Под одним небом Вердена.

Наступил знойный июнь. Удача подвернулась Жюльену совершенно неожиданно. В тот летний день их кинологическая группа располагалась в тесном, полуразрушенном бетонном блиндаже на окраине Лотарингии, ставшем для них временным убежищем от палящего солнца и осколков. Генерал-майор Радана, как и всегда, ни на секунду не знала покоя: хмуро отдавала лаконичные распоряжения, проверяла бдительность часовых на позициях и жестко следила за армейским порядком. Внезапно из сырой глубины штабного отсека блиндажа раздался зычный, раскатистый голос человеческого командира роты. Офицер вызвал овчарку к себе, чтобы сверить карты патрулей:
—Радана! Ко мне! - эхом разнеслось из темноты. Овчарка мгновенно замерла на полуслове, её чуткие уши слегка дрогнули, ловя направление звука. Она бросила короткий, проницательный взгляд на Бурана, Грома и Зарю, стоявших поблизости, словно давая им некое молчаливое, строгое указание на время своего отсутствия, а затем без единого лишнего движения стремительно исчезла в темном проходе.
Это был его единственный, долгожданный шанс. Анри терпеливо выждал несколько томительных мгновений, чтобы убедиться, что Радана точно ушла в дальний конец бункера и не вернется в ближайшие минуты. Затем, борясь с легкой, предательской долей нерешительности, но ведомый твердой целью, он осторожно приблизился к ветеранам. Эти псы были старыми боевыми товарищами Раданы, её негласной теневой свитой, и уж точно знали бурное прошлое своего лидера лучше, чем кто-либо другой на этом фронте.
Мудрый Буран, массивный и потрёпанный осколками, лишь лениво приподнял седую голову из пыли. Нервная, но безгранично преданная Заря внимательно, с легким прищуром посмотрела на подошедшего пуделя. Жюльен деликатно присел рядом с ними у стены, изо всех сил стараясь выглядеть как можно более непринужденно. Он прекрасно понимал, что задавать прямой, грубый вопрос в лоб - верх невоспитанности, и изначально планировал выразить свою мысль максимально развернуто, грамотно и в рамках версальского этикета. Но от волнения благородные манеры подвели его, и Анри резко выпалил первое, что сорвалось с языка:
—Ох, прошу прощения...Я так и не могу взять в толк. Что... что не так с этой мадмуазель?
—Ты, француз, лучше пока что лишний раз вообще не попадайся ей на глаза, - глухо заворчал огромный сенбернар Гром, тяжело пошевелившись на своей подстилке из сухой соломы. - И не смей обижаться на нашу командиршу. Она просто ко всем малознакомым чужакам поначалу вот так, волком относится. Дело тут вовсе не в твоей персоне. Рада ведь далеко не всегда была такой ледяной статуей, с высоты моих прожитых лет она  - лишь несчастный, глубоко травмированный щенок. У неё с самого малого возраста не осталось рядом ни-ко-го из родных сородичей. Сиротка с пеленок росла под грохот снарядов.
От этих рубленых слов у Жюльена внутри аж всё похолодело. Сам он вырос в большой, благополучной пуделиной семье, окруженный беспрекословной любовью обожающих хозяев. А как вообще можно жить иначе? Существовать в этом мире без ласки матери и защиты проводника казалось ему немыслимым, мучительным solitude - вечным, удушающим одиночеством.
—Если вы знаете... и если вам не слишком сложно, - Анри робко переступил с лапы на лапу, чувствуя, как внутри него благородный стыд борется со жгучим любопытством,  - расскажите, пожалуйста, как это случилось? Каким было её...ну...её прошлое?
—Ладно, слушай, -  тихо начала Заря, и её звонкий голос заметно задрожал от нахлынувших воспоминаний. - Это был четырнадцатый год, самое начало той великой бойни. Родители Рады, Слава и Байкал, служили вожатыми в одном из передовых кинологических лагерей Русской армии. Отважные были псы, безгранично преданные присяге...И в том полевом лагере у них как раз подрастали несколько щенков. Среди этого выводка была и наша Радана.
Огромный сенбернар Гром тяжело, со свистом вздохнул, укладывая массивную голову на лапы.
