Под одним небом Вердена.

Будучи по своей природе существом невероятно эмпатичным, тонко чувствующим любые перепады человеческого и собачьего горя, Жюльен-Анри после услышанного рассказа ветеранов не находил себе места. Чужая трагедия, обрушившаяся на него всей своей многовековой тяжестью, пекла его изнутри. Ему было невыносимо, до глухого скулежа неловко от мысли, что он тайно прикоснулся к чужой, тщательно оберегаемой святыне. И именно это удушливое сострадание толкнуло пуделя на поступок, который ни один другой пес в отряде не осмелился бы совершить. Поздним вечером, когда лагерь погрузился в тревожную предвкушающую тишину, Анри самоотверженно направился к месту, где в абсолютном одиночестве ночевала их грозный командир. Он проскользнул внутрь бесшумной тенью. Радана лежала на жестких ящиках из-под снарядов, вытянувшись струной. Как внимательный домашний пес, привыкший улавливать малейшие сигналы человеческих тел, Жюльен мгновенно считал её физическое состояние. Овчарка выглядела пугающе потрепанной: израненное ухо то и дело нервно подергивалось, дыхание было тяжелым, а подпалины на груди покрывала серая окопная пыль. Ей было плохо, но она упрямо не позволяла себе расслабиться.
Анри деликатно присел на земляной пол, стараясь начать разговор как можно более непринужденно:
—Рада..Ты  выглядишь уставшей. Могу ли я принести тебе чистой воды из лазарета? Или свежую подстилку?
Овчарка резко приоткрыла янтарные глаза, и в темноте сарая хищно блеснул их холодный свет.
—Зачем тебе это? - сухо и подозрительно спросила она.
—Ну...я ведь теперь тоже член этого отряда, - мягко, но уверенно ответил пудель, силясь подступиться к её закрытой душе. - Я хочу приносить пользу стае. И тебе.
Поняв по её хмурому взгляду, что забота лишь раздражает вожака, Жюльен поднялся, собираясь уйти обратно в лазарет. Но у самого выхода он замер. Сердце пуделя совершило кульбит, и, слегка подавшись вперед, он опустил голову в знак глубокого примирения и понимания.
—Это не твоя вина, - тихо, но отчетливо выдохнул он в темноту. - Ты сделала в ту ночь всё, что было в твоих силах.
Радана вздрогнула, словно её ударили хлыстом. Её мускулистое тело мгновенно натянулось как стальная струна. Она резко, с пугающей скоростью повернула голову, и её крепкие белые клыки обнажились в быстром, предупреждающем рычании. До неё дошло. Этот кудрявый салонный шут посмел выведать её тайну.
—Что тебе ещё от меня нужно?! - зарычала она, и этот звук, низкий и вибрирующий, предназначался лишь для него одного. Овчарка люто ненавидела говорить на эту тему с кем бы то ни было. - Это не твое собачье дело! Мое прошлое - не твой удел, парижанин! Немедленно оставь меня и убирайся прочь!
Но Жюльен вопреки логике не отступил и не поджал хвост. Он сдержанно опустил взгляд, а затем снова прямо посмотрел на Раду. В его больших черных глазах отразилась такая глубокая, неподдельная и чистая печаль, какая иногда проскальзывала и на самом дне её собственного взгляда.
—Тебе вообще этого никогда не понять! - упрямо продолжала наступать Рада, пытаясь уколоть его побольнее, чтобы прогнать. - Ты всю жизнь жил в сытом достатке, ты никогда не знал, что такое истинное одиночество! И если бы по какой-то нелепой причине ты не приблудился сюда, то спал бы сейчас на шелковом диване!
—Я знаю. Я всё это прекрасно знаю, - тихо прервал её Анри, и его слова прозвучали так весомо, серьезно и полно искренней скорби, что овчарка осеклась. Пудель по-пластунски прижался к грязной земле, полностью демонстрируя ей свою беззащитность и уязвимость. - Мой любимый молодой хозяин, Валери де Монферран... он тоже погиб на этой войне всего три месяца назад. Я видел его гроб под французским флагом. Но я верю...нет, я точно знаю, Рада: он сейчас на светлых небесах. Он всегда безмолвно наблюдает за мной сверху. Наши люди всегда остаются с нами, даже когда земля навсегда скрывает их тела.
