Брилонская вишня

И чувство непременного конца жгло изнутри адским огнем.

Сегодня утром выпал первый снег, а он видел, как с этим снегом на землю высыпается прах перемолотых костей.

Вокруг снег. Снег со своей угнетающей белизной. Снег, который так и хочет разрезать глаза своей яркостью. Снег, который душит его, душит одним лишь видом...

Природа окончательно умерла. Завяла, была сожжена охладевающим солнцем и теперь белесым пеплом осыпалась на землю.

Холодно.

Морозит.

И душат слезы. Душит неконтролируемый страх, паника, тревожность, мысли о чем-то ужасном...

Берус чуть приподнимается на сене.

Серега, чтобы точно исключить обнаружение своего немецкого друга кем-то посторонним и обеспечить ему мягкую постель, запрятал Беруса на сеновале.

Неплохо.

Хоть здесь он не видит рвущего глаза снега.

Только темнота. Темнота и пыль, которые его успокаивали...

- Берус...

Он вздрагивает. Оглядывается, пытаясь обнаружить зовущего. Кутается в грязный китель с засохшей кровью - слишком сильно с утра морозит.

- Берус, здравствуй... Здравствуй, Берус...

Свист и разная трактовка одних и тех же предложений почему-то разжигает внутри необъяснимой силы панику.

Устрашающий шепот доносится отовсюду - и ниоткуда одновременно. Пульсирует в голове, разрывает череп, карабкается по горлу и агрессивно шипит в уши.

Берус сжимает виски, мотает головой и кричит из последних сил:

- Замолчи!

Это было уже так до безобразия привычно: будто церковная молитва исключительного праведника по утрам. Но каждый праведник без всякого сомнения относится к каждому своему гласу к небесам - как к первому.

Так же и Берус относится к каждому ложному Вернеру - как к первому.

- Берус... Ты снова груб со мной. Гете не был музыкантом - он подарил скрипку своему отражению. Тридцать первого февраля его пудель очень шумно умер.

Берус расстегивает верхние пуговицы кителя - дышать становится все труднее. Дышать и верить, что этим бесконечным приходам некто свыше вскоре соизволит поставить финальную точку.

Изводится, стучит кулаками по голове, пытаясь выбить из нее навязчивый шепот. Хоть и сам понимает, что и каждое его страдание влилось неотрывным звеном в этот бессмертный ритуал. Посему не ждет помощи и исцеления, скорее следует воле небесного мщения за все его жизненные грехи.

- Берус... Ты хочешь избавиться от меня? Хочешь? Хочешь? Хочешь избавиться от меня? Избавиться от меня?

Этот шепот выделял слово «меня» и выделял слово «избавиться» . Он выделял жестоко, выделял хлестко и метко, прекрасно понимая, что эти неочевидные намеки окончательно разобьют веру Беруса во что-то щадящее.

- Гете не был музыкантом. Он постоянно уничтожал стулья. Тебе тоже нужно избавиться от стульев.

- Прекрати! - визжит Берус, взбивая ногами пыль из сена.

А голос продолжает вкрадчиво шептать:

- Избавься от стульев, Берус. Избавься. Иначе я всем расскажу, что ты меня убил.

- Вернер?

- Вернер. Вернер Цирах. Ты меня убил, Берус. Зачем ты это сделал?

Берус изо всех сил ударяется головой о черные бревна. Жмурится, цепляется за стену, заполняя ногти занозами. Ударяется еще.

Выбивает из черепа противный голос.

А какой в этом смысл?

- Зачем ты убил меня, Берус? Разве теперь ты счастлив? Счастлив, убив меня? Убив своего друга?

- Проваливай!

- Убив Вернера? Ты счастлив? Я был еще жив. Я мог бы выжить, Берус. Ты добил меня.

- Твою мать!

- Добил меня. Добивал всегда. Любил добивать. Выкини стулья. Избавься от них. Если ты не избавишься от стульев - я всем о тебе расскажу.

- Пожалуйста, Вернер... - шепчет Берус в облако пыли. - Прекрати...

- Ты думаешь, я тебя прощу? Думаешь, не возьму пилу и не отсеку половину каждого твоего пальца, которыми ты дернул спусковой крючок револьвера и выпустил пулю прямо в мое изувеченное лицо? Думаешь, не зашью рот и не стану кормить сквозь редкие нити? Я все еще люблю тебя... но уже иначе. Выкини стулья.

