Глава 59
Я была настолько отчаянна, что пошла к полковнику — просить определить к другому капитану, но главное оставить на базе. Он слушал меня с надменным видом. Самодовольная усмешка контрастировала с катящимися слезами. Я действительно умоляла, но мужчина ответил:
— Ривер Акоста, во-первых, Вы не смеете заявляться ко мне в таком растрепанном виде. Это военная служба...
— Пожалуйста, — всхлип разлетелся воем по комнате, — Пожалуйста, простите меня, я согласна, да. Но определите к Фогу или Сниду...
Его не волновало ничего, кроме собственного превосходства.
— Я Вам давно сказал: выпру с базы при любом удобном случае. Вы не справились с задачей проследить за моей дочерью. Она попала в аварию, — мне показалось, что я схожу с ума, ведь все было абсурдом, — Если Вам неподвластна такая миссия, то как полагаться на Вас в чем-то серьезном?
Это несправедливая подлость. Я сжала кулаки, отстукивая каждый слог через внутренний вопль.
— Я справилась с операцией на корабле. Вы получили чемодан, благодаря моей отваге. Рик Палленски остался жить по той же причине.
Но Джеймс лишь пожал плечами и отмахнулся, будто перед ним не размазанный человек, а мошка.
— Да, да, молодец. Но у тебя раз через раз получается. Ты этой базы не заслуживаешь. Не доросла. Так что послезавтра утром с вещами на выход.
Это стало финальным аккордом. Плаксивость переросла в ярость, которую я не посмела вылить на Эспена прежде из-за страха сильнее испортить то, что испорчено. Редко так кричу, однако почва треснула окончательно. Я осознала самую горькую вещь: все взаправду. Это последние часы здесь.
Я больше никогда не почувствую вкус его мятных губ.
— Знаешь что? Пошел ты нахер, ублюдок! — вырвалось гневом, и лоб О'Коннор образовал злые складки, — Это, Сука, не моя вина, что Агата, твое избалованное чадо, бухает как не в себя, параллельно затрахивая боль из-за скотины-папаши!
Полковник встал и подошел близко-близко, кипя агрессией. Это не напугало. Меня ничего не пугает, кроме разрыва с тем, без кого дышать не смогу. Без кого нет смысла. Поэтому я не отшатнулась. Продолжила, задрав голову, тыча пальцем в грудь, ведь терять уже нечего.
— Что, блять, не нравится?! Легче спихнуть свои грехи на молодую лейтенантку, а?! Ты мразь, которая не отпускает Рейджа, держа его, как собаку, на коротком поводке, в санной будке, под боком! Он не заслуживает счастья?! Я не заслуживаю?! Кто ты, тупое старье, такой, чтобы решать...
Моя речь оборвалась на звучной пощечине. Он оставил синяк на одной щеке и рассек вторую тем, что я отшатнулась и врезалась лицом в шкаф. Следом орал матом и вышвырнул за пределы кабинета, где я ударилась о стену затылком и осела на пол, скрючившись в истерике. Другие солдаты, по указке, вытащили меня на улицу беспредельно грубым образом, но я хотела этой боли, чтобы хотя бы немного сместить ракурс с истерзанной души.
Я знала, что уже труп, а реализация — дело времени. Снова возникла навязчивая мысль: позвонить или записать голосовое подруге, криком истошным облегчить муки. Но подруг нет. И, если кто-то мне скажет: «Есть Рик», — я выбью из него всю дурь. Потому что, когда мужчина встретил меня у здания общежития, легкие закупорились и перестали подавать кислород.
Его я тоже вижу в последний раз.
По этой причине утешения не действовали. Ничего, черт возьми, не работало. У меня есть только одна мечта — поскорее оборвать жизнь. И это то, к чему отныне буду стремиться.
Я пролежала всю ночь в руках Рика, дрожа и хныкая, а он ничем не мог помочь: даже не смел обещать, что приедет, ведь впереди новые миссии, и никто из нас теперь не уверен, что на них возможно уцелеть.
Мы оба ничего не ведаем с момента потери мальчиков. А мне предстояло потерять еще двоих.
Четыре человека за пару недель — как вам такое? Кто я, чтобы это осилить? Не справлюсь. И не планирую справляться. Мне не нужен мир, если в нем нет Эспена. И я не понимаю, как он может от нас отказаться. Всегда была уверена: что угодно, но сам не расстанется, до смерти держаться будет. Заблуждалась. Я так заблуждалась. Почему мне казалось, что любовь ко мне пересилит любые другие чувства в нем? Все говорило об обратном с самого начала: он выпроваживал и менял на кокаин, во время срывов манипулировал, выбрасывал на трассе. Так что именно заставило меня полагать, что я занимаю первое место?
Возможно, поделки из рехаба — храню каждую, пылинки сдуваю. Вероятно, частые слезы и мольбы. Искренность и доверие. Этого должно было быть достаточно, однако не вышло. Он поставил себе цель и не отклоняется с маршрута. Каково ему было там, когда я стояла и скребла дверь? Плакал ли он по ту сторону? Хотел ли он бросить идею? Почему не бросил, если поистине рвался? Зачем ему приносить нам обоим колоссальные увечья? Разве легче перенести эту боль, чем пройти испытания бок о бок?
