Под одним небом Вердена.

Раннее лотарингское утро пробивалось сквозь щели гнилых досок сарая тонкими полосами серого тумана. Радана открыла глаза и мгновенно замерла, уловив непривычную, чуждую её казенному убежищу тяжесть у правого бока. Прямо рядом с ней, бесцеремонно нарушив все незыблемые границы сурового воинского устава, спал Жюльен-Анри. Белоснежный пудель упрямо свернулся пушистым клубком, глубоко уткнувшись кожаным носом в её жесткую чепрачную шерсть. Он спал так безмятежно и доверчиво, словно они находились не в шаге от верденской передовой, а на дорогом бархатном пуфике. Овчарка тихо фыркнула, но не отодвинулась. Всю её жизнь миром правила абсолютная, математическая точность. А этот хаос не вписывался ни в одну тактическую схему. Когда Жюльен сладко потянулся и открыл свои темные глаза, Радана решила расставить все точки над «и». Она подняла голову, и её взгляд снова стал требовательным и строгим:
—Нам нужно прояснить обстановку, - глухо прорычала  она на общесобачьем. - Твои ночные речи, эти взгляды, забота...К какому именно исходу ведут все эти маневры? Какова твоя цель в моем отряде?
Жюльен растерялся. Его утонченный французский менталитет, воспитанный на изящных салонных ухаживаниях, совершенно не признавал грубых и прямых дефиниций. В Париже в целом не было принято громко заявлять: «Мы начали отношения» или требовать отчета о чувствах. Любовь там была легким флиртом, шлейфом духов и полунамеками.
—Я...я не думаю об исходе, Рада, - пудель смущенно отвел взгляд, его уши порозовели под шерстью. - Я просто нахожусь там, где велит мне быть мое сердце. Рядом с тобой. И если ты ведешь этот отряд вперед, то я хочу быть тем, кто прикроет твое плечо.Радана озадаченно нахмурилась, пытаясь перевести его витиеватые метафоры на простой армейский язык:
—То есть...ты метишь в мои партнеры? - хмуро, со сдавленным смущением выдавила она слово, которое в собачьем обществе означало высшую степень кровной верности и союза.
От этого чувствительный Жюльен буквально взлетел на седьмое небо от ликующего счастья. Его хвост преданно и часто застучал по земляному полу, а из пасти вырвался тихий, восхищенный выдох:
—О, да...Oui, ma chérie...Именно этого я и хочу больше всего на свете.
Овчарка лишь ошарашенно моргнула, услышав это певучее французское признание, и ласково, обреченно ворчала:
—Ну и чудо же ты мое кудрявое...Ладно, подъем. Скоро общий сбор.
Однако едва Жюльен-Анри успел всем своим существом ощутить ликующую радость от её ответного признания, как суровая реальность фронта мгновенно вернула его на землю. Из-за скопившейся под тяжелым войлоком копоти его воспаленную кожу внезапно свело дикой, нестерпимой судорогой. Пса забила крупная дрожь, запущенный дерматит вспыхнул с новой силой, и Анри, хрипя от боли, принялся отчаянно чесать лапой израненную шею.
Радана среагировала незамедлительно. Одним коротким, непреклонным движением она силой уложила пуделя обратно на соломенную подстилку.
—Лежи смирно и не смей шевелиться! Это приказ! - глухо, но властно рыкнула она на общесобачьем и стремительной тенью бросилась прочь из сарая.
Овчарка на полной скорости ворвалась в госпитальную палатку. Рада подошла к спящей в углу лабрадорше и коротко толкнула её носом в плечо, заставив Неву мгновенно открыть глаза.
—Нева, подъем. Буди своего человека, - лаконично скомандовала генерал-майор, тяжело дыша. - Француз совсем плох, задыхается от жары, кожа под кудрями горит огнем. Нужно немедленно его постричь, срочно в.
Санитарка удивленно моргнула, поднимаясь на лапы. По пути к выходу Нева ласково повела ушами и тихо, с легкой улыбкой шепнула:
—Надо же...А я-то ночью искренне гадала, в каком таком секретном месте у нас лагерь караулит Анри...