- Я выкину... выкину, я... В окно...

- Как ты выкинешь их в окно? Оно не прозрачное. Не надо дурить меня очевидной ложью.

- Вернер!

Этот гротеск старого Вернера и Вернера, обиженного на убийство, больше всего воздействует на разум Беруса.

Самое нелепое, что истинный Цирах бы его не обвинял.

Значит, это не истинный Цирах.

- Ты не Вернер, - с неожиданным спокойствием говорит Берус лживому мороку.

- Хочешь это проверить?

- Нет.

- А придется, Берус. Если не избавишься от стульев.

- Я избавлюсь от них. Открою форточку...

- Ты ее никак не откроешь, она ведь синяя.

- Можно отскоблить...

- Чем? У тебя нет монет. А от стульев следует избавиться - они выступали в похабном спектакле на маскараде и оскверняли твою честь. Ты помнишь этот маскарад, Берус? Мы ходили на него вдвоем как самые лучшие друзья. Там еще был торт. Помнишь, из чего?

- Кажется... Из червей?

- Нет. Из бубнов. А пиковый торт ела твоя Марлин. Пиковая дама - твоя жена, которая, правда, уже гниет в земле. Избавься от стульев, Берус! У них четыре ноги, а у тебя их всего две! У них больше ног, а, значит, они бегают быстрее тебя! Ты не догонишь их, если они узнают о смерти!

Нелепая случайность, забавное совпадение - но этот странный и сумасшедший Вернер каким-то чудесным образом знает все тайны подсознания своего друга. Он знает, а потому - играет нитями его души, развлекается со слабостями и каждым своим словом вбивает гвоздь в крышку гроба Беруса.

- Я считаю до трех, Эбнер. Если ты не избавишься от стульев - я избавлюсь от тебя.

Берус не видит Цираха - но отчетливо чувствует его угрозу и столь же отчетливо знает, что она реальна.

Вот только он не видел здесь никаких стульев, а за окном была ну никак не улица, а выход в какой-то сарай...

- Один.

Берус уже не воспринимает ни лихорадку, ни перепады жара и холода, ни детский плач в ушах, ни головокружение и адскую тошноту. Просто покорно подползает к окну, выглядывает в него и видит...

Себя.

Себя где-то вдали, в чистенькой эсэсовской форме и блестящими глазами. И Вернера у его ног - изувеченного, окровавленного и обнаженного, свернувшегося на земле падшей скотиной. И блестящий револьвер в руке Беруса, который, будто насмехаясь своей неторопливостью, поднимается...

- Два.

И стулья тут же появляются сзади.

Стоят в ряд и манят к себе. Наверное, стоит их только скинуть в окно, как невидимый Вернер тут же уйдет, а приступ потихоньку сойдет на нет.

Но Берус не может оторвать взгляда от медленного, заторможенного выстрела в окне. От лица Вернера, которое столь же медленно окрашивается багровым. От собственной гримасы наслаждения чужой болью...

- Три.

И тут же его шею сзади хватают ледяные руки.

Берус ничего не успевает понять, как они сдавливают его горло, впиваются ногтями, в ошметки распарывают кожу...

И Берус начинает беспомощно глотать воздух. Дергается, хватается за свою шею, колотит ногами, изгибается, хрипит, но ничего не может поделать - с каждым его сопротивлением невидимая хватка сжимается все больше, а кислороду в легких становится все меньше.

Берус сдавленно хрипит - как мышь, которой перекусили кошачьими зубами горло. Пытается вспороть ногтями невидимые руки - но вспарывает лишь собственную шею. Делает последнюю попытку втянуть воздух...

И вдруг на него выливается ведро ледяной воды.

Берус шарахается. Руки на шее исчезают, а перед глазами откуда-то возникает расплывчатое лицо Сереги.

Сотрясаясь от холода и пережитого ужаса всем телом, Берус испуганно прижимается к пацану и зарывается лицом в его сухую рубаху. Пытается согреться, пытается спрятаться от жуткого Вернера в спасительной ткани... Серега, такой живой и такой здоровый - он точно сможет помочь, точно сможет защитить и не дать на растерзание страшным иллюзиям.

- Берус, да вы чего? - совершенно по-доброму спрашивает Серега, ласково поглаживая его по голове. - Снова приступ, да?