Я осознаю: желает уберечь. Тем не менее это настоящая глупость. Глобальная ошибка. Неужели он не видит, как я мучаюсь от такого поступка? Неужели он не понимает, что нет у меня без него будущего? Что нет у меня ничего. Почему он не может снова полюбить меня сильно-сильно? Почему он не может снова нуждаться во мне до последней клетки нутра? Почему?
Пролежав в этом хаосе еще целое утро, день и часть вечера, я больше не верю, что он придет сам — а ведь я ждала, что сломается. Но у меня остается мало времени. Мизерное количество часов. Без разницы, как это жалко — я проведу у него под порогом ночь, если не впустит. Окольными путями, но вместе побыть. Мне хотя бы так, раз это все, что Эспен позволяет.
Маленький огонек надежды сохранен: отправляюсь в душ и тщательно привожу себя в порядок. Вдруг все же разрешит коснуться. Я попробую уговорить не бросать меня через секс. Сделаю ему хорошо. Буду очень стараться, обещаю. Любой темп, какой он задаст — я все вынесу, лишь бы впритык к нему находиться, чувствовать, лишь бы погладил, лишь бы притронулся и поцеловал. Согласна терпеть. Только, пожалуйста, пусть мужчина сжалится. Поселюсь в городе, а он навещать станет — и все хорошо. Главное, чтобы сдался. Перестал выстраивать долбаную стену и прижался, как раньше, со всей тоской.
Я ведь помню, я все помню: он меня исключительно так обнимал. Мы вроде бы сутки под одеялом, этот котенок отойдет на пять минут, а потом прибивается, словно не виделись годами. В Аппеле не отлипал. Гидроциклы были, разговоры душевные, бассейн ночной, завтрак, обед и ужин, за руки держались и целовали неустанно. Почему я не впитывала тогда эти секунды с пущей жадностью? Почему я не понимала, что когда-то те дни будут всем, что у меня останется?
Я отказываюсь прощаться.
Захожу к Чалли: она открывает без свойственной ей язвительности. Они с Габриэлем нам сочувствуют. Оказывается, и в подлых людях редко проскальзывает что-то человеческое.
Девушка смотрит на мой опухший вид и грустно вздыхает, пропуская внутрь. Я мельтешу пару секунд и собираюсь с мыслями, глядя на свалку вещей, что она привезла с собой в набитом чемодане. Мне нужно расправиться с этим поскорее. До отъезда всего шестьсот двадцать четыре минуты — бесконечно проверяю дисплей мобильного, отсчитываю мгновения и погибаю. Нельзя медлить.
— Пожалуйста, накрась меня своей косметикой. Красиво, — шепчу, испепеляя удивленное лицо нуждой, — Пожалуйста, Чалли.
Она не умеет поддерживать, а быть может не желает. Молча соглашается и показывает на диван, где сажусь и терплю замысловатый процесс, теряя драгоценное время. На улице, за окном, смеркается. Ночь накрывает базу. Врубаются желтые фонари. Свет ложится на мои дрожащие колени. Щемящая тишина, сквозь которую прорывается звук кисточек — Чалли набирает тени и стряхивает избыток об палетку. Я до победного не знаю, какой результат получу, но, изучая себя в зеркале, вижу, что девушка правда старалась. Это выглядит аккуратно, хоть и ярко: помада красная растушеванна от середины губ к контуру, на глазах темные цвета и черная тушь, на щеках румяна и что-то блестящее, кожа выбелена и припудрена.
Возможно, такой он не захочет меня отпускать. Такой он полюбит меня вновь. Это мой последний шанс.
Благодарю и выхожу на холодную улицу. Платье надела: то желтое, на запах, с небольшим вырезом. Когда-то, после бара, вся наряженная и улыбчивая, наблевала на берцы Эспена. Что, если тот проступок входит в список пунктов, по которым он отталкивает меня сейчас? Считает, что я его не уважаю? Но я уважаю безмерно, просто сглупила. Раскаиваюсь всей душой. Стыдно за себя: регулярно идиотничаю, из-за чего не способна быть той, кого не покидают.
Рик попытался отговорить, уловив то, что я запланировала. Назвал это унижением. Гладил по голове и целовал в лоб, фактически упрашивая «очнуться». Я не послушала, а потому стою здесь, у двери, и чувствую биение пульса в ушах.
Мне так страшно.
Мне кошмарно страшно, что он снова проигнорирует мои убогие попытки сблизиться.
Кулак зависает на ледяном воздухе. Я стискиваю зубы, сдерживая плач, и набираюсь храбрости постучать. Сразу слышу шаги, и едва ли стою на ногах. Потому что это его шаги. Любимые. Лучшие и неповторимые. Грежу тем, чтобы они были спутниками моих шагов до конца существования. Опять молю, убедившись, что буду услышанной:
— Эспен, пожалуйста, открой, — натуральный неконтролируемый скулеж, — Разреши на тебя посмотреть. Не будь таким жестоким, Эспен. Я тебя люблю.