—В ту проклятую ночь... - глухо подхватил великан, - большая часть пехотной роты, к которой приставили Славу и Байкала, ушла в глубокую ночную разведку. Это была секретная, стратегически важная операция далеко за линией фронта, требовавшая абсолютной, гробовой тишины. Основные силы покинули позиции, оставив в лагере лишь крошечное охранение из пары засыпающих часовых и, конечно, служебных собак на постах. Люди были уверены, что это быстрая вылазка. Лагерь располагался достаточно глубоко в прифронтовом тылу, чтобы считать его безопасным местом. Но австро-венгерские егеря оказались хитрее, чем думал наш штаб. Они провели молниеносный, дерзкий ночной рейд по тыловым позициям - не ради удержания территории, а чтобы навести панику, собрать сведения и поживиться припасами.
Буран, до этого момента лежавший неподвижно с закрытыми глазами, глухо и зловеще зарычал. Затем его надтреснутый голос стал удивительно мягким, наполненным вековой, горькой памятью старого солдата.—Австро-венгры бесшумно сняли часовых и наткнулись на спящий лагерь, - Буран перехватил повествование, приоткрыв один всепонимающий глаз. - И первыми, кого они встретили в темноте, были собаки. Слава и Байкал, разумеется, не отступили ни на шаг. Они с яростным лаем встали на защиту своих беспомощных щенков, на защиту казенного имущества, как и полагалось по их собачьему долгу. Но это был заведомо неравный, страшный бой. Вражеские солдаты были многочисленны, вооружены штыками и безжалостны. Родители Раданы...они пали, сражаясь до самого последнего вздоха. Они осознанно принимали на себя удары прикладов и штыков, просто пытаясь выиграть для своих детей хотя бы несколько драгоценных минут, дать им призрачный шанс на спасение.
Тонкая морда Зари напряглась от сдерживаемой боли, уши виновато прижались к затылку, но овчарка упрямо продолжала:
—Рада..по размеру уродилась самой маленькой, невзрачной и незаметной в выводке. Когда в лагере поднялся ад, загремели выстрелы и крики, она, обезумев от первобытного страха, инстинктивно забилась глубоко под хитросплетение могучих, старых корней огромной вековой сосны, росшей на самом краю поляны. Эти узкие подземные лазы были густо покрыты сухим мхом, опавшей хвоей и сырой землей. Рада была настолько крошечной, что сумела протиснуться в такую глубокую щель, куда бы ни один взрослый пес или человек никогда бы не залез. Густой, резкий запах сосновой смолы и перегноя надежно спрятал её собственный щенячий запах от вражеских ищеек. И она замерла там, сжавшись в ледяной комок. Австро-венгры долго рыскали с фонарями по лагерю, но под корнями сосны её так и не заметили.
—А остальных щенков не просто угнали в тыл, - Буран вновь подал голос, и его мудрый взгляд устремился куда-то вдаль, сквозь бетонные стены блиндажа. - Их преподнесли в качестве особого трофея высокопоставленному немецкому военачальнику - генерал-фельдмаршалу Людвигу фон Фалькенхайну. Этот прусский офицер был широко известен своей одержимостью идеей создать собственную, элитную имперскую кинологическую программу. Наши породистые щенки  стали для него бесценной находкой, будущим ядром его личных штурмовых отрядов. Весь выводок немедленно распределили по закрытым питомникам и отправили на жестокую дрессировку, обучать смертоносным боевым навыкам...
Огромный Гром тяжело переступил лапами, продолжая прерванную нить рассказа:
—Маленькая Радана так и просидела там, под сосновыми корнями, до самого рассвета. Замёрзшая, голодная, полностью парализованная диким, первобытным ужасом. Когда наша разведгруппа под утро наконец вернулась на базу, бойцы нашли лишь растерзанные тела Славы и Байкала да сожженный лагерь. Австро-венгерские егеря к тому моменту уже успели бесследно уйти в туман. И вот, когда на помощь прибыл наш отряд зачистки, чтобы обследовать пепелище и забрать тела погибших, одному совсем молодому солдату было поручено проверить дальний край поляны. Наш Коля...Николай Кравчук тогда был еще совсем безусым пареньком, но человеком с на редкость добрым, чистым сердцем. Он усердно искал хоть какую-то зацепку. У самой сосны он услышал едва различимое, загнанное щенячье дыхание. Заглянув под мох, Коля обнаружил этот крохотный, дрожащий от холода комочек шерсти, забившийся в самую глубь переплетения корней. Он аккуратно, стараясь не напугать, вытащил сиротку на свет и навсегда забрал под свою защиту. С того самого рассвета их судьбы связались намертво.