Совершенно по-доброму, совершенно непохоже на устрашающий свист невидимого Вернера, тиканье часов и детский плач. Совершенно натурально, совершенно искренне и по-детски - наверное, именно эта искренность и детскость тогда и спасла Беруса.

И Серега, несомненно, спас.

Спасал каждый день.

Вот и сейчас Берус почти не воспринимает происходящее: то и дело проваливается в сны с кошмарами. Но через призму морока видит, как Серега поит его отваром. Как поливает из ковша и переодевает в чистую одежду. Как кормит из ложки и как искренне заботится...

Вот она - чистота русской души.

Вот он - тот народ, который Берус всей своей сущностью презирал.

И дело даже не в народе. Не в том дело, на какой земле ты родился и какой нацией зовешься.

Берус видел на своей стороне много добра. Видел и столько же зла.

И среди русских видел зло, но частичка добра сейчас поила его из черпака и омачивала вспотевший лоб ледяной тряпкой.

Война - не шахматная доска. На ней нет черных и белых фигур. Черных и белых фигур нет даже в жизни.

Наверное, чтобы понять это, Берусу обязательно нужно было сойти с ума.

И засыпать с разморенным сознанием на тощем плече Сереги под неловкую колыбельную из его русских традиций.

***

Этот кабак нравился мне по одному простому критерию. Нет, народ не был здесь приветливее, чем в прочих заведениях, обстановка не блистала шикарностью, вместо нормальной посуды имелись лишь жестяные плошки, а столы сделаны из кривых палок

Но еда была просто потрясающей.

Я уже до отвала наелась запеченной кабанятиной, напилась добротного вина из лучших подвалов, выкурила дорогие папиросы и теперь вкушала истинные прелести жизни.

- Ну что, бандиты? - задорно завожу и хлопаю по плечу сидящего рядом сухощавого поляка. Он носил национальную фамилию, но никому ее, кроме киферского общества, не разглашал, происхождение скрывал, а за обращение «пан Ловецкий» мог двинуть в глаз. - Чем отбиваться будете? А? Чего рожи такие кислые? Я играю по понятиям, тузов в рукавах не имею, просто отхлебываю сегодня удачу во всей ее красе.

- Потому я и не люблю карты, - вздыхает мелкий тощий пацаненок, которого Кифер всегда, не упоминая имени, звал «Сморчком». - Не от умения зависит, а от удачи... Не легла карта, понимаешь... Так быть не должно. Судьба не улыбнется - и все, капут.

- Судьбу можно приласкать, - бесцеремонно влезает Кифер, ссыпая на бумагу дорожку порошка, сворачивая другую трубочкой, вставляя в ноздрю и жадно вдыхая. - Потому что судьба - баба, к которой нужно только подход найти. А облюбить даму может каждый, кто умеет это дело делать. Тогда тебе и в картах, и в любви попрет...

- Потому-то тебя еще не пришибли? - смеется Ловецкий. - Судьба любит?

- Любит. Да и вообще... На свете выживают только эгоисты. Напишите это себе на лбу и зубрите каждый раз перед мартышкой. У меня, правда, мартышки нет, но я сие правило с молоком матери глотнул.

И Кифер блаженно откидывается на спинку стула, широкими зрачками уставясь в потолок.

- Вот это марафетик, - выдыхает, глотая слюни. - Вот это дело, волшебный порошочек...

- На какие шиши взял? - хмыкает Ловецкий. - Ты ж долгами весь оброс.

- По дружбе дали, - отмахивается Кифер, стекая по стулу. - Ой, бродяги... как же хорошо-о-о...

И на него тут же, томно посмеиваясь, обращают внимание две женщины в сетчатых чулках. Не из-за марафета - кокаин в этом заведении редкостью не являлся - а, наверное, благодаря той уверенности и загадочности, которую Кифер излучал.

Одна из них даже откидывает назад черные волосы и, соблазнительно виляя бедрами, приближается к нему.

- Вижу, мы здесь расслабляемся, - заливисто смеется она, прикрывая губы черной кожаной перчаткой. - А еще больше расслабиться не хочешь, милый?

- Денег нет, - мгновенно отзывается Кифер.

- Совсем нет, милый? - вздергивает тоненькие бровки женщина. - Так я могу такому красавчику и скидочку устроить.