Рада замерла, словно превратившись в гранитное изваяние. Её оборонительное, яростное напряжение спало в один миг, уступив место совершенно иному чувству. Ошеломляющему, дикому удивлению. Она медленно наклонила голову набок, её чуткие уши слегка приподнялись, а взгляд стал проницательным, изучающим, словно она впервые по-настоящему увидела стоявшего перед ней пса. Овчарка бесшумно склонилась к нему, почти коснувшись носом его взъерошенной головы, и шумно втянула воздух. Радана пыталась поймать и уловить подлинный смысл его безумных слов не только в звуках общесобачьего языка, но и в самом запахе его абсолютной, святой уверенности.
—Ты... ты действительно во всё это веришь? - прозвучал её внутренний «голос» в его сознании. Он отразился в легком, тихом и беззащитном горловом взвизгивании, которое не имело ничего общего с её привычным суровым рыком командира. - Что наши люди... они там? На каких-то небесах? Жюльен, кожей чувствуя, что эта ледяная крепость наконец-то услышала его и впустила внутрь, приподнялся с земли и издал короткий, уверенный, почти радостный «гав».
—Да! Я верю в это всем своим сердцем! - пудель преданно посмотрел на неё. - Именно поэтому я и сбежал из своего безопасного парижского особняка. Мой хозяин погиб, а его жена, мадам Франсуаза, ушла сестрой милосердия в Красный Крест, прямо сюда, в этот ад под Верденом. Наша семья дома сходила с ума от горя, и тогда я понял, что обязан спасти её. Я бежал за её машиной через всю Францию, спал на голой земле, учился ловить мышей и попал под гаубичный обстрел на станции депо только ради одной цели - отыскать Франси и заставить её вернуться назад, к осиротевшим детям. Мой побег, возможно, звучит глупо и наивно для такой опытной военной собаки, как ты...Но я не мог поступить иначе. Я должен был прикрыть свою семью.
Эта ошеломляющая правда обрушилась на Радану как гром среди ясного неба. Вся её былая тактическая картина мира, где пудель числился «изнеженным комнатным ковриком», с треском развалилась. Овчарка смотрела на белого аристократа, и в её янтарных глазах медленно таял вековой лед.
Жюльен-Анри, чувствуя, как удушливое напряжение в сарае наконец сменяется хрупким доверием, осторожно огляделся по сторонам. Прямо за ящиками из-под снарядов, на колченогой самодельной полке, его чуткий взгляд уловил прямоугольный кусок плотного серого картона. Это была старая, пожелтевшая от времени человеческая фотография. Пудель удивленно наклонил голову с вересковыми косами, разглядывая снимок. С потрескавшейся глянцевой бумаги на него смотрел совсем молодой, широкоплечий парень в чистой дореволюционной гимнастерке с ефрейторскими погонами. Он сидел на поваленном карпатском бревне, весело и открыто улыбаясь в объектив, а на его коленях, забавно свесив лапы и вывалив язык, сидела совсем еще юная, угловатая Рада. На этом снимке она была трогательным, преданным подростком с огромными, чистыми ушами-локаторами и добрыми глазами. Они выглядели такими невероятно счастливыми, живыми и бесконечно далекими от кошмара. На самом низу карточки, прямо под сапогами Николая, наискось тянулась размашистая, сделанная фиолетовыми чернилами надпись. Для французского глаза Анри эти угловатые буквы дореволюционного русского алфавита со странными твердыми знаками на концах оставались полной загадкой. Он не мог прочесть казенное и одновременно такое теплое:
«Взводному вожатому Коле Кравчуку его боевой подруге Раданѣ на добрую память. Май 1915 г.».
Но пудель интуитивно, всем своим эмпатичным сердцем понял, сколько безумной любви и невыплаканных слез скрыто в этом клочке бумаги.
—Он здесь так обнимает тебя... - тихо, картаво проскулил Жюльен, переводя взгляд со снимка на замершую овчарку. - И ты...ты здесь совсем другая. Знаешь...тебе невероятно идет улыбаться.
Радана отстраненно, почти испуганно повела носом, пытаясь вернуть на морду свою привычную, казенную маску сурового генерал-майора. Но её зажатые мускулы расслабились сами собой. На секунду овчарка опустила голову, и в темноте сарая прозвучал её тихий, надломленный выдох.
—Я...я уже забыла, как это делается. На этой войне улыбаются только мертвецы. Но Коля... Коля всегда просил меня не хмурить брови.