Буран вновь подал голос, и его обычно суровые, высеченные временем черты морды заметно смягчились:
—Так Радана и попала в нашу старую роту, где мы впервые встретились. Поначалу она была...совершенно дикой, обезумевшей от горя. Отчаянно хрипя от страха, не подпускала к себе никого: яростно рычала, щелкала мелкими зубами и кусалась, стоило кому-то из людей или псов просто сделать шаг в её сторону. Ей было всего месяца четыре от роду, совсем кудлатый глупый щенок, но в её янтарных глазах уже застыл невыносимый, мертвенный ужас старой, потерявшей на этой войне абсолютно всё собаки. Её заперли в отдельном карантинном вольере, но она лишь металась там из угла в угол, разбивая нос о доски, и истошно, жутко выла по ночам. Я...я в те годы был уже взрослым, опытным и много повидавшим псом. Человеческий командир решил привязать меня у самого входа в её клетку, надеясь, что мой покой передастся и ей. Двуногие ведь наивно думают, будто мы не понимаем их приказов и действуем лишь по глупой привычке. Сначала я не делал ничего. Днями напролет просто молча сидел рядом с её решеткой. Не приближался, не делал резких движений. Изредка лишь тихонько, едва слышно поскуливал  - подавал знак, чтобы она знала: я здесь, я свой, я не причиню вреда.
Буран замолчал на мгновение, прикрыв глаза и бережно вороша пласты древней памяти. Затем неторопливо продолжил:
—Чуть позже я стал подталкивать носом её порцию еды ближе к железным прутьям и оставлять там. И вот однажды, глубокой ночью, когда прифронтовой лагерь окончательно затих, я услышал, как она плачет. Не скулит, не скулит жалобно, а именно плачет - горько, надрывно, совсем по-человечески. Я бесшумно подошел к самой решетке и лег на землю. Ей до смерти нужно было выговориться, сорвать эту плотину одиночества...И Рада рассказала мне всё. Слушая её сбивчивый щенячий лепет, я будто своими собственными глазами видел то Карпатское поле, залитое чужой кровью, мертвых родителей, слышал яростные крики людей и рев пожара. Видел, как её старших братьев и сестер, этих испуганных, скулящих малышей, немцы грубо бросают в телеги и увозят куда-то в ночную тьму. Я физически чувствовал, как она задыхается от нехватки воздуха под толстыми корнями сосны. Она поведала мне весь тот ад, что перенесла. Я как мог успокаивал сиротку. Просунув нос сквозь прутья, осторожно вылизывал её взъерошенную шерсть, согревал своим дыханием и изо всех сил прижимался к ней, пока она наконец-то не уснула чутким сном. И когда на рассвете Радана открыла глаза, она больше никогда не была той дикой, напуганной зверушкой. Нет, её первобытный страх никуда не ушел, но он навсегда сплавился с какой-то невероятной, стальной решимостью. Малышка поняла: она обязана стать сильной, обязана выжить, чтобы больше никогда в жизни не оказаться такой беспомощной перед лицом чужой жестокости. С того дня Рада стала тенью и верной спутницей своего спасителя. Николай Кравчук трепетно ухаживал за ней, часами играл, залечивая её душевные раны, и усердно обучал военному ремеслу. Она тренировалась до седьмого пота, училась быть безупречной фронтовой собакой, выполнять сложнейшие приказы и нести караульную службу. Она росла, и с каждым прожитым месяцем становилась всё крепче, выносливее и жестче. В итоге Радана заслуженно стала лучшим бойцом во всей нашей роте.