Кифер улыбается еще блаженней. Отрешенно качает головой, кладет руку на ее бедро в сетчатом чулке и протягивает:

- Нет, золотко, у меня ни копейки в кармане не водится. Но я вот, что спросить хотел... Как там Марс?

- А нету Марса, - отвечает женщина, чуть заскучав.

- А когда вернется? Он очень уж мне нужен.

- А я за ним не слежу. Главное, что труды мои оплачивает, а остальное как-то неинтересно. Не гони волну, красавчик, уж три недели нет, должен же показаться вскоре. А ты это... забегай, как накопишь, мы тебя всегда облюбуем в лучшем виде.

Кифер лучезарно улыбается ей вслед. Склоняется над столом и вновь жадно внюхивает крупицы белого порошка.

- Эй, бродяги, - я настойчиво хлопаю ладонью по столу. - Доигрывать будем али как? А то чего жеванину толкаем?

- Твой ход, - мрачно отвечает Ловецкий.

Пожимаю плечами и кладу на стол козырного короля.

- Есть, чем крыть? - любезно интересуюсь.

Мужчины напряженно молчат, лишь Кифер продолжает улыбаться и хихикает в кулак.

- Подрезала поди... - недоверчиво пищит Сморчок.

- Но пасаран! - поднимаю руки. - Просто в меня сегодня Судьба влюблена.

Он взмахивает рукой, советуется взглядом с другими и толкает в мою сторону с середины сгнившего стола кучку рейхсмарок.

- Шмоток поди накупишь? - язвит желтоглазый, носящий прозаичное погоняло - Цыпленок.

- Шмоток мне и бесплатно отвалить могут, - я достаю последнюю папиросу из дорогой пачки, подношу к огоньку зажигалки и пыхаю дымом. - Нет, братцы, я этими деньгами хочу отплатить доброту своего кормильца.

И я нежно глажу Кифера по плечу.

Он звонко смеется, мигом хватает горстку денег и прячет в широком кармане своих брюк.

- Вот всем такую бабу желаю! - поднимает он вверх тонкий палец. - Вот всем! Которая не леща кидает, а в натуре подгонами обеспечивает. Спасибо, золотко, вовек твоей щедрости не забуду. Благородство красит!

Либо я начинаю слепнуть от недосыпа, либо слепить меня начало заполоненное табачным дымом помещение. Дым был везде, и весь кабак будто бы находился в тумане. Дальних людей даже не было видно, щипало глаза и сжимало горло. Впрочем, нотки дорогого вина хоть как-то скрашивали прокуренный притон.

- Он, наверное, от тебя другой платы ждал, - хмыкает Ловецкий.

- Отплатила б, - невозмутимо отвечаю я. - Да вот беда: замужняя я дама.

- Только супружника своего не помнишь.

- Не помню, но это не отменяет того, что он есть. И ребенок есть, а мне б его найти... Он ведь явно в Рейхе. И мы с вами, ребята, в Рейхе. Вот если б кто мне хоть какую весточку об ребенке кинул - я б всю жизнь этого человечка благодарила. Деньги б таскала, почести разные... Ну?

- А с нас-то чего требуешь? - прищуривается Цыпленок. - Мы твоего спиногрыза в глаза не видели.

- Знаю, бродяги, знаю прекрасно, но, может, слышали чего? Может, мужика какого одинокого с ребенком видали?

Мужики морщатся. Мне кажется даже какое-то время, что они отдаются воспоминаниям, но...

- Эй, Марлин! - окликает меня Кифер. - Марафетику не хочешь? От сердца отрываю!

Смотрю в его блестящие глаза. Он сердобольно потряхивает передо мной порошком.

- Да как-то не особо хочется... - протягиваю.

- Ну хватит костопыжиться, золотко, я кому попало марафет не толкаю. Нюхни?

Мешкаю.

Неуверенно сплетаю свои пальцы.

- Ну правда, чего ты ломаешься? - оживляется Ловецкий. - Кифер криво не насадит, да и кокс дает только по большой любви.

- Только кропалек, - усмехаюсь.

Сворачиваю трубочкой бумагу, подношу ее к ноздре и вдыхаю белесые крупицы порошка.

Вначале ничего не чувствую. Только сердце как-то в один миг сжимается, а в ногах ощущается приятное покалывание.

- Щедрый ты, Кифер... - протягивает Ловецкий. - А мне марафета не подгонишь?