От этих слов Радана буквально сгорала со стыда, чувствуя, как уши предательски горят под сукном упряжи. Она лишь яростно, предупреждающе фыркнула в ответ, упрямо ускоряя шаг, чтобы скрыть свое растерянное смущение. Нева звучным, настойчивым лаем вызвала дежурного военного медика. Заспанный человек в расстегнутой серой шинели, прижимая к боку медицинский чемоданчик, послушно пошел вслед за собаками в полуразрушенный деревянный сарай. Лабрадорша вошла первой и деликатно указала лапой на лежащего в соломе страдальца. Фельдшер, мгновенно оценив масштаб бедствия, опустился на колени. Он открыл тяжелую крышку ящика, покопался в инструментах и достал крупные, остро заточенные стальные хирургические ножницы.
Жюльен, несмотря на изнуряющий зуд и слабость, до последнего вздоха оставался истинным парижским аристократом. Увидев в руках двуногого холодное железо, пудель испуганно заскулил на общесобачьем, отчаянно глядя на овчарку:
—Рада...Прошу тебя, передай ему...пусть он делает всё аккуратно! Пусть пострижет меня красиво, я умоляю!
Радана стояла вплотную рядом, бдительно контролируя каждое мимолетное движение человеческих рук. Она негромко ворчала пуделю на ухо, переводя интонации лекаря и заставляя Анри замереть:
—Успокойся, фифа. Человек не сделает тебе больно. Терпи молча, раз решил стать солдатом.
Хирургические ножницы мерно защелкали в полумраке, и на земляной пол тяжелыми грязными хлопьями стала осыпаться былая гордость Ла Клермона - свалявшаяся белоснежная шерсть. По мере того как лекарь продвигался к шее и бокам, обнажалась страшная изнанка его побега: кожа пуделя была покрыта красными воспаленными пятнами дерматита, расчесами и гноящимися царапинами от верденских осколков. Нева отчетливо видела, каким тяжелым, сострадательным и потеплевшим взглядом командир смотрела на эти раны своего пушистого новобранца. Окончив стрижку, медик густо намазал воспаленные места вяжущей, резко пахнущей цинковой мазью из круглой баночки. Для суровых полевых условий Лотарингского фронта работа вышла вполне сносной - разумеется, это был далеко не роскошный столичный салон красоты, но дышать Анри мгновенно стало легче. Лекарь, ласково потрепав измененного пса по загривку, напоследок проявил неожиданную человеческую чуткость. Заметив, как пудель косится на оставшиеся длинными густые локоны на голове, мужчина аккуратно разделил их на две равные части. Умелыми пальцами он заплел пуделю две толстые, аккуратные косы по обе стороны от его утонченной морды. И так как никаких шелковых лент де Монферранов в этом окопном аду, конечно же, не было, солдат сорвал росшие у порога сарая веточки лилового дикого вереска и крепко перевязал ими белоснежные косы. Врач ушел, унося состриженный войлок. Анри остался лежать в соломе, пахнущий госпитальной мазью и горьким полевым вереском, но его карие глаза светились безграничной благодарностью.
Весь тот день после утреннего, спасительного излечения и стрижки Жюльен-Анри провел в странном, лихорадочном смятении. Цинковая мазь приятно холодила кожу, но мысли пуделя были заняты совершенно другим.
Когда над Верденским лесом начали сгущаться плотные сумерки, Анри растерянно ходил по лагерю, абсолютно не понимая, куда ему теперь идти и где спать. С одной стороны, его законная госпитальная подстилка по-прежнему ждала его в палатке у доброй Невы. С другой - всё его существо отчаянно, до щемящей дрожи в лапах рвалось в тот уединенный деревянный сарай на окраине. Он мешкался у поленницы, топтался на месте и тоскливо перебирал в голове робкие мысли:
«Но мы ведь теперь...вместе? Вчера ночью она касалась меня лбом, она признала мою честность. Значит, мне можно прийти? Или это все же будет нарушением её сурового устава?»
Просить о таком вожака напрямую пуделю было попросту страшно. Измученные русские солдаты роты, чистившие винтовки у костра, совершенно не понимали, чего бедняга мечется по лагерю из угла в угол, как в первый раз вздрагивая от каждого шороха.
Жюльен как раз замер у блиндажа, когда из темноты показалась Радана. Она негромко обсуждала какие-то новые маршруты патрулирования и нехватку сухарей с дремавшим у капонира огромным Гранитом. Овчарка резко прервала фразу на полуслове, заметив растерянную фигуру пуделя. Она медленно подошла к нему, обдав знакомым запахом пороха и махорки.
