Что-то не так
В казарме темно, только редкое храпенье да шелест простыней. Лежу на спине, не дышу. В груди снова тяжело, как будто кто-то посадил кирпич на сердце. Сон не идёт. Я чувствую, как изнутри что-то гудит — как эхо нашей ссоры с Кульгавой. День закончился, а злость не уходит. Или это уже не злость?
Я переворачиваюсь на живот, потом снова на спину. Часы на стене — 01:47.
Все давно в отключке. Даже Мафтуна, которая всегда ворочается долго, дышит ровно. А у меня будто в теле сто спринтеров бегают по кругу.
Встаю. Тихо. Почти беззвучно. Натягиваю форму — не до конца, просто чтобы не мёрзнуть. Волосы запихиваю под капюшон. Иду босиком, держась за стены. Казарма спит, коридоры темные. Лампочки мигают, как в фильмах про выживание.
Выбираюсь наружу. Плац — пустой. Луна висит низко, заливая всё серебром. Воздух свежий, чуть холодит кожу. И тут я её вижу.
Соня. Одна. На середине плаца.
В форме. Без куртки. Пот стекает по шее. Лицо сосредоточенное, челюсть сжата. Она отрабатывает повороты, команды, движения с оружием — как по уставу, но с чем-то личным. Как будто сражается с невидимым врагом. Или с собой.
Я прячусь за деревом. Сажусь на корточки. Дышу через рот, чтобы не шуметь.
И просто смотрю.
Она не кричит, не командует. Просто повторяет и повторяет. Движение. Пауза. Вдох. Поворот. И снова. Раз за разом. До судороги. До срыва. И ничего не говорит.
Никогда не видела её такой. Без маски, без понтов. Без компании. Просто человек, который ломает себя ради чего-то. Ради контроля, наверное. Или ради того, чтобы никто не увидел, что внутри у неё тоже... больно.
Я даже не понимаю, сколько времени прошло. Но когда она делает последний поворот — резко останавливается и замирает. И потом — вдруг, будто просто так — поворачивает голову в мою сторону. Прямо туда, где я стою.
Я замерла.
Сердце ушло в пятки.
Но она ничего не говорит. Не приближается. Просто смотрит. Несколько секунд.
Потом отворачивается, надевает куртку — и уходит.
Я остаюсь стоять за деревом, как полный идиот.
И думаю — она не могла меня увидеть. Ну не могла. Темно, я в тени. Всё продумала.
Но потом что-то внутри колет. Как будто... она знала.
И просто — не сказала.
Когда я возвращаюсь в казарму, пальцы дрожат. Засыпаю только под утро. Перед глазами — её лицо. Уставшее, мокрое от пота. И взгляд. Тот, что бросил меня, будто случайно.
Только не случайно.
Урок по строевой сегодня с самого утра. Спать толком никто не выспался. Пахнет тухлой формой, мятой дисциплиной и общей ненавистью ко всему, что связано со словом «командир». А командир у нас, конечно, она. Кульгавая.
Соня выходит на плац первая. Секунда — и вся рота стоит по линейке.
Я — в конце. Специально. Чтобы не попадаться на глаза.
Она проходит мимо, руки за спиной, взгляд — лед. Всё как всегда.
Я отвожу глаза. Дышу ровно. Вижу, как она останавливается возле кого-то, делает замечание. Потом ещё. И вот уже ближе. Ближе ко мне.
Я нарочно не поднимаю подбородок. Чуть опущена голова, руки не идеально прижаты. Чтоб был повод.
Жду.
Молчание.
Оно растягивается, как резина.
Я всё ещё жду.
Жду, когда она скажет:
«Спарская, исправь положение рук. Ты опять с твоей позой с отвращением к дисциплине».
Но... тишина.
Только её тень скользит по бетону. И всё.
Я поднимаю взгляд — осторожно, из-под бровей.
Она стоит чуть в стороне. Смотрит прямо на меня.
Без злости. Без презрения.
Просто... смотрит. Долго. Слишком долго.
И что-то в этом взгляде такое, что у меня аж кожа на шее стягивается.
Потом она идёт дальше.
Ни слова.
Я стою в ступоре. Не понимаю. Почему?
После занятий мы сидим в классе. Пишем устав под диктовку. Ручка скрипит по бумаге. Софа сбоку жует ручку, Мафтуна аккуратно выводит буковки, как каллиграф. А у меня — пустой лист. Только в углу нарисована стрелка. Вторая. Третья. И — глаза. Чьи? Ясно, чьи.