- Выкуси, - выплевывает тот. - Я только со своим золотком делюсь. А вы насобирайте бабок да сами возьмите... Золотко, пошли-ка до хаты? А то сейчас веселиться начнешь, на друзей моих вешаться, они тебя и обидеть могут...

Чувствую, как непонятная радость разливается по телу.

И мне вдруг становится легко-легко, так... безоблачно, так хорошо... Тело расслабляется, все боли как по волшебству уходят, а голову щекочут светлые и добрые мысли.

Взрываюсь громким смехом:

- Да куда ты меня гонишь, Кифер? Я, может, еще партейку в картах выиграю, а?

- Да никто уж с тобой резаться не хочет, горе ты мое луковое... Пойдем, золотко, пойдем домой, там выспишься, в себя придешь.

Он мягко берет меня под руку и тянет в сторону выхода, с подозрением косясь на своих друзей.

Да только я смеюсь еще громче, легонько отпихиваю Кифера от себя и кричу:

- Не указывай, что мне делать! Я хочу остаться! Во мне сейчас столько энергии, я любого с носом оставлю! А? Раскладывайте карты, или что? Хвосты перед бабой поджали? Уж я вас покоцаю, уж вы мне отвалите деньжат... Или чего? Или кончились ваши погремушки? Так бы сразу и сказали, а то...

Кифер резко подхватывает меня за талию и выволакивает из кабака.

Тащит за собой в сторону дома.

Брыкаюсь, упираюсь пятками в землю, рвусь к притону и что-то неразборчиво кричу о свободе и запрете тащить меня куда-то без своей воли.

Кифер рывком разворачивает меня к себе и выпаливает:

- Золотко, послушай-ка меня. Дружба с бродягами - это, конечно, хорошо, но даже дружить с такими людьми нужно уметь правильно. А то, что делаешь ты - это не дело, Марлин, не дело.

- Сам же марафетом угостил, так теперь...

- Угостил, чтоб ты проблем не набралась своими вопросами. Ты, кажется, забыла, что с такими господами надо аккуратничать, а не выставлять их дураками и не разводить на деньги. Они тебе, такой умной и замечательной, горлышко в подворотне вскроют - и плакала наша Марлин.

- Разве ты за меня не заступишься?

Кифер прищуривается. Фыркает, снова подхватывает меня за руку и волочет до своего подвала.

Теперь не сопротивляюсь, а лишь восторженно смотрю по сторонам. Все такое... красивое... Краски яркие, крыши пестрые, ну как в сказке! И люди приветливые: каждый на меня смотрит... неужели я настолько красивая?

Да и тело чуть обмякает: под конец я еле переставляю ноги, увлекаясь следом за Кифером, будто бы плывя по воздуху.

Рот наполняется слюнями от запаха аппетитных булочек и терпких ароматов из пивоварни...

- Кифер... - бормочу. - Кифер... Давай выпьем пива? А? Ну Кифер...

Он даже не отвечает, лишь чуть заметно усмехается, продолжая вести меня к дому.

- Кифер... Я хочу пива... Я хочу пива, Кифер!

- Не-е-ет, золотко, с тебя хватит сегодня. Потерпишь.

Он не обращает внимания на мои просьбы и ни у одного ларька не останавливается.

Вот так и доводит до своего дома. Плотно закрывает за собой дверь, зажигает лампу. Да, за три недели это тесное жилище действительно стало для меня таким родным, таким уютным...

Сажусь на перевернутую коробку. Беру миску с частично сгнившим виноградом. Отгоняю мелких мошек и кладу более-менее здоровую ягодку на язык.

- Кифер, - вдруг окликаю. - А как делают вино? Из винограда же?

Он не отвечает. Вытаскивает из-за пазухи газету, которую только утром спер у мужика возле типографии. Укладывается на тряпки у стены и разворачивает издание.

- А если накупить много-много винограда, можно сделать вино? Да?

Хихикаю. Почему-то черные кругляши винограда невыносимо меня смешат.

Кифер увлечен газетой и на меня внимание не обращает. Вот тоже вроде нюхнул марафета, а выглядит почти здоровым... Или привык уже? А мне, с непривычки...

Снова хихикаю. Катаю по столу виноградный шарик.

Он укатывается и падает вниз, в груду хлама.