—Ты чего тут крутишься? - негромко, своим привычным низким голосом спросила она. - С ног же валишься, глаза вон совсем сонные. Тебе нужно как следует отдохнуть после утренней лечебной муки.
Жюльен робко прижал косы к голове, не зная, что ответить. И тогда Радана, едва заметно поведя бархатным носом, сделала то, от чего у пуделя перехватило дыхание. Она выразительно, властно кивнула головой в сторону своего уединенного ночлега на окраине плаца. Этот простой жест покровительства и безмолвного приглашения буквально вознес Анри на седьмое небо от нахлынувшего счастья. Переселился. Он послушно и гордо прошествовал мимо удивленно приоткрывшего пасть Гранита прямо под гнилые доски командирского сарая. Пудель бесцеремонно забрался на жесткие ящики из-под снарядов, свернулся белоснежным клубком прямо на её казенном жилете и мгновенно уснул самым сладким, безмятежным сном, какой только знал за все месяцы войны. Он видел уже третий, красочный сон о залитых солнцем аллеях Тюильри, когда посреди глубокой ночи тонкий, едва различимый скрип дверной петли возвестил о её возвращении. Радана вернулась с затянувшегося совещания в штабе людей. Несмотря на её безупречную, призрачную бесшумность, Жюльен, чей слух теперь был настроен исключительно на её шаги, мгновенно проснулся.
Овчарка замерла на пороге сарая, удивленно приподняв уши. В темноте она отчетливо разглядела белый силуэт пуделя, который преданно ждал её, приподняв голову с вересковыми косами.
—Не спишь? - негромко проворчала она, проходя внутрь и закрывая за собой хлипкую дверь. - Я думала, ты уже лицезришь свои сладкие сновидения.
Жюльен тихонько вильнул хвостом, освобождая для неё место на ящиках. Радана тяжело вздохнула, сняла зубами свою походную упряжь и легла рядом, вплотную прижавшись своим жестким боком к его обновленной, пахнущей цинковой мазью шкуре. От её шерсти пахло ночной прохладой, махоркой и сыростью штабного блиндажа, но для Анри этот запах теперь был самым родным на свете.Она долго лежала молча, вслушиваясь в далекий гул канонады, а затем медленно повернула голову к его шее. Там, где фельдшер состриг кудри, кожа пуделя была покрыта багровыми пятнами воспаления. Радана наклонилась и принялась осторожно, бережно вылизывать его пострадавшие бока, слизывая излишки горькой мази и успокаивая зуд. Её длинный теплый язык двигался на удивление нежно, совсем не так, как подобает суровому генерал-майору. Жюльен замер, боясь даже вздохнуть от нахлынувшего счастья. Внутри него всё пело. Он тихонько пискнул:
—Рада...Ты...ты действительно делаешь это для меня?
Овчарка на секунду осеклась, уши её дернулись в темноте, и она поспешно вернула на морду свою привычную строгую маску:
—Не выдумывай лишнего, - глухо буркнула она, продолжая свое занятие. - Я просто помогаю Неве, у нашей санитарки лапы доходят не до всего. А моя прямая обязанность как командира - возвращать боеспособность отряду. Мне в строю нужен здоровый, быстрый связной, а не зачесавшийся до полусмерти доходяга. Так что лежи и принимай помощь по уставу.
Жюльен тихонько зажмурил глаза, уткнувшись носом в её чепрачную мантию на плече. Он прекрасно слышал, как часто и взволнованно бьется её сердце. Пусть она маскировала свою нежность под сухие военные инструкции - пудель чувствовал подлинную правду. На самом деле Радане было до щемящей боли в груди приятно, что в её пустой, закованной в казенный панцирь жизни впервые за долгие месяцы появилось существо, о котором можно вот так, по-матерински заботиться. Ей, привыкшей хоронить товарищей и отдавать приказы на смерть, теперь наконец-то было к кому возвращаться после изнурительных докладов в штабе людей.