И мужчина открывает.
Открывает.
Я готова встать на колени сначала от выданной щедрости, а затем от того, что предстает перед лицом.
Он плачет.
Это служит облегчением и болью одновременно. Эспен тоже скучал. Ему не все равно. Но ему плохо, а это не то, чего я желаю.
Зеленые глаза заполнены влагой, которая тихо катится по щекам. Он бегает по мне взглядом, задерживаясь на макияже и жмурясь — ему не нравится образ, но оно и к лучшему, так как родные руки нежно тянут меня в дом, запирают дверь и наскоро ведут в ванную, что сжимает внутренности. Я трясусь и не верю, издавая никчемное хныканье, когда мужчина садит меня на стиральную машину и достает из шкафчика влажные салфетки.
Мы правда вдвоем?
Он правда меня любит?
Тяжесть момента давит на грудь, и я напрочь теряюсь в этом бардаке, наслаждаясь и истеря внутри себя от долгожданного контакта.
Эспен разбил мое сердце, но, смотря за тем, в каком треморе находятся его пальцы, сколько вины и злости источает каждая унция мимики, я думаю, что его сердце разбито не меньше.
У меня даже не получается говорить. Я боюсь что-то испортить и быть выкинутой наружу опять, а потому цепляюсь за миллисекунды, запоминая до мелочей взмахи длинных мокрых ресниц. Он плотно сжимает губы, поднося ткань к моим векам — такой чертовски красивый. Почему я не говорила ему комплиментов так часто, как он того заслуживает? Почему я, блять, упускала такие детали?
— Рив, зачем ты так, — уничтожено шепчет, давя всхлип, — Рив, ты самая красивая девочка. Не надо меня добиваться макияжами. Ривер, зачем ты так делаешь, что же ты делаешь... — ему словно перекрывают горло для речи, и он замолкает, лишь мотая головой в диком отчаянии.
Мои глаза мутнеют из-за проявленной доброты, и я все же роняю горючий всхлип ровно в тот миг, когда теплые ладони робко ложатся на мое лицо, словно я самое хрупкое, что он имел. Эспен оттирает тени и тушь, используя несколько салфеток, переходит ко лбу, затем к щекам — трепетно. Но все затмевается через секунду: как только он убирает слой тонального средства. Его рука застывает, как и он сам — ушибы от О'Коннора проявились. И это щелкает в мужчине рычажок бездумной защиты: я хочу отшатнуться от вспыхнувшего гнева во всем теле и взгляде. Он стискивает челюсть и рвано выдыхает, погружаясь в молниеносную ярость, замешательство и сожаление — вулкан эмоций обрушивается на него без предупреждения.
Это щиплет мои душевные раны — ощущать, что я все-таки значима.
Мужчина приходит в бешенство, но, на удивление, дотрагивается моего подбородка почти невесомо, прежде чем аккуратно покрутить его, оценивая ущерб. Оттирает вторую щеку и выходит из себя от новых травм. Я бы сказала, что теперь точно знаю, как выглядит человек, которого пытают без применения физической силы — Эспен пылает агонией, проводя подушечкой большого пальца по отметинам. Чувствовать его касания, какими бы они ни были — рай. Я безвольно позволяю ему все, как и клялась, а следом покрываюсь мурашками от гнетущего баса:
— Кто?
Гравий голоса прорезает пространство, вселяя страх. Я не хочу, чтобы он уходил разбираться. Я не хочу, чтобы он меня покидал. Только не так.
— Эспен, — трусливо отзываюсь, мотая носом, — Все хорошо. Это уже не болит...
— Посмотри, как это на тебя похоже, — ненавистно рыкает он, кривясь и злобно упираясь руками в поверхность по обе стороны от моих бедер со стуком, — Сидишь тут вся в синяках, растоптанная моими поступками, но снова, с какого-то хрена, начинаешь утешать и щебетать, чтобы я чувствовал себя лучше.
Я приподнимаю плечи от гнета напротив, но, вместе с тем, молюсь ощущать агрессию мужчины всю жизнь, только бы не терять его из виду. Прошу в сотый раз: пусть все это пробудит в нем понимание, что мы не должны расставаться.
Его не успокаивает мое касание к закаменевшим мышцам предплечий. Морщится, как если бы подтвердил для себя какое-то убеждение, и повторяет с пущим давлением:
— Ривер, назови имя. Ты знаешь, что со мной такие игры не сработают: я все равно добьюсь своего. Синч, допустим, уже мертв. С этим ублюдком будет то же самое.
Я раскрываю рот в шоке, так как давно забыла про лысое недоразумение. Он серьезно расправился с ним вот так?
— Ты убил его? — ошарашенно проговариваю.
Эспен не смотрит на меня: нервно трясет ногой, ему невыносимо изучать побои вновь, откладывая месть. Только фыркает:
— Не могу поверить, что тебя это поражает. Я же сказал, что уничтожу урода. Он не был таким смелым, когда стоял передо мной на коленях и рыдал от страха.