Я заливаюсь смехом. Склоняюсь, шарю по полу ладонями. Вдруг чувствую что-то холодное и немедленно вынимаю.

Вижу в своих руках грубо вырезанную шкатулку. Раскрываю ее и присвистываю. Сколько же здесь, оказывается, драгоценностей! И бусы разные, и серьги, и кольца...

Я бы подумала, что это просто склад ворованных вещей Кифера, если бы среди них не обнаружила еще и помады, тени, скомканные женские чулки...

- Это откуда? - я потряхиваю в воздухе шкатулкой.

Кифер отрывает наконец взгляд от газеты и поднимает его на меня.

- Барахлишко мое, - отвечает невозмутимо.

- Твое? - хихикаю. - Так ты непростая, выходит, личность?

- Какой острый язычок, порезаться можно... Да жили здесь девки, ухода требовали.

- И много девок?

- Да уж сколько... не помню я число. Жили.

- А потом куда девались?

- А куда девались... надоедало им со мной в клетке ютиться, им дворцы подавай. Да только я ради какой-то юбки свой дом не променяю, мне и здесь хорошо. Думаешь, если б я хотел, я не обзавелся бы хоромами? Да все я могу, но свое жилище как-то роднее.

Вытаскиваю из склада помаду. Открываю колпачок и провожу красной дорожкой вдоль своих губ. Жаль, зеркала нет... Я в зеркало уж три недели не смотрелась.

- Зря ты меня от мужиков тех выгнал, - вздыхаю. Резко на меня накатывает чувство горькой тоски. - Я б у них кое-что выяснила...

- Ох, да что ты говоришь, умная такая у нас, все ей сразу скажут.

- Да что ты обо мне знаешь?! - вспыхиваю.

- Уж побольше тебя, - вдруг выдает Кифер.

Замираю.

С удивлением кошусь на него.

Кифер невозмутимо продолжает читать газету.

- Ты это о чем? - подозрительно спрашиваю.

- А? - он поднимает глаза.

- Что ты сейчас сказал?

- Я? Ничего не говорил.

- Кифер! Да как ты не понимаешь: мне срочно нужно найти мужа и ребенка! И если ты вдруг что-то об этом знаешь - не молчи, пожалуйста! Для меня это очень важно!

Он морщится и сплевывает в сторону.

- Что ж... - хмыкает. - Тогда питай свои бессмысленные надежды. Потому что я ничего про твоего ребенка не знаю.

Сжимаю губы.

Сжимаю и руки в кулаках.

План выстраивается в моей больной голове за считанные секунды.

Тяжело вздыхаю. Кручу помаду в ладони. Поднимаюсь с места, обхожу единственную комнатку этого жилища... Четыре моих шага в длину и... нет, в ширину я не пройду, все стены завалены ненужным хламом.

Приближаюсь к тряпкам на полу и падаю в самодельное ложе рядом с Кифером.

- Чего читаешь? - улыбаюсь, заглядывая в страницы.

- Газету.

- Газету я вижу, а пишут про что?

- Про разное, золотко. Тебе такое вряд ли интересно будет. Иди вон лучше, барахлишко из шкатулочки разгреби. Авось, что и тебе приглянется, мне этот хлам без надобности.

- Да не хочу я твои побрякушки примерять! - обиженно фыркаю и упорно пытаюсь заглянуть в газету. - Ну чего пишут? А? Ну тебе жалко, что ли?

Кифер поднимает газету. Я пытаюсь до нее дотянуться, и он ловко закидывает ее на самодельную полку.

- Это нечестно! - восклицаю и, обездвиживая Кифера коленями, тянусь за газетой.

Он ловко выскальзывает, наскакивает на меня и зажимает мои запястья.

- Женщины газеты не читают, - качает он головой, а его глаза полыхают ярчайшим синим пламенем. - Женщины должны мыть посуду и убирать дом, а не читать.

- Ты специально меня злишь?

- А что ты мне сделаешь, золотко? - он резко прищуривается, упираясь коленями в мой живот и зажимая запястья крепче. Ухмыляется. - Я тебя кормлю и пою. Не будешь же ты отплачивать злом из-за каких-то слов?

Действительно задумываюсь на какое-то время.

От пронзительного взгляда щекочет в животе, и я задорно смеюсь. Вытягиваю руку с открытой помадой и провожу багровым следом по губам Кифера.