В общесобачьем языке, как и в любом интернациональном наречии, культурный бэкграунд хозяев неизбежно накладывал свой неизгладимый отпечаток на произношение. Псы перенимали от окружающих их людей не только названия предметов, но и саму манеру артикуляции, внутреннюю ритмику и специфические фонетические привычки нации. Для Раданы, с детства привыкшей к резкому, твердому произношению русских фронтовых собак или гортанному, раскатистому лаю немецких овчарок из, речь Жюльена-Анри с первой секунды звучала как музыка из совершенно иной, недосягаемой вселенной. Жюльен разговаривал на общесобачьем с выраженным, утонченным парижским акцентом. В его исполнении все согласные звуки становились мягкими, ласковыми и тягучими, а гласные - округлыми и напевными, словно он не отдавал рапорты, а цитировал стихи. Но самой очаровательной деталью, от которой у суровой альфы внутри каждый раз всё замирало и переворачивалось, было то, что пудель невероятно мило картавил. Из-за этого, когда Анри с самым серьезным и сосредоточенным видом пытался рассуждать о тактике патрулирования, уставных обязанностях или дисциплине, со стороны это выглядело донельзя комично.
Сейчас, лежа у её бока, он приподнял голову с вересковыми косами и, старательно копируя строгий тон Рекса, принялся шепотом докладывать свои соображения о завтрашнем выходе:
—Послушай, Хадани...Я тщательно изучил напхавление сехого сектора. Если немецкие патхули выдвинутся со стохоны фохта, нам нужно пехекхыть левую тханшею. Моя задача как связного - охганизовать быстхый отход фхранцузских санитахов. Я побегу зигзагами, как учил Смехч, чтобы отвлечь вхага. Хекс сказал, что мы - единый механихм, и я не подведу твой отхяд, обещаю.
Анри искренне не понимал, почему ветераны отряда при его речах прячут ухмылки в усах, ведь на его родине абсолютно все псы разговаривали именно так.
Но тяжелее всего Радане давалось её собственное имя. Суровое, жесткое и сугубо военное «Радана» из уст этого кудрявого аристократа неизменно превращалось в мягкое, певучее и бесконечно нежное «Хадани». Овчарка на секунду замерла, и её янтарные глаза тепло блеснули в полумраке. Услышав это картавое, беспредельно отважное и одновременно уязвимое «Хадани», она почувствовала, как остатки её уставной строгости окончательно капитулируют. Радана обреченно вздохнула, уткнулась носом в его пахнущую травами макушку и тихо, едва слышно проворчала:
—Из тебя выйдет отличный тактик...Спи уже, спи.
Под мерные, далекие удары верденских гаубиц они наконец-то уснули вместе, лапа к лапе.
С того самого утра лагерь Русского Легиона окончательно лишился привычного покоя, став невольным свидетелем самого громкого, бесстыдного и удивительного проявления собачьей привязаности во всей прифронтовой истории Вердена.
Жюльен-Анри, ведомый своей открытой европейской тактильностью и полным отсутствием окопных предрассудков, совершенно перестал стесняться окружающих. Первая сочная ситуация произошла уже на следующий день.
Во время общего совета у поленницы псы отряда расположились полукругом, хмуро выслушивая новые распоряжения Раданы о ночных секретах. Пока Рада с самым серьезным видом вещала о расстановке сил на левом фланге, Анри упрямо пошел напролом сквозь ряды ветеранов. Никого не боясь, он бесцеремонно «пригнездился» прямо у передних лап своего грозного генерал-майора, с глубоким вздохом укладывая подстриженную голову на её казенную экипировку.Радане в этот момент было невыносимо, до смерти стыдно перед подчиненными. Ей, привыкшей держать отряд в железном кулаке, стоило колоссальных усилий не зарычать во весь голос. Она лишь тихонько, сквозь зубы, процедила ему в макушку:
—Имей совесть... Кончай свои парижские нежности при свидетелях. Жилет мне помял.
Но Жюльен в ответ лишь сладко зажмурился и поплотнее прижался к её теплому боку. Радана обреченно вздохнула и...едва заметно расслабила лапу, позволяя ему греться. Она медленно училась при всех не стесняться своей проснувшейся уязвимости. Весь отряд безмолвно, с глубоким почтением и легкой улыбкой принял этот новый статус Анри  - как законного возлюбленного и верного спутника их альфы.