Мне определенно не жаль. Признаться, все, о чем я продолжаю думать — неминуемое утро, в которое нам предстоит разъехаться. На все остальное плевать. Эспен. Только мой Эспен. Я люблю его. Я всецело его люблю. Пусть он меня не бросает.
— Когда? — развиваю диалог, дабы отстрочить час разлуки по вине того, что меня прогонят.
Он наконец соединяет наши глаза и выругивается, плескаясь в ужасе от того, что со мной натворили, от того, что он не доглядел, не спрятал.
— Через день после зеркальной комнаты. Но мы говорим не об этом, не заговаривай мне зубы, Рив. Кто тебя тронул? Кто это, сука, сделал?
Я просто хочу, чтобы он снова уделил внимание моей коже.
— Я просила О'Коннора определить меня к другому капитану, не выгонять, — хныкаю, и мужчина прерывисто вбирает кислород, резко роняя голову и сжимая края стиральной машины до скрежета тупых ногтей, — Он отказался и насмехался. Я сорвалась: нахамила ему, оскорбляла. Сама виновата...
— И снова, Ривер: из-за меня. Все, черт возьми, из-за меня, — выдавливает мужчина, сгорая от тряски, — Сиди тут. Вышибу ему мозги и вернусь.
Он дергается в сторону, но я успеваю схватиться за край черного худи, вскрикнув:
— Постой! Его все равно нет, домой уехал, ночь на дворе, Эспен! — мне горько от того, что он не цепляется за секунды единения так, как я, — Побудь со мной! Пожалуйста! Не уходи, не надо, у нас немного осталось!
Он дрожит и думает секунду, прежде чем признает мою правоту и ударяет кулаком в дверь ванны, заставляя меня подпрыгнуть на месте. Я закрываю рот рукой, а Эспен отходит, потирая лицо и шипя что-то кошмарно разочарованное и несчастное.
Я без понятия, как допустила, что это — стало моей нормой, которая, конечно, до сих пор пугает, но не приводит в ступор. Дерево промялось от столкновения с кулаком: он чуть было не проделал сквозную дыру. Пытаюсь проглотить свои опасения и вытираю шмыгающий нос, когда спрыгиваю со стиралки, направляясь к двум метрам гнева.
И он выбивает из меня все здравое, когда неожиданно поворачивается, соединяя наши губы в самом скучающем и терпком поцелуе.
Я ахаю и обхватываю его лицо треморными руками, хныкая в рот и рыдая во всю мощь тоски, а он лишь подхватывает под бедра и припечатывает к стене, атакуя более хаотичным поцелуем, в котором так же сочатся и его слезы.
Это та точка, после которой ты либо умрешь, либо приблизишься к свету. До сих пор надеюсь на второе. Наивная и беспомощная.
Меня колошматит от реальности, и я стараюсь ухватиться за все разом, буквально слыша, как воздух трещит от лопнувшего шара выдержки, которую Эспен зачем-то вынуждал себя соблюдать. Он судорожно трогает мою кожу под подолом платья, но это так ласково, как никогда, хотя со стороны выглядит рьяно. Наши рты сминают друг друга без координации, и по душевой разносится совместный вой горя, который я не забуду даже при контузии.
— Ты меня любишь? — панически заикаюсь, а следом впиваюсь в широкие плечи, когда меня оттаскивают от стены и садят на ту же стиралку, мигом переключаясь поцелуями на шею.
Это дезориентирует и сбивает с мысли. Вместо ответа он размещает себя меж моих трясущихся коленей и задирает ткань, жадно трогая гладкие ноги, параллельно выцеловывая плечи, толкая носом края вещи. Я чувствую себя так, словно меня скинули с обрыва в лаву — верчусь в пожаре ощущений, которые душат так же, как неустанные слезы.
Его мятный запах проникает внутрь вихрем, и я замечаю, что он тоже внюхивается в мой, уповая и упиваясь им, как грешник допивает последний бокал вина перед отправкой на исправительные работы.
Шелк волос ласкает ключицы, и Эспен стонет, когда я тяну его локоны в приступе переизбытка от того, что большой палец пробрался к белью и надавил на мой жар. Это взрывает остатки нашего самообладания: моя челюсть отвисает, мужчина грубо выдыхает и опускается на колени, попутно цепляя нижнее белье далеко не нежным образом. Он попросту рвет его и сдвигает меня к своему рту без промедлений, чтобы оставить влажный поцелуй в крайне чувствительном месте с гулом пьяной любви.
Я... я за ним не успеваю.
Голова непроизвольно откидывается, а из горла льется звук искреннего удовольствия — мужчина обхватывает мои бедра покрепче и всасывает пульсирующую для него область в губы, ни на миг не откладывая обороты языка.
Но всего слишком много.
Эти осточертевшие боль и тревога не испарятся ни при каких манипуляциях. Я знаю, что не закончу. У меня не выйдет сконцентрироваться на блаженстве, ведь оно не переваливает через сгусток ужаса в груди.
Я без него не выживу.
Он нужен мне близко всегда.
— Эспен, — всхлипываю, разрываясь от контрастов, — Эспен, ты меня не покинешь? Это не прощальный раз?
