции героев.
Розалина слушала — иногда закрывая глаза, иногда хмыкая от недовольства фразами героини или прокручивая в уме собственные аргументы. Теодор чувствовал это: он улыбался краем губ, когда она тихонько цокала языком, и переглядывался с ней всякий раз, когда знал, что она вот-вот вступит в спор снова.
Иногда он делал короткие паузы, вытягивал слово с акцентом на него, намеренно — и она хихикала, понимая, что он издевается над каким-нибудь особенно пафосным абзацем.
— Ты ужасный рассказчик, — прошептала она однажды, не открывая глаз.
— Тогда почему ты всё ещё слушаешь? — лениво отозвался он.
— Произведение нравится.
Книга закончилась — последняя строчка повисла в воздухе, и Теодор не сразу закрыл её. Он просто держал переплёт, глядя куда-то мимо страниц, будто не хотел отпускать момент. Розалина лежала на спине, глядя в потолок, её волосы всё ещё были раскинуты по его коленям, а губы тронула едва заметная улыбка.
— Всё? — спросила она тихо, словно надеялась, что будет ещё хоть одна глава.
Теодор кивнул.
— Конец. Глупый, как и ожидалось.
Он положил книгу на край дивана, потянулся, потом вдруг взглянул в окно. На улицу мягко ложился тёплый свет — небо пылало розово-золотыми мазками, и тени удлинялись, будто весь мир замирал в ожидании вечера.
Теодор вдруг повернулся к ней, и с тем самым искорёженным, чуть ленивым, но искренним выражением лица, будто в нём вспыхнула идея:
— Пошли на крышу.
Розалина удивлённо приподнялась на локтях:
— На крышу? Зачем?
— Закат смотреть. Или прыгать,— он пожал плечами. — Посмотрим по настроению.
Она фыркнула, закатила глаза, но уже вставала с дивана.
Через пару минут, пробравшись по пыльным доскам, осторожно взобравшись по старой винтовой лестнице и вылезая через хрипло скрипящую створку, они оказались на покатой крыше особняка.
Сверху открывался почти волшебный вид: заросший сад, поля вдалеке, волнующееся на ветру золото света. Неожиданно Розалина затаила дыхание — ей казалось, будто мир задержал шаг, давая им возможность просто... быть.
— Оно того стоило, — прошептала она.
— Я редко ошибаюсь, — усмехнулся Теодор и сел, свесив ноги с края.
Она села рядом, тихонько, почти незаметно, прислонившись плечом.
Розалина подумала, что, возможно, такие вечера и есть магия. Не заклинания, не ритуалы, не древние книги. А вот это: закат, старый дом, и он рядом.
Теодор откинулся на руки, глядя в огненно-розовое небо, и после короткой паузы тихо сказал:
— Мы с Драко прятались здесь от родителей.
Розалина повернула голову, медленно, не перебивая. Он говорил спокойно, почти лениво, но в его голосе таилась тень воспоминаний.
— Здесь, на крыше, — продолжил он. — Лет в десять. Иногда и раньше. Когда они спорили внизу, или просто... были собой. Мы вылезали сюда и молчали. Просто сидели, делали вид, что это игра. Типа "спрячься, чтобы не поймали". А на самом деле — прятались от ощущения, что ты им в тягость.
Он на мгновение замолчал, глядя куда-то вдаль, на медленно темнеющий горизонт.
— Драко тогда сказал: «Иногда кажется, что нас вырастили только для фамилии, а не для жизни». Я тогда не понял до конца, но фраза врезалась. До сих пор не вышибешь.
Розалина не ответила сразу. Просто легонько коснулась его руки.
Теодор усмехнулся, но в этом не было ни веселья, ни яда.
— А потом привыкаешь. И даже любишь эту крышу. Потому что она — единственное место, где никто не требует от тебя быть тем, кем ты быть не хочешь.
Он повернулся к ней, взглянув в глаза.
— А теперь ты тут. И я впервые не прячусь. Я просто сижу. С тобой.
На мгновение повисла тишина. Только ветер касался черепицы, и где-то далеко щебетала запоздалая птица. Розалина чуть приблизилась, её плечо касалось его. Она не стала ничего говорить — только взяла его руку и переплела пальцы.