сломай первым.
Она не хотела показывать страх.
Но он его видел.
В том, как она дышала — чуть чаще, чем обычно.
В том, как дрогнули её ресницы, прежде чем она моргнула, пытаясь скрыть выражение глаз.
В том, как её пальцы непроизвольно сжались в кулак, словно это могло дать ей хоть каплю контроля.
Она ненавидела себя за это.
А он наслаждался.
— Ну что, принцесса? — он провёл большим пальцем по её запястью, чувствуя, как под кожей быстро бьётся пульс. — Боишься?
Она резко вскинула голову, встретив его взгляд.
— Тебя? Никогда.
Глупая девчонка.
— Правда? — он ухмыльнулся, приближаясь. Её губы теперь были всего в нескольких сантиметрах от него. — Тогда почему ты дрожишь?
Ава попыталась вырваться, но он не позволил.
— Пусти, — её голос был твёрдым, но слишком напряжённым.
Он медленно провёл пальцами по её запястью, а затем разжал хватку, делая шаг назад.
— Уходи, пока я не передумал.
Она застыла, словно не веря, что он так просто её отпустил.
Но он действительно её отпустил.
Смотрел, как она сжимает кулаки, стоит на месте, борясь с желанием сказать что-то напоследок.
А потом развернулась и ушла.
Он не смотрел ей вслед.
Просто усмехнулся и достал сигарету, ощущая привкус её злости на своих губах.
Хисын тяжело вздохнул, проводя рукой по лицу.
Слова Авы продолжали звучать в голове, словно отголоски далёкого, но слишком громкого эха.
"Ты единственный, кто ничего не сделал, чтобы его любили."
Он скривился, чувствуя, как внутри что-то неприятно сжимается.
Он знал, что ей просто хотелось ударить его больнее. Вывести из себя. Раздражить.
Но, чёрт возьми, она попала в самую суть.
Хисын перевёл взгляд на комплект белья, который лежал рядом. Красный шёлк, кружево, идеально подобранное для Суа — красивое, дорогое, вызывающее.
Сегодня утром они помирились.
Она приехала в офис, подошла к нему, не говоря ни слова, просто обняла за шею. Он не стал сопротивляться. Они оба знали, чем всё закончится.
Суа не задавала вопросов, не требовала объяснений. Она просто брала то, что хотела, и давала ему то, чего он, казалось бы, давно не желал.
Только вот сейчас...
Он поднял комплект белья, взглянул на него, а затем с раздражением откинул на пол.
Достал телефон, быстро набрал сообщение:
"Не сегодня, прости, моя девочка."
Ему не хотелось её видеть.
Он даже не знал, почему.
Ответа не последовало. Только маленькое красное сердце в реакции на его сообщение.
Хисын отбросил телефон в сторону, закинул руки за голову и уставился в потолок.
"Ты единственный, кто ничего не сделал, чтобы его любили."
Боже, какая чушь.
Он не нуждался в любви.
Он сам выбирал, что ему нужно.
Но тогда почему это так жгло изнутри?
Он зажмурился, пытаясь выбросить эти мысли из головы.
Разве она раньше не любила его?
Разве не хотела быть рядом?
Разве не скучала так же, как скучал он?
Он стиснул зубы, чувствуя, как внутри поднимается раздражение.
Ава была той, кто тянулся к нему, кто смотрел на него с восхищением, кто смеялся рядом с ним, будто весь мир сводился только к ним двоим.
А теперь?
Теперь в её глазах была только ненависть. Только злость. Только желание задеть его так же, как он задевал её.
Когда всё пошло не так?
Когда она перестала быть той девочкой, что бежала к нему в дождь, не боясь промокнуть?
Когда её взгляд стал таким холодным?
Когда он сам превратился в того, кого она теперь презирает?
Хисын выругался себе под нос, сел на кровати, провёл ладонями по лицу.
Чёрт с ней.
Чёрт с её словами, с её взглядами, с её ненавистью.
Она больше ничего не значит.
Не должна значить.
Хисын глубоко втянул воздух, закрывая глаза.
"Еще больнее было делать ей больно."
Глупо. Он не должен так думать.
Её слёзы, её страх, её боль — всё это не должно касаться его.
Но касалось. Он не хотел этого.
Не хотел, чтобы она снова привязывалась. Чтобы снова смотрела на него так, будто в нём есть хоть капля того Хисына, которого она когда-то знала.
Он не был тем человеком. Больше нет.
"Но если она привяжется... что тогда?"
Ему будет сложнее выполнить задание. Сложнее сделать то, что он должен. И если он потеряет контроль? Если дрогнет в последний момент? Тогда он лишится всего.
Нет.
Этого не будет. Она всего лишь помеха. И он сделает с ней то, что должен. Без сожаления. Наверное.
Хисын резко развернулся от окна, чувствуя, как внутри всё закипает.
Он чувствовал злость. Глухую, едкую, почти невыносимую.
Злился на неё. На себя. На всю эту ситуацию.
Он не мог позволить себе слабины.
Не мог позволить себе чувствовать.
Ава — это прошлое.
А прошлое не должно мешать будущему.
Хисын прошёл в ванную, включил холодную воду и плеснул её себе в лицо. Глаза обожгло от усталости, от напряжения, от всех этих эмоций, которые не давали покоя.
"Просто помеха."
"Сломай её, пока она не сломала тебя."
Он поднял голову, посмотрел на своё отражение.
Влажные волосы прилипли к лбу, капли воды стекали по скулам.
Тот же человек.