После этого ошеломляющего откровения о судьбе хозяев между Жюльеном-Анри и Раданой протянулась тонкая, но удивительно прочная ментальная нить. Овчарка по-прежнему изо всех сил старалась казаться неприступной гранитной скалой, но отныне она безмолвно позволяла пуделю находиться в своей личной зоне. Рада больше не скалилась на его робкие приближения и внимала его тихому поскуливанию, которое прежде брезгливо и жестко отвергала. Жюльен же, кожей чувствуя, что её казенная броня дала глубокую трещину, решился на еще один важный шаг. Он интуитивно понимал: эта суровая собака должна выпустить наружу скопившийся яд вины, иначе он просто сожжет её изнутри. Однажды глухой ночью, когда они вдвоем залегли в передовом секрете, дожидаясь блеклого лотарингского рассвета, Жюльен бесшумно придвинулся к Раде. Очередной кровавый бой на фланге наконец затих, и лишь далекий, приглушенный стон артиллерийской канонады на горизонте напоминал о безумии, царившем вокруг. Пудель задумчиво поскуливал, собирая в кулак растерянные мысли, чтобы передать вожаку нечто сокровенное.
—Мои люди в Париже... - тихо начал он на общесобачьем, и его взгляд устремился к звездам. - Они всегда ходили в одно особенное, величественное место. В самый последний день недели. Каждое воскресенье. Там им становилось...легче. Светлее. Словно невидимый груз сбрасывали с плеч.
Анри на языке жестов и образов принялся описывать неторопливые движения герцогов, их просветленные лица и умиротворение, с которым они всегда возвращались домой из собора.
—Внутри того места всегда пахнет удивительным, сладковатым дымом... и очень старым, прохладным камнем. А еще люди там поют тихо-тихо, в один голос, и этот звук заставляет шерсть на загривке приятно трепетать.
Радана слушала его, высоко приподняв одно ухо, а её темные брови озадаченно нахмурились. Её янтарный взгляд был полон искреннего недоумения. Вся её короткая собачья жизнь прошла исключительно среди лая казенных команд, свиста осколков, предсмертных криков и удушливого запаха тротила. Мир генерал-майора Рады всегда оставался пугающе прост и тактически понятен: приказ, мгновенное выполнение, выживание любой ценой. Странные слова Жюльена звучали для неё как нереальная, безумная сказка из совершенно иного, недосягаемого измерения. Ей было непривычно, даже дико слушать подобные излияния посреди фронтовой грязи, но что-то в мягком голосе пуделя, в его абсолютной, святой уверенности вызывало на самом дне её души неподдельный, щемящий интерес. Она, Рада, была непреклонным вожаком и почти матерью для всех своих израненных фронтовых товарищей. Измученные русские солдаты и псы роты ежедневно делились с ней своим липким страхом, смертельной усталостью и редкими окопными радостями. Овчарка молча выслушивала их проблемы, до последнего вздоха поддерживая отряд своим мощным физическим присутствием и стальной волей. Но её саму, её собственные страшные тяготы, ночные кошмары и невысказанные боли на этой войне никто и никогда не выслушивал - за исключением, разве что, мудрого старого Бурана. Однако этот кудрявый французский аристократ говорил с ней на языке невероятной, чуждой фронту, но такой спасительной веры.
—Старинное и величественное место, которое люди уважительно именуют церковью Сен-Жермен-де-Пре, - тихо продолжил Жюльен-Анри, бережно вороша воспоминания об их еженедельных семейных походах на левый берег Сены. - Она была старая-старая, с невероятно высокими, уходящими в темноту потолками, под которыми всегда густо висел тяжелый, сладковатый запах воска и ладана. Сизый дым медленно поднимался высоко-высоко, точно безмолвные мысли людей. Каменные стены дышали вековой прохладой, но сквозь огромные стрельчатые окна, искусно сложенные из ярких цветных кусочков стекла, внутрь собора проливался волшебный разноцветный свет - густой красный, глубокий синий и искрящийся золотой. Эти живые блики мягко ложились на каменный пол, на полированные лавки, на лица моих людей, делая их такими...умиротворенными и спокойными. Внутри царила священная тишина. Лишь изредка её нарушал шорох тяжелых одежд, тихий скрип старых дубовых дверей да низкий, рокочущий звук органа, от которого земля под лапами начинала мелко вибрировать. И люди стояли там, покорно склонив головы. Некоторые беззвучно плакали, но потом выходили наружу с такими лицами, словно действительно находили долгожданное облегчение. Мой Валери...Он всегда возвращался оттуда собранным и умиротворенным, даже если утренние газетные сводки были совсем плохими. Хозяин ласково гладил меня по загривку и говорил, что в этих стенах его всегда слышат.