И снова нет ответа. Он морщится, улавливая, что не может меня расслабить даже так — очевидно, я не настолько влажная, как обычно. Это банально противоестественно: возбуждение во время разодранного сердца. Пальцы одной его руки скользят ко входу, и на лице выписывается разочарование от недостатка смазки.
Мне стыдно. Я люблю Эспена всем сердцем, я хочу интима, конечно, да, но раны кровоточат гораздо ярче.
Почему он не говорит, что мы не расстанемся?
Почему он не говорит?
Припухшие губы отстраняются от моих нервов и мостятся к внутренней стороне бедер тягучими касаниями. Мужчина покусывает кожу, и я ненавижу себя за то, что расстраиваю его. Со мной так постоянно: не умею быть подходящей. Хорошей во всем. Однако шок накрывает вновь, ведь Эспен встает и впивается в мои губы нежным поцелуем, без укора или упрека, с неподдельными угрызениями совести. Я не предположу, о чем он думает, когда роняет слезы в нашем контакте и обнимает меня, таща из ванной. Сначала пугаюсь и истерю:
— Нет, не выгоняй...
Но он мотает головой, целуя упорнее, как если бы каждое мое плаксивое слово вызывало в нем кошмарное страдание.
Потому что он не передумает.
Потому что он видит, что я убита, но ничего не может изменить.
— Эспен, пожалуйста, — хнычу, шмыгая носом, как дитя, когда он кладет меня на постель и нависает сверху, целуя вновь, моча мою щеку своими глухими слезами, — Эспен, разреши поселиться в городе рядом. Приезжай ко мне. Эспен, пожалуйста, я на колени встану, что угодно...
Меня обдает новая порция рыданий: он наконец прерывает свой обет молчания, однако неверным образом.
— Ривер, — это обреченный сырой шепот, — Рив, я наркоман с суицидальными наклонностями, — зеленый нефрит блестит на спокойном желтом свету от ночника, — Я тебе не подхожу, моя светлая девочка. И жизнь в убогом городке тебе не подходит тоже...
— Нет!.. — пытаюсь протестовать, как жалкий щенок, однако мужчина кладет на мои губы большой палец, моля смириться и тоном, и взглядом.
— Я тебе не подхожу, — тихо повторяет, находясь близко-близко к моему опухшему от соли лицу, — Меня не отпустят с базы, а в какой-то момент отправят на невыполнимую миссию, где умру — и тебе будет гораздо хуже.
Я судорожно кладу ладонь поверх его костяшек, не прекращая всхлипывать. Лежать под ним — это все, о чем я действительно мечтаю. А если данная мечта не осуществима, у меня есть лишь одна другая — закончить жить. И я стараюсь донести, борясь за запинающиеся буквы.
— Я буду каждым днем наслаждаться, — его мимика смягчается, будто он смотрит на ребенка, который не понимает очевидные вещи, — Позволь мне быть с тобой все отведенные дни, Эспен. Уже через неделю встретимся на съемной квартире или в отеле. Я научусь готовить, и ты будешь приезжать туда, где все вкусно накрыто...
— Маленькая моя, — еле слышно выдыхает он, притирая наши лбы, и я продолжаю сражаться.
— Твоя, только твоя, твоей всегда хочу быть, — меня уже тошнит от убогого плача, я скоро умру, я так больше не могу, пускай это прекратится, — Не бросай, Эспен. Не бросай. Хочешь нюхать кокаин иногда — ладно. Я согласна. На все согласна. Но не бросай. Самую огромную боль, которую ты можешь мне причинить — расстаться. Все прочее не так ужасно, Эспен. Мое сердце вытерпит все, кроме этого. Я тебя люблю. Прошу тебя, Эспен.
Я бы отдала все на свете, чтобы никогда не узнать, каково это — получать отказ от любимого человека. В меня льют раскаленную сталь, хотя и те ощущения были бы более снисходительны. Эспен сжимает зубы и отдаляется, переваливая вес на колени между моих ног. Я привстаю на локтях в порыве быть впритык снова, но застываю, когда мужчина вдруг тянет ворот худи, снимая вещь.
Порезы.
Чертовское множество глубоких порезов.
Поверх тату, чего он раньше не делал — резал лишь незабитые участки кожи, а чернилами покрывался, чтобы спрятать шрамы. Сейчас все иначе.
Передо мной будто открывается онлайн-карта для отслеживания всех перелетов самолетов: тело исполосовано вдоль и поперек, а некоторые из них складывают мое гребаное имя.
Я... я не знаю.
Я не знаю.
Что это такое?
Моя челюсть ходуном, а сердце заворачивается в жгут. Это похоже на удар в горло, после которого ты теряешься в происходящем. Увечья свежие. Значит, вот чем он занимался с того момента, как выставил меня за порог. Целые сутки.
— Хотя бы на это ты реагируешь так, как подобает. Не все потеряно, — плавно проговаривает мужчина, зачесывая свои растрепанные локоны, и я нерешительно заглядываю в его глаза, встречаясь с бесконечным смирением, — Я болен, Ривер, и это не изменить — пойми, пожалуйста. Психолог, с которой я занимался, отличный специалист, но даже она порой не знает с чего начать. Год, два, три, пять лет — терапия поможет, и все же не исправит меня полностью, Ласточка. Мое психическое заболевание неизлечимо, его лишь можно контролировать, но меня все равно переодически будет крыть...