—Прошло долгих восемь месяцев, - голос Зари стал заметно тверже, и в его звонких интонациях проскользнула искренняя гордость. - За это время Радана окончательно превратилась из забитого, испуганного щенка в грозную боевую единицу. И вот тогда, когда командование приняло решение формировать более крупные, узкоспециализированные кинологические отряды, в наш полк привезли новую партию молодых собак. Нас. К тому моменту Радана уже была опытной, закаленной фронтовичкой. Она стала нашим бессменным наставником, непререкаемым авторитетом и главным примером. Она слишком хорошо знала, что такое страшная потеря, и безмолвно поклялась, что с нами, её подопечными, ничего подобного не случится. Это тяжелое бремя она безропотно несёт на своих плечах и по сей день. Бремя абсолютной ответственности и вечной памяти о тех, кого она не сумела спасти.
—Та человеческая рота, в составе которой мы сейчас проливаем кровь здесь, когда-то входила в тот самый наш великий полк, - глухо пояснил старый Буран, приподнимая веки. - В четырнадцатом году только в одном нашем полку насчитывалось более двух тысяч сабель и штыков. А сейчас... сейчас на весь многострадальный Верден осталась лишь одна несчастная, измотанная русская рота. Всего шестьдесят выживших людей и десять фронтовых собак. Ну, точнее, с твоим внеплановым появлением, француз, нас теперь одиннадцать.
Жюльен-Анри растерянно моргнул, пытаясь переварить эти страшные цифры. Логика военного уклада по-прежнему ускользала от него.
—Но где же её хозяин сейчас? - тихо спросил пудель, оглядывая серые бетонные стены блиндажа.
—Ох, Анри... - Гром тяжело опустил свой крупный нос к самой земле, и его добрые глаза подернулись дымкой застарелой скорби. - Коля Кравчук и наша командирша были не просто напарниками по службе. Они были единым, неделимым целым. Поверь моему опыту, далеко не каждой собаке на этой земле судьба дарует таких людей. Николай начинал эту бойню простым ефрейтором, делил с ней последнюю кашу из своего помятого котелка, согревал её своим телом у костра в ледяных карпатских окопах и часами ласково говорил с ней по ночам. Люди ведь наивно считают, будто мы не способны осознать их речь...А Рада, в свою очередь, была его преданным стражем и свирепой защитницей. Она ловила его команды по одному лишь мимолетному движению брови, по тончайшему изменению интонации. Ради своего прапорщика она была готова без размышлений броситься в самое пекло артиллерийского огня.
Жюльен слушал сенбернара, затаив дыхание. Перед его глазами вставал образ совершенно иной Рады.
—А потом пришла промозглая ночью в ноябре семнадцатого года, совсем недавно, - Гром опустил голову еще ниже, и его басовитый голос сорвался на хриплый шепот. - Кравчук и Радана отправились на опасное задание. Им нужно было скрытно пройти через нейтральную полосу, проверить проходы в заграждениях из колючей проволоки и, если повезет, донести критически важные сведения до соседней роты. Плотный, сырой туман низко стелился над изрытой воронками землей, милосердно скрывая под своим саваном изуродованный ландшафт и истлевшие останки прошлогодних боев. Коля двигался бесшумно, едва касаясь земли сапогами. Рада неотступно следовала за ним шаг в шаг: её чуткие ноздри лихорадочно втягивали сырые запахи, а прижатые уши ловили малейший шорох в звенящей тишине серой зоны. Они уже почти достигли намеченной цели, когда овчарка внезапно замерла, превратившись в монолитный комок мышц. Николай мгновенно остановился вслед за ней, вскидывая винтовку. Где-то совсем близко, надежно укрытые молочной пеленой тумана, двигались немцы. И они были не одни. Тяжелое, утробное, полное леденящей ярости рычание донеслось сквозь влажный ночной воздух. То были не люди. Навстречу им шли немецкие военные собаки. Тот бой был стремительным, хаотичным и чудовищно жестоким. Из белесой мглы внезапно вынырнули две крупные, массивные немецкие овчарки, специально натасканные в