Жюльен замолчал, его карий взгляд оставался устремлен куда-то далеко в темноту лотаринской ночи, в безвозвратные воспоминания о прежней, сказочной мирной жизни. Анри словно перестал быть в глазах Рады просто неопытным боевым товарищем. Он стал для неё живым, осязаемым мостиком к затерянному миру, которого она никогда толком не знала - миру, где существовали святые места, способные исцелять израненные души и дарить людям надежду. На самом дне её памяти вдруг шевельнулись далекие, почти стертые войной из детства. Радана смутно вспомнила, как на родине, в доме её первого хозяина-молдаванина Виорела Мунтяну, на выбеленной стене всегда висел потемневший деревянный распятый крест, а на полках благовели строгие иконы. И у Коли...у её любимого Николая Кравчука под грубым сукном солдатской шинели на шее тоже всегда висел маленький, потертый серебряный крестик. Прапорщик никогда не снимал его, бережно целуя перед каждым выходом на нейтральную полосу. Овчарка медленно опустила голову, и её мокрый кожаный нос на секунду коснулся кудрявого плеча Анри - жест, который в её суровом мире стоил дороже любых человеческих орденов. Они молились одному небу.
С того памятного ночного разговора в их отношениях наметился удивительный сдвиг. Лёд окончательно растаял, уступив место глубокой, преданной дружбе, которая крепла с каждым рассветом. Однако на пути Жюльена в отряде по-прежнему стояла одна досадная преграда - глухой языковой барьер.Наш аристократ безупречно владел изысканным общесобачьим, который люди слышали лишь как обыкновенный громкий лай, а из человеческих языков знал только родной французский да пару десятков чопорных английских фраз. Рокочущая, быстрая русская речь солдат Экспедиционного корпуса оставалась для него набором непонятных звуков. Из-за этого Жюльен постоянно попадал в неловкие ситуации. Когда прапорщик подзывал его к походной кухне, ласково протягивая сухарь, или фельдшер громко приказывал псу стоять смирно во время осмотра лап, пудель лишь растерянно хлопал длинными ресницами и топтался на месте, совершенно не понимая, чего от него хотят иностранцы. И именно тогда Радана - суровый, гордый вожак, которая всегда держалась исключительно рядом с командирами роты, - без лишних слов пришла ему на помощь. Овчарка добровольно взяла на себя роль его личного переводчика. Стоило человеку обратиться к пуделю, как Радана делала шаг вперед, мягко, но весомо шевелила чуткими ушами и негромко переводила человеческие слова на понятный Жюльену язык:
—Двуногий говорит, чтобы ты сел у левого колеса и не высовывался, сейчас начнется раздача пайка, - глухо роняла она, едва заметно ведя носом.
Или:
—Лекарь велит тебе поднять правую лапу, он хочет проверить, как затянулся ожог от осколка. Не дергайся, это для твоего же блага.
Жюльен послушно выполнял каждую команду, преданно заглядывая Раде в глаза, а его кудрявый хвост начинал благодарно ходить ходуном.Солдаты роты сначала с нескрываемым удивлением, а затем с добрыми улыбками наблюдали за этой картиной. Суровые пехотинцы, курившие махорку на бруствере, то и дело толкали друг друга локтями в бок:
—Глянь-ка, Митрич! Наша Радка-то подле француза за толмача служит! Ишь, как ему выговаривает, а тот уши развесил, понимает всё!
—Да уж, чудеса...Наша глава сроду ни с кем, окромя Коли, так не возилась. Видать, пришелся ей по сердцу этот кудрявый парижанин.
Жюльен-Анри ловил себя на мысли, что с ним происходит нечто совершенно немыслимое, пугающее и прекрасное одновременно. В его прежней светской жизни в Париже всё было просто: породистые псы обменивались галантными поклонами, играли на чистых лужайках и расходились. Но то, что он испытывал сейчас, заставляло его кудрявое сердце замирать при каждом бесшумном появлении овчарки. Это была его первая, настоящая..Влюбленность.