Это натуральный бред.
— Перестань решать за меня, готова ли я проходить этот пусть с тобой или нет! — вскрикиваю, поднимаясь в сидячее шаткое положение и задирая голову, — То, что пограничное расстройство личности нельзя из тебя убрать — не проблема! Проблема в другом: ты не желаешь убрать из себя долбаное убеждение, что такого тебя любить — ошибка! Это не ошибка, Эспен! Мои чувства к тебе — не чертова оплошность! — он изучает меня с сожалением, как человек, который сочувствует невинной душе, обрученной с монстром, — Я в курсе, что это было, есть и будет трудно, но ты того стоишь! Ты стоишь того, чтобы бороться, Эспен! Слышишь?!...
Он затыкает меня новым поцелуем и валит спиной на матрас, ничуть не планируя соглашаться. Ненавижу. Я себя ненавижу за то, что не нахожу правильных фраз.
Существуют ли они вообще?
Эспен втягивает мою нижнюю губу, легонько покусывая, безмолвно прося заткнуться, ведь я нескончаемо протестую через слезы. А он продолжает выцеловывать дюймы рта крайне ласково, будто дотрагивается чего-то совершенного.
Я не могу.
Я это не вывожу никак.
Мой запал на активные доводы иссякает. Все снова превращается в водоворот скулежа, хлипкого:
— Пожалуйста, — которое я выговариваю вновь и вновь, каждые три секунды.
Эспен осыпает мое горящее лицо нежностью, однако это сравнимо с хлесткой пощечиной, потому что таким образом мужчина прощается. Я не могу положить на него руки, так как боюсь причинить вред, поэтому держу ладони на плечах, которые нетронуты порезами. Он гладит, избегая синяков, перебирает волосы и постоянно носится по зареванному виду глазами, стремясь запомнить меня до мелочей. Я не понимаю, как желудок до сих пор не вывернулся при учете того, сколько плача бьет гортань.
— Мы можем полежать друг с другом, обняться, — он предоставляет отвратительный выбор без выбора, — Либо я сделаю тебе хорошо ртом, у меня получится, пусть и дольше привычного. Как ты скажешь, Рив.
— Не бросай меня утром, — громоздко всхлипываю заевшую мантру, — Не бросай, пожалуйста.
И Эспен применяет нечестную тактику: хмурится, смотря чуть строже, отчего я моментально паникую быть выкинутой на улицу — вовсе не зря. Мужчина заземляет поцелуй на моей щеке и шепчет невероятное:
— Рив, прекрати, хватит. Ты встретишь достойного мужчину. Потом поймешь, почему я так поступил. Признаешь, что это было правильно. Сейчас перестань. Не надо. Это твердое решение, я его не изменю. Если продолжишь плакать, мне придется снова тебя вынести из дома: трепать твое сердце не желаю. Поэтому либо успокаивайся, либо я буду вынужден сделать то, что сделаю.
Он издевается надо мной.
За что?
Как мне переварить настолько тяжелый ультиматум?
Я чувствую, что тотально лишаюсь рассудка. Меня конкретно пытают смертельными способами, и это выходит за все пределы разумного. Поэтому я поднимаю руки и накрываю лицо ладонями, чтобы скрыть то, как сильно крючусь и воплю без шума — только дрожь показывает состояние. Мне страшно проронить любой звук.
Мне страшно.
Мне страшно.
Мне очень страшно.
Неужели Эспен способен поступить так кровожадно? Что, если да? Мне следует завалить свою тупую пасть, дабы не проверять. Не нарываться. Я же потом под дверью на землю лягу и не встану — хотя, какая уже разница? Предела унижению нет.
Он предлагает лежать и кайфовать от языка между ног, когда мои глаза наблюдают порезы? Или предлагает нежиться в руках, мирно дожидаясь судного часа?
Что именно он, вашу мать, предлагает?
Отвезите меня в психушку и подключите к капельницам. Накачайте препаратами. Мой мозг — раздрай. Мои мышцы — спазмы. Мой голос — судорога.
Я погибаю.
Если все же рискнуть копаться в выданном безумстве — а у меня нет иных путей — я точно не выберу куни, потому что не справлюсь и огорчу его снова. Но и объятий недостаточно.
Секс. У меня все еще хранится та надежда — ему станет хорошо, и он передумает. Ладно. Да. Это идея. Это возможность. Мой шанс. Я киваю сама себе и бормочу, тщательно подавляя горе, не снимая ладони с лица:
— Займись со мной любовью.