Тот же взгляд.
Но он уже давно не тот Хисын, который шептал ей на ухо, что всегда будет рядом.
Тот Хисын умер шесть лет назад.
Он вытер лицо, выключил воду и вышел из ванной.
В комнате было темно, но он не стал включать свет.
Телефон всё ещё лежал на кровати, но он даже не посмотрел на него.
Неважно.
Ничего неважно.
Завтра он увидит её снова.
И завтра он докажет себе, что она больше ничего для него не значит.
Хисын повернулся на бок, прижав ладонь ко лбу. Грудь сдавило от глухого, липкого раздражения, которое не отпускало его уже несколько часов.
"Ты единственный, кто ничего не сделал, чтобы его любили."
Где-то глубоко внутри что-то дрогнуло, словно ржавый механизм, который давно должен был сломаться.
Она говорила так легко. Так просто.
Будто любовь — это то, что даётся каждому по праву рождения.
Будто достаточно просто быть, чтобы тебя ценили.
Будто не нужно доказывать своё право на существование.
Но Хисын знал правду.
Любовь не даётся просто так.
Любовь нужно заслужить.
И сколько бы он ни старался, сколько бы раз ни ломал себя ради неё, он всегда оставался недостаточным.
"Ты не достоин."
Этот голос — грубый, холодный, голос отца — звучал в голове громче, чем слова Авы.
Он слышал его с пяти лет.
С первого же момента, когда сделал что-то не так.
Первый раз, когда не выдержал удара на тренировке.
Первый раз, когда оступился, когда показал слабость, когда не оправдал ожиданий.
"Ты не достоин быть моим сыном."
Снова и снова.
Он не мог считать себя ребёнком.
Ребёнком был тот, кого обнимала мать, кого хвалил отец, кого водили в школу, держа за руку.
А его никто не держал.
Его толкали вперёд.
Требовали.
Ждали результатов.
А если он не справлялся — он был никем.
Смирись. Выкинь эмоции. Стань тем, кем должен.
Хисын выдохнул, провёл рукой по лицу, отгоняя мысли.
Он давно привык.
Давно научился не чувствовать.
Давно научился делать то, что нужно.
Но стоило ей открыть рот — и вот он снова там.
В этом дурацком прошлом.
В этих воспоминаниях, которые он предпочитал не трогать.
Он сжал зубы, с силой отбросив подушку в сторону.
К чёрту всё это.
К чёрту Аву.
К чёрту прошлое.
Завтра он проснётся, и всё будет так, как должно быть.
Она для него — никто.
И он сам сделает так, чтобы она это поняла.
Воспоминание накрыло его с головой.
Он помнил ту тренировку по борьбе, помнил, как неправильно поставил ногу и как резкая, жгучая боль пронзила его тело. Всё произошло за доли секунды, но ощущения остались с ним на всю жизнь. Он не мог встать, не мог даже пошевелиться, а тренер только хмурился и орал помощникам, чтобы вызвали врача.
В больнице долго говорили об операциях. Сложный перелом, осложнения. Хисын не слушал. Всё, что его волновало, – что скажет отец.
Тот пришёл в палату, молча посмотрел на него и вышел. Никаких вопросов, ни тени заботы в глазах. Только холодное безразличие.
Отец забрал его домой, но не проронил ни слова. Игнорировал его день за днём, неделя за неделей. Проходил мимо, будто Хисын был пустым местом. Он не кричал, не бил – просто делал вид, что сына не существует.
Но самое страшное началось потом. Когда он снова смог встать на ноги, отец заговорил.
— Лучше бы ты умер.
Одна фраза.
Одна секунда.
И что-то внутри него сломалось.
— Ты не достоин. Я не передам тебе дело. Я сделаю других сыновей, настоящих. А ты... ты ничего не стоишь.
Хисын молчал.
Отец смотрел на него с холодной решимостью, и он знал – этот человек не шутит.
А потом родился Юлиан.
И тогда внутри всё закипело.
"Значит, вот он – тот, кого он будет любить. Тот, кого он сочтёт достойным."
Он смотрел на брата с ненавистью, с завистью, с отчаянием.
Однажды он стоял у колыбели. Юлиан спал, крошечный, беззащитный. Одно движение – и всё будет кончено.
Но тогда он услышал.
— Дорогой... ты его сломаешь, — мать говорила тихо, умоляюще.
— Ему уже два года. Прекрати его усыплять. Он может сам.
— Он маленький. Не может.
— Может.
— Ты сломал одного сына. Хочешь сломать второго?
Пауза.
А потом – ледяной голос отца:
— Если он сломается, он не достоин.
Хисын затаил дыхание.
— А Хисын... показал себя. Он смог.
— И при этом ты каждую ночь говоришь, как пожалел, что мы родили его?
Мир зашатался.
Он больше не слушал. Развернулся и убежал.
Но отец всё понял. Он увидел заплаканное лицо сына, услышал его неровное дыхание.
Наказал его за слабость.
За то, что он вообще почувствовал.
Теперь, лёжа в темноте, он снова прокручивал этот момент в голове.
"Что я сделал не так? Почему мне было нельзя, а Юлиану можно?"
Он не знал ответа.
Но даже спустя годы эта мысль не давала ему покоя.
Хисын зажмурился, заставил себя забыть.
Больше он не ребёнок. Больше он не тот, кого можно сломать.
Он сам стал тем, кто ломает.
И с этой мыслью он уснул.
Примечание: как только на этой главе, 24 звезды—сразу же выпускаем проду.