Сама Радана тоже с растущим внутренним раздражением замечала, что её выжженная войной душа начинает давать сбои. Её казенный, казавшийся монолитным панцирь стремительно шел трещинами. Этот невозможный француз со своими вечными нежностями, вежливыми поклонами и абсолютной, непрошибаемой добротой упрямо ломал весь её строгий воинский распорядок. Она ловила себя на том, что вместо проверки постов подолгу смотрит, как Анри пытается вылизать из кудрей лотарингскую грязь. И это её пугало. Вечером, когда Радана ушла на совещание в штабной отсек к людям, на их привычной точке сбора за поленницей разгорелся тихий, оживленный спор.
—Видели? - шепнул поджарый Смерч, слегка, заговорщицки вильнув хвостом. - Наш генерал-майор наконец-то окончательно приняла Анри. Да еще как-то...странно.
—Да уж, - ответила суровая Сталь, басовито фыркнув.  - Признаться, я была уверена, что она ему хребет в трех местах перекусит, когда этот пудель только начал к ней приставать со своими «разговорами» и душевными излияниями.
—А по-моему, он невероятно смелый, этот Жюльен-Анри, - пробурчал величественный волкодав Витязь, задумчиво почесав задней лапой за ухом. - Столько раз командирша его грубо отталкивала, а он всё равно упрямо лез вперед, будто не замечая угрозы.
—Может, в этом самом упорстве и всё дело, - глубоко, весомо пролаял старый, мудрый Буран, чье слово в отряде всегда оставалось последним. - Не каждый боевой пес выдержит её ледяной характер. Большинство бы просто поджали хвосты и отступили. А этот - смог. И в этом заключается его подлинная  смелость. Настоящая храбрость, друзья мои, - это не только безжалостно драться в окопах. Это способность не бояться быть искренним, добрым и уязвимым, даже когда тебя раз за разом ожесточенно отвергают. И француз не просто не побоялся её зубов. Он умудрился открыть нашему вожаку глаза на что-то совершенно...новое. На то, что на этой проклятой войне еще осталось место для тепла.
Однажды душным вечером Жюльен-Анри засиделся в уединенном сарае командира допоздна. Они лежали на земляном полу совсем рядом, прячась от липкой летней жары, и в этой интимной полутьме Радана впервые по-настоящему вгляделась в его взъерошенную голову. Внезапно, сквозь густые пласты отросшей, свалявшейся пепельной шерсти, прямо там, где скрывались его длинные висячие уши, овчарка заметила странный, холодный блеск. Она деликатно потянула носом, наклонила голову и с изумлением обнаружила...настоящие драгоценные серьги с глубокими синими сапфирами, искусно закрепленные на хрящах.
—Что это у тебя там прячется? - негромко, с искренним недоумением спросила она, чуть коснувшись находки кончиком носа.
Жюльен смущенно повел ухом, отчего камни поймали тусклый блик луны.
—О...это фамильные фамильные сапфиры де Монферран. Личный подарок герцогини Викторайн на мое двухлетие. Ювелир делал их под заказ, крепил на специальный мягкий зажим, чтобы уши не болели. В моем прежнем мире все знатные псы носили фамильные знаки отличия...
Радана лишь тихо фыркнула, но в этом звуке больше не было прежней едкости. Она долго и молча наблюдала, как пудель то и дело судорожно, до хрипа чешет лапой шею и бока. Его некогда безупречная белоснежная шерсть без должного ухода отросла, превратившись в тяжелый, душный войлок. Овчарке, которая сама уже незаметно для себя научилась искренне беспокоиться об этом странном пришельце, стало  его по-настоящему жаль.
—Ты так всю шкуру себе до крови раздерешь, - проворчала она, мягко перехватив его лапу своими зубами, чтобы он перестал чесаться. - Извелся совсем.
—На фронте сейчас невыносимо, просто удушающе жарко, Рада, - тяжело вздохнул Анри, укладывая морду на лапы. - Дома меня стригли каждые три недели, а сейчас...Без шелковых лент действительно тяжело. Раньше слуги на кухне заплетали мне кудри на ушах в аккуратные косы и хвостики, чтобы шерсть не лезла в миску.
Разговор в темноте сарая тек плавно и тепло. Жюльен, чувствуя её непривычную мягкость, принялся увлеченно рассказывать командиру о том, какими причудливыми и сложными были человеческие капризы в его прошлой жизни. Он с легкой иронией вспоминал, как столичные мастера стригли его по самым разным фасонам, тщательно пушили кудлатую шерсть на хвосте.
