Начало
Пластиковый кувшин с водой трескается в пальцах — слишком сильно сжала. Капли брызжут на подоконник, стекают по лакированной деревянной поверхности. Мафтуна сразу хватает мою руку:
— Эдь, ну ты чё... опять не ела?
— Да всё нормально, — вырываю руку, будто кусают. — Просто кувшин дурацкий.
Она смотрит, но ничего не говорит. А мне и не надо, чтобы говорила. Я не выспалась, у меня не лезет завтрак, и ещё этот строй в шесть тридцать — как будто мы в армии, а не в девчачьем аду. Хотя, может, это и одно и то же.
Саша с Соней Григорьевой уже в форме, застёгивают воротники до подбородка. У нас тренировка сразу после занятий, а там, как всегда, командирша Соловьёва, которая орёт так, что кажется — барабанные перепонки больше не вернутся.
— Ну чё, опять Кульгавая нас сегодня строить будет? — хмыкает Саша, натягивая перчатки. — Только её рожу увижу — настроение на ноль.
— А ты не смотри на неё, — отвечает Софа. — Говори «так точно» и смотри вперёд.
— Ага, легко сказать, — я вставляю, не глядя. — Когда она на тебя смотрит, как будто ты говно в кроссовке. Такое не пропускается.
Мы ржём все вместе, но внутри всё равно как будто царапает. Я не знаю, почему Соня меня так выбешивает. Слишком ровная, слишком уверенная. Не улыбается просто так. Даже когда ржут вокруг, она стоит, как будто это не про неё.
На построении холодно. Ветер гуляет по плацу, задувает под форму. Стоим как солдаты: руки вдоль тела, подбородок выше. Кто-то из младших в первом ряду кашляет — слышно до конца строя.
И тут она появляется.
Капитан местного ада.
Соня идёт медленно, выверено. Спина ровная, взгляд ледяной. Волосы как всегда забраны, лицо чистое, с каменным выражением. Кто-то тихо шепчет за моей спиной:
— Кульгавая на обходе.
Она проходит вдоль рядов, останавливается чуть дальше от меня. Я чувствую, как меня бросает в жар. Не из-за страха — из-за злости. Слишком идеально она идёт. Слишком безукоризненно держит себя. Как будто ей не холодно, не страшно, не тяжело. Как будто ей пофиг.
— Равняйсь! Смирно! — её голос звучит резко, почти как удар. — Проверка формы. Кто пришёл с мятой нашивкой — получит круг на плацу.
Она приближается. Один шаг. Второй. Сердце колотится глухо, но я не отвожу взгляда. Она проходит мимо — и вдруг резко оборачивается ко мне:
— Спарская. Форма недоглажена. Минус балл.
Я сжимаю зубы, ладони горят. Она смотрит прямо в глаза, и в этот момент мне хочется либо ударить, либо заорать. Вместо этого я выпаливаю:
— Так точно.
Её взгляд замирает на мне. Полсекунды. Может, меньше. Потом она поворачивается и идёт дальше, будто ничего не было. А я стою с бешено колотящимся сердцем.
Мафтуна после отбоя дотрагивается до моего плеча:
— Ты чего ей не врезала?
— Потому что я не дура, — отвечаю сквозь зубы. — На следующей проверке сама отполирую форму до блеска. Пусть подавится.
— Эдь, — Саша тянет губы в ухмылке, — ты себя слышишь? Ты реально стараешься понравиться Кульгавой?
— Ты рехнулась?! — я вскидываюсь. — Да мне плевать, что она думает. Просто не хочу ей повода давать.
А может, и не просто. Может, я хочу, чтобы в следующий раз она не прошла мимо. Чтобы снова посмотрела в глаза. Не как командир — а просто... как человек. Но я бы скорее умерла, чем призналась кому-то в этом.
После уроков — строевая подготовка. Крики, команды, бег. Я вспотевшая до нитки, форма прилипает к спине, ноги гудят. Соня в самом начале колонны, отдаёт приказы чётко, голос у неё хриплый — усталость, но она не показывает. Не срывается. Не жалуется. Ни на кого.
Я бегу и думаю: как же мне хочется, чтобы она сорвалась.
Хоть раз. Чтобы понять — она тоже человек. Что у неё тоже есть слабость.
Но она только продолжает бежать. И я — за ней. Хоть и ненавижу каждую секунду.