закрытых питомниках для убийства. Они с ходу бросились на Николая  - немецких псов учили в первую очередь ликвидировать человека. Радана, ни на долю секунды не колеблясь, с диким рыком ринулась им наперерез, в одиночку вступив в заведомо неравную, кровавую схватку. Она билась с первобытным неистовством, отчаянно защищая своего проводника: весь её огромный боевой опыт столкнулся с дрессированной, слепой агрессией врага. Кравчук отчаянно пытался отбиться прикладом, но штурмовые псы кайзера были слишком быстры и безжалостны. Одна из овчарок намертво вцепилась ему в ногу, вторая - мертвой хваткой повисла на руке, сбивая офицера с ног. Николай вскрикнул от дикой боли, и его трехлинейка отлетела далеко в грязь воронки. В яростной суматохе Рада сумела перекусить глотку первому нападавшему, но второй немецкий пес, оставив раненого, истекающего кровью человека, всем весом обрушился на нее. В тот роковой, кошмарный миг, пока Кравчук лежал в раскисшей глине и слабеющими пальцами пытался вытащить из ножен окопный нож, из тумана выскочила третья вражеская собака. Преодолевая бешеное сопротивление израненной Раданы, она набросилась на беззащитного ефрейтора. Смертоносная хватка клыков впилась прямо в его беззащитную шею. Последнее, что успел увидеть в своей жизни Николай, были свирепые, окровавленные морды врагов и отчаянно бьющаяся, хрипящая от бессилия Рада, которая из последних сил пыталась прорваться к нему сквозь заслон. Наш Коля погиб быстро, растерзанный и обескровленный чужими клыками на глазах у своего преданного друга. Радана, окончательно обезумев от страшного горя и вспыхнувшей ярости, продолжала драться, словно демон, но её силы стремительно таяли. Вслед за своими псами из тумана показался немецкий патруль, который быстро окружил место схватки. Потерявшую сознание, тяжело израненную Раду грубо скрутили и заковали в казенную упряжь. Придя в себя, она видела, как бездыханное тело Николая осталось лежать в холодной лотарингской грязи, пока вражеские солдаты брезгливо обыскивали его карманы. В то утро внутри неё что-то навсегда оборвалось и превратилось в лед. Вся её преданность, вся чистая любовь и доверие к миру были связаны сначала с её семьей, а затем - с Колей. Война безжалостно забрала и того, и другого. В итоге, когда к месту стычки подоспела наша подмога, русские солдаты до единого перекололи тот немецкий патруль штыками и отбили Раду обратно. Но с того черного дня она стала жестче камня. Она окончательно замкнулась в себе и долгие недели вообще не разговаривала ни с кем из нас. Она по сей день, каждую секунду своей жизни, винит себя в том, что не успела совершить тот решающий прыжок и спасти своего человека.
—Как хорошо, что наш генерал-майор так фанатично верна воинской службе, - тихо и весомо резюмировал старый Буран, и его мудрый взгляд ушел в пустоту. - Ведь если бы не эта её слепая, яростная цель - одержать окончательную победу над Центральными Державами и отомстить за Колю... у неё бы на этой земле вообще не осталось ни единого смысла жить.
Жюльен-Анри сидел в темном углу блиндажа, не в силах пошевелиться. Весь его прежний, наивный парижский мир окончательно рассыпался в прах. Теперь он знал, какую страшную цену заплатила эта суровая овчарка за право носить свой казенный панцирь.
—Je suis juste choqué! - только и смог вымолвить пудель, растерянно хлопая своими большими темными глазами. - Но... откуда вам известны все эти страшные подробности до мельчайших деталей?
—Я тогда тайно отправился следом за ними, чтобы подстраховать на нейтральной полосе, - Буран снова взял слово, и его седые брыли горько опустились. - Мне до смерти хотелось помочь Коле и Раде, если что-то пойдет не так...Но куда там. Что мог сделать один дряхлый, разваливающийся старик против целой штурмовой своры?
—Да брось ты ворчать, тебе всего десять! - негромко, но горячо возразила Заря, преданно ткнувшись носом в его искусанное ухо.