— Эдь, ты вообще где? — шепчет Саша. — Что с тобой с утра?
— Да ничего, — бурчу. — Просто... странно всё.
Она щурится:
— Это опять из-за Кульгавой?
Я не отвечаю. Просто смотрю в окно. На плац. Где она стояла. Где смотрела.
И не сказала. Ничего. Совсем ничего.
После обеда я решаю, что меня хватит. Я не могу ходить, как на иголках, не зная, что она думает, не думая о том, что она знает. Потому что она точно знает, что я вчера за ней смотрела. И она точно знает, что сегодня я сделала всё, чтобы она сорвалась. А она — не сорвалась.
Соня Кульгавая впервые меня по-настоящему проигнорировала.
И это бесит.
Так бесит, что хочется встать, пойти, взять её за шиворот и крикнуть:
"Скажи уже что-нибудь, сука!"
Но я не иду. Я просто сижу и чувствую, как внутри всё горит.
Потому что хуже крика — тишина.
Хуже замечания — взгляд.
Хуже ненависти — ничего.
И вдруг, в какой-то момент, я ловлю себя на самой страшной мысли:
Я скучаю по тому, как она на меня злилась.
Потому что тогда всё было понятно.
Я уже поняла одно: когда день начинается нормально — это значит, что скоро будет жопа.
На тренировке по рукопашному мы стоим в кругу. Командир объясняет приёмы, как обычно орёт, как будто у нас тут Спецназ, а не кадетская школа. Упражнения на отработку защиты. Работа в паре.
— Встаньте в пары! — командует он.
Я уже инстинктивно двигаюсь к Саше. Мы всегда с ней. Она знает мой ритм, я — её. Даже если получим по морде, хотя бы не от чужих рук.
Но тут звучит голос. Спокойный. Чужой. И слишком знакомый:
— Спарская, в пару со мной.
Я поворачиваюсь.
Соня. Стоит прямо. Смотрит прямо.
Говорит как приказ, но не громко.
У неё всё лицо закрыто, как броня.
На секунду в груди щёлкает. Глухо. Холодно.
Я кидаю взгляд на тренера — тот кивает. Одобряет.
И всё. Назад пути нет.
Медленно подхожу. Сердце гудит, как пропеллер. Внутри всё сжимается. Не потому что страшно. А потому что слишком близко. Потому что я не знаю, как держаться, когда она рядом и не бесится, а просто смотрит. Молча. Жёстко. Долго.
Мы встаём друг напротив друга. Руки вверх. Позиция.
Она тянет губы — почти неразличимо:
— Только не падай сразу.
— Смешно, — отвечаю, сжимая кулаки. — Ты сама не вылети.
Она делает шаг вперёд. Медленно. Слишком близко.
Я вижу, как капля пота стекает с её виска по щеке.
Она ловит мой взгляд — и не отводит.
Мы начинаем.
Первый приём — уход от удара. Она двигается чётко. Как машина. Но я не отстаю.
Я чувствую, как её запястье касается моего — горячее, жёсткое. Сцепка. Бросок.
Падаю на мат — но без злости. Поднимаюсь, тут же перехватываю.
Соня хмурится — не от злости, от сосредоточенности.
— Ты стала быстрее, — говорит, почти шёпотом.
— Может, ты — медленнее, — отвечаю, ухмыляясь.
Секунда паузы.
А потом — удар. Контрольный, не жёсткий. Но я отлетаю.
Опираюсь на ладони, смотрю вверх. Она стоит, протягивает руку.
Я моргаю.
— Серьёзно? Помочь хочешь?
— Это просто правило пары, Спарская. Не выдумывай.
Я хватаюсь за её ладонь. Она тёплая. Сильная. Подтягивает меня одним движением.
И в тот момент, когда я оказываюсь почти впритык, чувствую:
Её дыхание — рядом.
Её взгляд — в глаза.
Ни один мускул не дрогнул.
И всё-таки что-то дрогнуло.
Во мне.
После тренировки я ухожу быстро. Даже не переодеваюсь. Выхожу на улицу, прислоняюсь к холодной стене корпуса. Вдох. Выдох. Пульс скачет. Губы пересохли.
Я не понимаю, что хуже: то, что мы были так близко...
...или то, что мне понравилось.