- Теперь все будут думать, что ты третий пол, - весело выдыхаю. А ему с накрашенными губами очень идет...

Кифер не обижается.

Лишь обольстительно улыбается, прищуривается с хитростью и склоняется ко мне ближе.

- Нет, золотко, - сахарно шепчет. - Все будут думать, что именно ты третий пол. Потому что...

Его лицо оказывается у моей шеи, и он губами оставляет на ней кровавый след помады.

Запрокидываю голову и счастливо смеюсь, сжав ладонью его лохматую шевелюру.

- Это ты так мне мстишь? - тяжело дыша, выдавливаю.

- Просто отплачиваю той же монетой, - спокойно отзывается Кифер и оставляет еще один бордовый поцелуй - уже на выпирающих ключицах.

Сладостно вздыхаю.

Качаю головой:

- Отпусти. Ты мне газету почитать не дал.

- Да? - широко улыбается, поднимая на меня глаза. - А ты уверена, что чтение газеты для тебя интереснее?

Он замирает надо мной, дожидаясь ответа.

- Давай поспорим, - вдруг предлагаю. - Ты ж любишь угождать судьбе?

- Люблю, и споры люблю. На что споришь, золотко?

- Если я выберусь - ты дашь мне почитать газету. Годится?

- Сдалась она тебе, - закатывает глаза Кифер, но запястья сжимает сильнее.

Дергаю руками. Заливисто смеюсь.

- Да ты сильный! А с виду таким худощавым кажешься.

- Так и ты с виду не Венера Милосская, а вон какая игривая.

- Учителя были хорошие, - мягко улыбаюсь.

Кифер по-птичьи склоняет голову набок. Взгляд все еще сверкает зазывающим огоньком, а губы будто бы привлекают меня к себе...

Усмехаюсь.

Какое-то странное расположение к этой игре разливается по венам внутри меня. Не то все благодаря отшибающему мозг марафету, не то всей этой развязной атмосфере вокруг...

Что ж, если весь мир заполнен похотью и развратом - глупо оставаться в нем паинькой.

Приподнимаюсь на локтях, податливо отдаваясь Киферу. Собираю из недр сознания все навыки и изливаю их на его обкусанные губы.

Без сомнения, я была замужем - иначе откуда бы я умела так искусно овладевать чужими устами и даже уметь улавливать их вкус...

А губы Кифера были горькими: с привкусом табака, соли, запекшихся ран в окроплении едва заметных пылинок запретного порошка. И вкусными: как выдержанное вино в подвалах любимого кабака в сочетании с сочными апельсинами. И умелыми: как ласки, наверное, лучшей жрицы любви самого дорогого борделя.

Так много похоти, так много разврата, пьянства и аморальности, которые впитываются в меня с каждым прожитым днем в этом лицемерном городе все сильнее и сильнее. Как сказал Кифер? В мире выживают только эгоисты.

Поэтому нужно приласкать Судьбу.

- Долго же ты замужем, золотко, - выдыхает Кифер в мои губы и все еще умудряется ухмыляться.

Он на уловки не ведется: запястий моих не выпускает, а на поцелуй отвечает с придирчивостью изнеженного гурмана. Пробует, будто смакует дорогое вино и решает, справедлива ли столь высокая цена.

Захватываю его губы с особенным мастерством. Чувствую, как помада размазывается на моих устах.

Погружаю его в немыслимое блаженство - и с силой закусываю краешек его губы.

Он от неожиданности шарахается взад, а я пользуюсь минутной свободой, наваливаюсь уже на него и сковываю в ладонях его острые костлявые запястья.

- Ах ты сучка, - выдыхает, и я замечаю, как его размазанная помада становится еще краснее, устремляясь по подбородку тоненькой красной ниточкой...

- Я победила? - нахально вздергиваю бровь.

- Победишь, когда найдешь мужество отлучиться от такого божественного великолепия, как я, ради старой газеты.

- Не старой, это новое издание.

- Так и я новый, ненамного старше тебя.

- А ты знаешь, сколько мне лет?

- Я женский возраст щелкаю на глаз с точностью до месяца, золотко.

- Ну и сколько же мне?

- А какой смысл мне угадывать, если ты сама его не помнишь?

Качаю головой.

Кифер даже не пытается выбраться. Хитро улыбается, с интересом ждет дальнейших моих действий и игриво скользит босой стопой вдоль моих бедер.