По законам дикой природы и незыблемой иерархии стаи вожак всегда ел первым. Этот первобытный кодекс в кинологическом отряде соблюдался свято, накладываясь на строгую фронтовую дрессировку. Члены отряда никогда не смели прикоснуться к еде, пока генерал-майор не сделала первый, законный укус из своей порции. Псы покорно сидели поодаль, признавая её абсолютное право силы. И именно этот священный закон окопного быта Жюльен-Анри умудрился бесцеремонно перевернуть вверх дном. Это произошло в обед, во время очередной раздачи пайков у походной кухни. Раненые солдаты, шумно переговариваясь, разливали по жестяным мискам наваристую армейскую кашу с тушёнкой. Едва прапорщик поставил перед овчаркой её посудину, пудель, ведомый своим открытым сердцем, без тени страха шагнул напролом. Под ошарашенными, застывшими взглядами ветеранов отряда он демонстративно пододвинул носом свою собственную миску к лапам Раданы, делясь едой. А затем, совершив немыслимую для военного пса дерзость, аккуратно выудил зубами самый крупный, сочный кусок мяса из её порции и...аккуратно положил обратно, подтолкнув поближе к её носу, себе забрав лишь сухие черствые сухари.
—Ешь, Хадани, - негромко, певуче прокартавил он, преданно заглядывая ей в глаза своими карыми омутами.  - Тебе нужнее для ночного патхуля.
В этот миг над лагерем Русского Легиона повисла звенящая, гробовая тишина. Штурмовик Сталь замерла с приоткрытой пастью, а строгий Рекс подобрался, ожидая, что за такое вопиющее нарушение субординации командир сейчас просто поставит пуделя на место. Радана и сама на долю секунды окаменела. Её уши испуганно прижались к затылку, а янтарный взгляд судорожно метнулся к подчиненным.
—Эй, прекрати немедленно! - яростно, сквозь зубы зашептала она пуделю на ухо, сгорая от невыносимого стыда. - Ты что творишь? На нас же вся рота смотрит! Я боевой командир или где? У нас устав!
Но Жюльен лишь безмятежно вильнул хвостом с и принялся меланхолично размачивать лапой свой сухарь в лужице. И тогда Радана сделала то, от чего у старых псов окончательно перевернулось сознание. Вместо того чтобы проучить наглеца, она обреченно вздохнула, опустила голову и сделала первый укус из миски пуделя, демонстративно разделяя с ним пищу на глазах у всей стаи. Это безмолвное, публичное попрание вековых инстинктов стоило дороже любых человеческих клятв.
Несмотря на то что за месяцы изнурительной муштры Жюльен-Анри разительно изменился, вырос и научился бесшумно стелиться по земле, в нем всё еще глубоко сидел прежний беззаботный щенок. Дома с ним постоянно играли, его жизнь состояла из веселого бега по мягкой траве, и порой, в редкие благословенные минуты прифронтового затишья, пудель был просто не в силах контролировать свои старые домашние привычки.
Это случилось на исходе знойного июня, когда канонада на флангах ненадолго умолкла, уступив место ленивому жужжанию шмелей. Анри сидел у входа в блиндаж, бдительно вглядываясь в горизонт, как вдруг прямо перед его кожаным носом из воронки выпорхнула крупная, лимонно-желтая бабочка. В ту же секунду вся его напускная строгая армейская дисциплина Рекса и Стали разлетелась в прах. Древний игровой инстинкт мгновенно взял верх. Забыв о окружающем его ужасе, пудель смешно, по-детски вскинул уши, умильно припал на передние лапы и с радостным тявканьем принялся увлеченно прыгать вокруг крылатого чуда. Он неуклюже скакал боком, пытался поймать бабочку лапами и кружился на месте, размахивая своими новыми косами, точь-в-точь как когда-то на ухоженных газонах. Сидевшая на бруствере Радана замерла, ошарашенно наблюдая за этим внезапным салонным безумием посреди выжженной Лотарингии. Её уши озадаченно встали торчком. Любая другая военная овчарка на её месте сочла бы такое поведение на передовой верхом глупости и недопустимой халатности. Но Рада, глядя на то, как искренне и беззлобно радуется этот пес, почувствовала, как в её собственной груди разливается щемящее тепло. Он играл так чисто и самозабвенно, словно вокруг не существовало колючей проволоки, штыков и смерти. Жюльен умудрялся оставаться собой даже здесь, в эпицентре мировой катастрофы. Командир тихо, беззлобно фыркнула и негромко позвала его на
—Горе ты мое парижское...Кончай охоту на авиацию. Бабочка уже на нейтральную полосу улетела, а у нас полно дел.
Анри мгновенно замер, виновато опустил голову, но его глаза светились таким неподдельным задором, что Радана лишь покачала головой, пряча улыбку в усах.