Эспен, похоже, ошарашен, судя по замершему дыханию. Я бы хотела заменить свою скорбь на презрение. Это было бы легче: осуждать мужчину и злиться. Отпихнуть и проклясть, самостоятельно свинтив прочь. Однако у меня не получается наполниться ненавистью. Чем угодно, но не этим чувством. Наверное, потому что часть меня понимает суть его нынешнего поведения, несмотря на категоричное отрицание такой позиции. Я не разделяю этот подход, и все же я могу его осознать. Он взял на себя ответственность за мое состояние, отказывается быть усугубляющим фактором, но это полная туфта. Как здесь неясно, что мой кислород находиться в его легких? Единственное, что я ненавижу — его родителей. По многим причинам: одна из них состоит в том, что они не дали сыну достаточно ума.
Мужчина мягко убирает мои руки, и я плотнее стискиваю челюсть, пребывая в агонии. Не выть и не ныть. Не ныть и не выть. Терпи.
Он озадачен услышанным. Скользит по мне разбитым взглядом и кусает внутреннюю сторону щеки, осмысливая на сто раз. Серьезно? И от этого откажется? Что не так?
— Ты же не хочешь, — сжато бормочет, поглаживая колено в акте чертового утешения.
— Хочу, — лгу и процеживаю правду одновременно, — А ты?
Пожалуйста, пусть это поможет. Пусть он влюбиться в меня так, как прежде, до острой необходимости.
Или, вы знаете, было бы весело получить следующий исход: Эспен все же выпроваживает меня из своей жизни, а потом сам приезжает в Аппель и молит на коленях простить, принять. Я к тому периоду уйду в отвращение и пошлю его куда подальше, как и он меня. Найду нужную порцию самоуважения в кои-то веке. Мужчина начнет добиваться: месяцами таскаться по пятам и плакать так, как плакала я. Ссоры, драмы, ругань — и лишь позже мы все таки обретем гармонию.
Он гребаный придурок, поэтому не удивлюсь, если стану участником такого дерьма.
Эспен вкатывает губы в рот, пока я всячески избегаю его истерзанного торса. Вот оно, наглядное доказательство того, что происходит, когда мы порознь. Сколько в нем дебилизма, раз он свято верит, что тоска друг по другу пройдет? Все равно рано или поздно не выдержит: сорвется и прискочит во что бы то ни стало.
Ведь так?
— Ты не расслабленна, — наконец шепчет хоть что-то, роняя лоб к моему плечу, — Нет, Рив. Не дай Бог больно сделаю.
Смешно.
Это прикол?
Я бы расхохоталась, вот только смех сложится неуравновешенным и слезным, а такую вольность запретили.
— Мне никогда не было больно с тобой, — отвечаю тихо и хрипло от кома в горле, — Мы совпадаем в размерах, поэтому мне всегда комфортно, — это вообще не так, суть в том, что я была расположена к процессу всецело, а потому травмы исключались, — Я хочу тебя чувствовать, Эспен. Не заставляй умолять и здесь. Пожалуйста.
Давайте мы перейдем к тому, что я ползаю за ним на корячках и выпрашиваю вставить член. Нет, серьезно. Мы фактически на этом этапе.
К счастью, Эспен смекает, что сам не вынесет такого оскорбления моего достоинства, и нелегко одобряет затею, целуя шею с виной. От этого не бегут мурашки. Все, чем я занимаюсь — контролирую рев и внутренне репетирую, как красиво стонать, когда к этому нет желания.
— Целовать тебя можно перед началом? — тихо просит, проводя подрагивающими руками по талии, — Смазку я выкинул, Рив. И без нее справлялся, а если не справлялся бы, то запретил себе приступать к большему...
— Нет, я хочу тебя сейчас, все хорошо, я скажу, если плохо будет, — хлипко уверяю, наскоро вытирая слезящиеся глаза, пока мужчина не заметил, — Я твоя. Вся твоя. Бери.
И это случается. Я просто... я не хочу вдаваться в детали самого процесса, ведь все происходит крайне плачевно. Он надевает худи, скрывая раны, и снимает низ. Я помогаю развязать платье и расстегиваю лифчик, ложась перед ним абсолютно обнаженной. Проникновение сопровождается его неровным вопросом:
— Порядок?
Совсем непорядок. Сплошной дискомфорт. Но я киваю, целую его в нежные губы, пытаясь приспособиться, и обещаю:
— Порядок. Двигайся, не переживай.
Мне везет в плане темпа: аккуратный, неспешный, любовный. Болевые ощущения испаряются, спустя минут пятнадцать, но удовольствие так и не поступает — оттенок теплоты, не более. У Эспена иначе. Ему хорошо, и это вызывает во мне очередное желание плакать. Красивое лицо источает блаженство, искусанные губы напропалую роняют искренность:
— Я тебя люблю, Рив. Прости меня, если сможешь. Ты когда-то поймешь. Ты точно поймешь, моя маленькая.
Я не чувствую себя вещью, но я и не чувствую себя личностью. Развожу ноги, чтобы добиться взаимности, однако Эспена не обвиняю, он к подобному не сводил, отпирался. Кажется, в эту ночь во мне умирает не что-то, а все разом. Наверное, мужчина прав: к такому итогу жизнь вела нас с самого начала. Тем не менее я не была готова.