—Ладно, ладно...Суть в том, что врагов оказалось слишком много, - хмуро отмахнулся гончий. - Осознав, что в одиночку я там только глупо погибну, я во все лопатки помчался обратно в лагерь за подмогой. И когда наши ребята с винтовками наперевес наконец прибежали к воронке...было уже слишком поздно. Я рассказал обо всем остальным собакам роты только потому, что никто в лагере не понимал, как именно погиб  ефрейтор. Теперь знаешь и ты.
Жюльен сидел, окончательно потрясенный услышанным. Кровавая история Раданы, её детская трагедия, беспримерная внутренняя сила и страшная клятва мщения  - всё это колоссальной лавиной обрушилось на его сознание, в одночасье перевернув привычное понимание её жесткого характера. Прежняя «грубость» овчарки теперь казалась пуделю лишь вынужденной внешней оболочкой. Тяжелой фронтовой бронёй, под которой генерал-майор отчаянно пыталась спрятать от мира свою кровоточащую, незаживающую душу. В этот полдень его слепое восхищение Раданой переродилось в безграничное, взрослое уважение и глубокое сочувствие.
Буран, Заря и Гром, закончив этот тяжелый рассказ, одновременно выдохнули, словно сбросили с плеч часть неподъемного казенного груза. Ветераны молча посмотрели на Жюльена. В их уставших глазах читалось немое, строгое понимание: теперь он стал хранителем тайны их вожака. Теперь он официально был своим. И в этот самый момент тонкий, едва уловимый скрип мелких камней в темном проходе блиндажа возвестил о её возвращении. Радана. Командир всегда передвигалась бесшумно, словно серый призрак, но Жюльен, чей слух и шестое чувство обострились до предела за недели тренировок, мгновенно уловил колебание воздуха и знакомый запах пороховой гари. Остальные псы в блиндаже тоже мгновенно подобрались, их мускулы натянулись как тетива, а взгляды синхронно метнулись к зашторенному выходу. Тайна кончилась - вожак вернулась в стаю.
Жюльен меньше всего на свете хотел, чтобы его застали за постыдным выведыванием чужих секретов. Ему вдруг стало мучительно, до глубины души неловко, словно он без разрешения заглянул в чью-то сокровенную личную переписку. Он панически боялся, что Радана прочитает в его карих глазах неуместную, ранящую жалость или, что еще страшнее, догадается, что отныне её самая глубокая рана выставлена напоказ чужаку. Пудель мгновенно принял единственно верное решение. С поразительной, невероятной для своего крупного размера скоростью, словно бесшумная пепельная тень, Жюльен-Анри отпрянул от товарищей. Он буквально растворился в полумраке душного  блиндажа, ловко используя громоздкие оружейные ящики и холщовые мешки с овсом как идеальное маскировочное прикрытие. Его движения, отточенные неделями изнурительных тренировок, были безупречны. Анри исчез так же незаметно, как и появился, мгновенно заняв свое привычное обособленное место в самом дальнем углу бункера. Пес замер, свернувшись клубком, будто никогда и не покидал этой подстилки. Когда Радана тяжело вышла из темного прохода, её цепкий, леденящий взгляд медленно пробежался по помещению. Чуткие ноздри овчарки едва заметно затрепетали, втягивая воздух лагеря. Она мельком, прохладно скользнула глазами по Жюльену, который из последних сил старался выглядеть максимально отрешенным и безучастным, а затем в упор уставилась на Бурана и Зарю. Командир словно пыталась на ментальном уровне считать, о чем именно шла речь в её отсутствие. Но на седых мордах фронтовых ветеранов не отразилось ровным счетом ничего, кроме привычной, вековой окопной усталости. Ни единый жест, ни одно движение ушей не выдали их только что завершившуюся тайную беседу. Жюльен, затаив дыхание и тайно наблюдая за ней из своего укрытия, физически чувствовал, как его сердцебиение учащается, гулко отдавая в ребра.
Страшная правда не оттолкнула и не напугала парижского аристократа. Напротив. Радана теперь привлекала его с удвоенной, непреодолимой силой. Овчарка превратилась для Жюльена в колоссальную, манящую вселенную нераскрытых тайн, к которой он, несмотря на вынужденное поспешное отступление в угол, теперь чувствовал себя ближе, чем когда-либо прежде.