Выправляю его рубашку из брюк и ныряю под нее ладонями. Прохожусь кончиками пальцев по острым выступающим ребрам, как по клавишам рояля.

- Какой ты худенький, - вздыхаю удивленно.

- Жизнь бродяги - вещица не сладенькая, золотко, не то что я. Согласись: косточками бренчать как-то веселее, чем трясти пьяным пузом?

Хмыкаю.

Вновь тянусь до шкатулки и достаю из нее крохотный полупустой флакончик женских духов. Откручиваю, вынимаю миниатюрную кисточку и провожу ей по контурам шеи Кифера, омазываю ключицы и легонько касаюсь ей же над его губой.

- Теперь ты точно женственный, - едва слышно произношу, бросив флакончик снова в шкатулку.

- Да? - ехидно переспрашивает Кифер и задирает голову, обнажая пространство белоснежной шеи. - И... как? Сладенько теперь пахну?

Тихонько смеюсь и покорно приникаю к его прозрачной коже, сквозь которую проглядываются тоненькие реки его вен. В золотистом свете керосинки и шея отливает золотом, а пахнет пьяной вишней, развратом и распущенностью.

Его тонкие руки змеями выскальзывают из хватки, чуть приподнимают мое тело и сбрасывают бретельку платья с голого плеча. Ласковый и умелый язык Кифера скользит по моей шее, вырывая из меня тихий вздох.

А отточил, чертяка, ведь свое мастерство...

- Как ты говорил? - широко улыбаюсь. - Пальчиками работать?

И прикладываю к своим губам его тонкие спицы-пальцы. Слишком длинные, слишком тонкие, которые опьяняют разум окончательно - ибо с пальцев я вновь перехожу на его омазанные кровью губы, упиваюсь терпкой кислинкой, теряю контроль над своим телом в океане такой чужой для меня похоти...

Кифер вдруг в секунду отталкивает меня.

Сам садится в самодельном ложе и со странным напряжением смотрит на меня. Теперь губы искорежены кровавой полуухмылкой, глаза полыхают дьявольским синим пламенем, а жуткие мешки под ними вгоняют меня в невольную дрожь.

- Кифер?.. - выдавливаю я, испуганно отдалившись.

Его сухощавая фигура в полумраке походит на демона. Сам он тяжело и устрашающе дышит, барабаня своими костлявыми паучьими пальчиками по пыльным тряпкам, на которых сидит.

- Гиблое дельце мы с тобой затеяли, золотко, - протягивает он, не сводя с меня цепкого взгляда.

- Что? Почему?

Он вытирает губы краешком своей рубахи. Где-то достает бумагу, сворачивает самокрутку и пыхает дымом.

- Да не по моим это понятиям, - выдает.

Откидываю волосы назад. Пододвигаюсь к нему и сажусь рядом.

- Что именно твои понятия запрещают, Кифер? Что я замужем? Неужели это останавливает такого дебошира, как ты?

- Даже у такого дебошира, как я, имеется элементарная мораль.

И тут я взрываюсь хохотом.

Утираю подступившие от истеричного смеха слезы:

- У тебя есть мораль? Да ладно? А почему я раньше ее не видела?

- Плохо смотрела, - огрызается Кифер.

Устало вздыхаю.

Подсаживаюсь к нему вплотную, оттягиваю воротник его рубашки и провожу пальцем по острым ключицам.

- Кифер, ну что ты выдумал! Какая мораль?! Да в жизни не поверю! Вор, хулиган, потаскун и любитель кокаина вдруг задумался о морали?!

- А ты о людях по первому впечатлению не суди, золотко, - отрезает он и резко поднимается с груды тряпок.

Я обессиленно падаю на подобие подушки.

План провалился. Кифер, оказывается, орешек крепкий. Не то раскусил меня так умело, не то...

Ну сперва ведь поддавался! Так что его остановило?

- Доброй ночки, - Кифер беспечно гасит керосинку и укладывается в другой угол - туда, где раньше ночевала я. - И не думай во сне приставать, а то выгоню.

Лишь фыркаю. Отворачиваюсь к облупленной стене. Ковыряюсь пальцем в трещинах.

И терзаюсь вопросом: действительно ли Кифер - человек такой высокой морали, или он скрывает где-то в глубине своей темной души нечто иное?..