—А однажды, прошлым летом, Дамиен приказал выбрить меня почти наголо под классического «льва». тихо скулил Анри, делясь воспоминаниями. - О, это было ужасно, мне совершенно не понравилось, я чувствовал себя таким голым и беззащитным перед другими собаками в Булонском лесу! Но у людей свои причуды. На выбритых боках и крупе породистых пуделей мастера с помощью специальных трафаретов и острых, как бритва, ножниц выстригали рельефные монограммы владельцев, фамильные дворянские гербы Монферранов, короны или королевские узоры... Например, геральдическую лилию Fleur-de-lis.
Радана слушала его затаив дыхание, и её уши то и дело удивленно приподнимались. Лилии, выстриженные бритвой на шкуре, сапфиры в ушах, шелковые ленты...Это была поразительная, невероятная изнанка человеческого мира, о существовании которой военная овчарка даже не догадывалась.
—Да уж...Ну и порядки у этих ваших герцогов, - командир ласково покачала головой, и в её янтарном взгляде впервые промелькнула теплая, искренняя улыбка. - Выстригать гербы на крупе...Чистое безумие. Но с твоей нынешней шевелюрой точно надо что-то делать, француз. Ты в этих Лотарингских окопах скоро просто задохнешься от зноя. Завтра же разберусь.
Жюльен преданно прижался к её жесткому плечу, чувствуя, как его сердце наполняется чистой, ликующей радостью. Радана беспокоилась о нем. Настоящая, грозная альфа их отряда сидела рядом и думала о том, как спасти его лапы и шкуру от июньского зноя.
И она же, всматриваясь в его пепельный силуэт, на секунду невольно представила этого пса там, на залитом светом подиуме парижской выставки, о которой он рассказывал. Она сделала глубокий вдох и тихо, словно переступая через невидимую внутреннюю границу, призналась:
—А ведь ты...ты самый красивый пес из всех, кого я только видала за свои четыре года жизни, Анри.
Овчарка сразу же хмуро отвернулась, словно испугавшись собственной внезапной слабости.
Жюльен-Анри за свою жизнь слышал комплименты, из которых можно было бы составить целую толстую книгу. От восторженных светских восклицаний Валери, когда пудель появлялся в гостиной в новом нарядном поводке, до уважительных, завистливых кивков других чистокровных чемпионов на выставках в Пасси. Он привык всегда находиться в самом центре всеобщего внимания, привык к постоянному, легкому восхищению своей идеальной эстетикой. Но сейчас, услышанные из уст Раданы - лидера их выгоревшего отряда, суровой, нелюдимой и доселе абсолютно неприступной собаки, - эти слова прозвучали совершенно иначе. В них не было ни капли пустой салонной лести, столь распространенной среди его прежнего круга общения. Это было тяжеловесное, выстраданное окопное признание, которое вырвалось наружу вопреки всей её жесткой природе вожака. Оно, словно искра, пронзило пуделя насквозь, достигнув самого сердца. Ведь начав сражаться на этой войне, Анри и сам давно перестал быть зацикленным на глянцевом внешнем виде, научившись ценить куда более глубокие вещи. Жюльен почувствовал, как к груди приливает густая волна смущенного тепла, а сердце начинает стучать быстрее, отдавая в ребра. Он, привыкший к изящному этикету и кокетливым взглядам надушенных пуделиц французской буржуазии, вдруг ощутил себя невероятно неловко и уязвимо. Но это было удивительно приятное, спасительное чувство.
—Мне... мне тоже очень нравится твоя внешность, Рада, - тихо ответил он, придвигаясь к ней на сантиметр ближе. - Ты... ты как грозовая туча перед бурей.
В её резких чепрачных чертах, в её мощном, литом телосложении, в глубоких и мудрых янтарных глазах было нечто, что полностью выходило за рамки той рафинированной «красоты», которую оценивали строгие судьи на Парижских выставках. То была первобытная, завораживающая красота силы, абсолютной выносливости и несгибаемой боевой воли. Красота истинного воина, который в одиночку прошел через весь земной ад и остался стоять на лапах. Радана, которая до этой ночи ни разу в жизни не позволила себе показать отряду и доли секундной слабины, лишь слегка дрогнула. Её обычно зажатые, готовые к прыжку мускулы чуть расслабились, а на суровой морде промелькнуло нечто совершенно непривычное  - растерянность, странно смешанная с глубоким, нескрываемым удовлетворением. Она поспешно отвела взгляд в земляной пол сарая, совершенно не зная, как подобает отвечать на такие искренние слова в свой адрес.