Это продолжается долго, и он честно старается заставить меня кончить — тщетно. А потому, когда разрядка накрывает его, Эспен не получает полноценного удовольствия. До меня доносятся маты: не успел выйти, финальный рубеж настиг тело внезапно. Теплая жидкость проливается внутрь, и я морщусь, утыкаясь в каменное плечо, отдавая молитвы на то, что новая грань близости послужит чем-то переломным и важным — но она ни на что не влияет, как выясняется позже.
Рассвет подкашивает мои и без того отказывающие конечности. Я стою у порога, цепляясь за напряженные предплечья, пока руки Эспена придерживают мою талию. Мы смотрим друг на друга в скупой тишине. Постель измята: встали с нее пять минут назад, только оделись, даже не посетив душ. А часы тикают, вырывая мою могилу каждым движением стрелки.
— Ты говорил, что без меня не сможешь, — напоминаю изничтоженным шепотом, — Ты так говорил. Зачем?
Он опускает веки и с болью целует меня в лоб, молчаливо раскаиваясь за ложь. От чего оттолкнулась наша история? Мужчины. Они всегда тебе врут. Всегда оставляют в одиночестве, предварительно разгромив сердце. Я так хорошо знала это до встречи с ним. Почему же тогда страдаю?
У меня кончились слезы или так работает желание видеть его без затмевающей пелены.
Видеть в последний раз.
Холод с приоткрытого окна закупоривает легкие свежестью. Греют только его ладони. Но это лишь на еще три минуты — у нас всего сто восемьдесят секунд.
Что можно успеть за это время с тем человеком, с которым мечтал состариться?
Мои ледяные пальцы крепче впиваются в материал пропахшего близостью худи. Он гладит меня по волосам, бережно прочесывая их и потираясь об висок носом, дыша по чуть-чуть — я пытаюсь впитать все-все, беспомощно, потому что совсем скоро запоминать будет нечего.
— Дай мне хотя бы кофту, — бессильно выскребаю тихие слоги, — Я в ней буду спать.
Он сразу отходит к шкафу. Я плетусь следом, как питомец за хозяином, и получаю первую попавшуюся вещь — темно-серую толстовку. Эспен в ней часто ездил в город. Она ему очень нравится, одна из любимых. И я завидую шмоткам на полках — они будут с ним, а я нет.
Мелодия таймера пляшет на костях. Подсказывает, что у нас есть всего две минуты. Я расширяю глаза и рвано выдыхаю, тупясь в пол на миг, чтобы попытаться проглотить эту горькую пилюлю истины, однако не получается: привстаю на носках и обвиваю мужскую шею в припадке, примыкая к родному телу всем своим бестолковым туловищем. И подарок не выпускаю, словно и его отнимут вот-вот. Эта ткань, пахнущая мятой — единственное, на чем продержусь часы перелета до Аппеля. Руководство услужливо купило билет в один конец.
— Эспен... — наивно всхлипываю, ломаясь, — Котенок...
Он вытирает сначала мои, а затем свои слезы и пристраивает губы к влажной щеке, целуя кожу трепетно и увесисто. Бродит ладонями вдоль позвоночника, внюхивается в мои волосы и расстается. Ведет к порогу, где присаживается и заталкивает мои ступни в кеды, перевязывая шнурки. Я хлопаю мокрыми ресницами, таращась на него сверху вниз в неверии и скорби...
Звонок таймера. Опять.
Одна минута.
Шестьдесят секунд.
— Если ты без меня сможешь, то я без тебя — нет! — тараторю навзрыд, мыча от удушья, когда не вижу сомнений в мимике, — Что ты творишь? Что ты такое творишь? Посмотри, что ты делаешь, Эспен!...
Он затыкает мой крик единением губ: вплетает в вяжущий соленый поцелуй, напоследок. Обводит небо, отстраняется и прижимается к уголкам рта, шмыгая носом, а следом произносит с неизведанной прежде дрожью так, будто его кадык скачет на великой скорости:
— Ривер, живи. Ясно? Дурости творить не вздумай, — треск телефона сопровождается его завершающим словом для меня, наши вымокшие глаза соединяются, а уши разрезает упавший до дребезжания хриплый шепот, — Пожалуйста, Рив... никогда не приезжай. Запомни, что приезжать не надо. Это все, чего прошу. Я очень тебя люблю.
Я кидаюсь вперед, но меня толкают назад и выставляют на улицу, тут же закрывая дверь перед носом.
В руках кофта.
В душе дыра.
А ступни... ступни почти не держат.
Я вижу служебную машину вдалеке и ошарашено колочусь. Долбиться бессмысленно. Все бессмысленно — об этом думаю, шагая в общежитие. Переодеваюсь в патовом состоянии. Шок не иссякает. Рик помогает вынести рюкзак, сдать форму и оружие. Я подхожу к автомобилю в дикой растерянности и сажусь внутрь с белым шумом в перепонках. Сердце болит. Кладу на него ладонь. Водитель проворачивает ключи зажигания, и колеса задают движение по мокрому асфальту.
Я поднимаю голову к окну на воротах КПП и вижу капитана Рейджа: он в черной форме, маске и баллистический очках. Так, как встречал меня в первый раз.
Но сегодня наш последний.