Вечером в казарме девчонки уже спят, но я сижу на полу, прислонившись к койке. В руках старая тетрадка. На обложке маркером выведено:
"Не трогать. Спарская."
Я переворачиваю страницу. На ней — рисунок. Лицо. Угловатое, чёткое, строгое. Подпись:
"Ты бесишь. Почему?"
Я вырываю лист. Мну. Бросаю в урну.
И понимаю, что в следующий раз всё равно снова нарисую.
Потому что забыть этот взгляд — невозможно.
И потому что я уже не уверена, кого в этой войне я больше боюсь:
её или себя.
На следующий день.
Жара стоит такая, будто лето решило нас добить напоследок. Асфальт плавится под берцами, форма липнет ко всему, что можно. Пот струится по спине. На плацу воняет потом, пылью и чужими амбициями. А главное — пахнет чужим авторитетом.
Сонькиным.
— Третья рота, шагом марш!
Голос Сони разносится по всему плацу — громкий, резкий, уверенный. Мы идём в строю, ритм отбивается каблуками. Левый, правый. Левый, правый. Но внутри всё идёт куда-то не туда. У меня сегодня с утра настроение — как граната без чеки. Кто-то бы и не заметил, а она — заметит. Обязательно.
— Стой! — резко останавливает она. — Спарская, ты опять не держишь шаг! Сколько можно? Голова вверх, корпус ровно, ты в кадетке, а не на дискотеках!
— Может, тебе ещё в такт петь начать?! — выпаливает из меня.
И в тот момент, когда слова слетают с языка, я понимаю — всё. Понеслось.
Тишина. Даже птицы замерли. Софа где-то сбоку застывает с таким лицом, будто я с кулаками на полковника кинулась.
Соня поворачивается ко мне, шаг за шагом приближаясь. Её лицо — маска. Ни капли эмоций. Но я вижу, как дёргается челюсть. Злость. Реальная, не показная.
— Повтори, — тихо говорит она, — если не боишься.
Я вдыхаю глубже, как будто это поможет.
— Говорю, хватит цепляться. Шаг не так, носки не туда — может, ты в меня лично влюбилась, раз так следишь?
Шёпот пронёсся по строю. Кто-то сдавленно хихикнул. Кто-то напрягся.
И вот тогда она говорит то, что действительно цепляет:
— Я за устав отвечаю. А твои детские понты можешь оставить для подружек. Здесь — дисциплина. Или марш вон отсюда.
Мои кулаки сжимаются. Сердце лупит в груди. Сашка рядом шепчет:
— Не вздумай. Не сейчас.
Но всё поздно. Меня несёт.
Я делаю шаг вперёд. Почти в упор. Смотрю ей прямо в глаза — эти карие, жесткие, будто камень. Она не отступает.
— Я не для понтов сюда пришла, ясно тебе? Я сюда пришла, чтобы быть собой. А не кем-то, под кого ты всех гнёшь. Ты прячешься за дисциплиной, потому что боишься, что если вдруг снимешь маску, никто там внутри ничего не найдёт. Там — пусто, Кульгавая. Поняла?
Она не отвечает сразу. Секунды текут, как мед.
Потом резко — шаг назад.
— Выйти из строя, Спарская. Сейчас же.
— Почему? Не можешь ответить по делу?
— Потому что командир сказал. А ты — подчинённая.
— Да пошло оно всё, — срывается с губ. — Давно надо было.
И я выхожу. Не просто выхожу — уход делаю, демонстративный, громкий, с прямой спиной и кипящей грудью. В груди стучит так, что кажется — выломает рёбра. Все смотрят. Никто не двигается.
Соня стоит, как вкопанная. И я чувствую её взгляд в затылок. Не злой. Даже не холодный. Слишком пристальный, чтобы быть пустым.
После — разговор с наставником. Обязательная «разборка». Предупреждение.
Снова штрафная уборка. Минус привилегии. Я всё это глотаю. Молча. Даже не пытаюсь оправдываться.
Вечером мы сидим в казарме.
Саша бросает на кровать чистое полотенце.
— Ну ты и даёшь, Эдь.
— Да я просто не выдержала, — бурчу в подушку.
— Это не просто, — Мафтуна тихая, но глаза у неё острые, как всегда, — ты её реально зацепила.
— Да мне всё равно, что она думает, — отмахиваюсь.
Софа хмыкает:
— Не думаю, что тебе всё равно. И ей — тоже.
Я не отвечаю. Только смотрю в потолок.
И чувствую: это было только начало.