Глава 58
— Сегодня мы собрались здесь, чтобы проститься с двумя героями Родины...
Я не хочу их слушать. Закрываю уши и опускаю голову, пока Рик обнимает меня одной рукой, жмет к телу со всей болью и пытается быть опорой. Он разгромил комнату, когда мы вернулись в общежитие. Открыли дверь втроем, и понеслось: из меня лился новый истошный вой, но уже во всю мощь, а мужчина освирепел. Принялся сдирать кулаки, ломать мебель. Эспен аккуратно поставил меня к стене, поцеловав в макушку, а затем зашел внутрь и обнял друга, невзирая на жесткие толчки и разъяренные маты. Рик поутих, и они оба занялись мной, потому что я никак не успокаивалась. Рыдала навзрыд и скулила в четырех руках: мужчины держали меня по обе стороны, гладили по голове и просто были рядом. Я даже не помню, сколько это длилось, а потому не могу четко сказать, какое количество дней прошло.
Эспен живет с нами, заботится двадцать четыре на семь, впихивает еду и жалеет. Если бы не он, то мы бы не вытянули и секунды. Этот человек — наша главная поддержка. Ни разу не сдался и не ударился в отчаяние. Я не понимала, как ему это удается, пока однажды не зашла в ванную и не застала горькие слезы, которые он ронял, уперевшись руками в выступ раковины. Все стало чуточку яснее.
Рик развалился. Перестал быть трезвенником на одни сутки: выпил буквально литры алкоголя. Я тоже не отличилась: ночью, когда все были изнеможенны от недосыпа по моей вине и провалились в отдых безвозвратно. Встала и побрела в лес, без цели или с целью — опять же, не различишь. Там меня встретила церковь. А в ней кокаин, который когда-то показывал Эспен. Я употребила все, что имелось, и отключилась на полу. Мощнейшая передозировка. Мужчины нашли меня через часа полтора и панически откачивали, вытирали кровь, что шла из носа, вызывали рвоту, тряслись и умоляли придти в себя. Потом отвезли в частную больницу на пару часов под капельницы. Врачи сказали, что если бы остатки наркотика не вывели, не заставили бы организм работать насильно, сердце бы остановилось.
Но это мелочи, ничего страшного. Ужас в том, что Джастина и Кастора не вернуть.
Я осознала, что не исполнила последнюю просьбу Джастина: он хотел держаться за руки. Это было поначалу, но потом я нырнула в объятия к Эспену и разорвала связь. Мне жаль. Я раскаиваюсь. Но это ничего не исправит.
Все превратилось в размазанное пятно дичайшей скорби, и я не имею представления, как из этого выкарабкаться.
А сегодня нас засунули в актовый зал на прощальное мероприятие, что полное издевательство. Меня дотащили сюда практически на руках. Мы с Риком сели на задние ряды: я впилась в его футболку, куда и лоб уткнула. Эспен стоит у сцены: ему приказали выдвинуть речь, так как он — капитан.
Подчеркну: я все еще не определю, каким образом у него выходит быть стойким для нас. Но он определенно мужчина с огромной буквы. Волочет обоих с самого начала, стиснув зубы, как бы самому ни было паршиво. Рик чуточку очнулся: позволил себе вырвать эмоции, а теперь собирается духом, ради меня. Но мы с ним до сих пор невероятно слабы.
Я знаю, что он бы собрался намного раньше, не будь Эспена. А потому вдвойне хорошо, что мужчина с нами. Для всех, кроме него самого.
— Сейчас предоставляем слово капитану Рейджу, чей отряд перенес трагичные события, — произносит О'Коннор, и мужчина сжимает кулаки, прежде чем зашагать на сцену с листком бумаги.
Нам даже не дали с ними попрощаться перед отправкой тел в другой город. Эспен позвонил на базу, и мы сидели около часа на той проклятой земле. Ныли, припав головами к их рукам и ногам. Просили прощения, благодарили, умоляли вернуться. Потом приехали специальные люди: мальчиков забрали, запаковав в черный пакет, словно это то, чего они заслужили. Эспен дозванивался до родителей Кастора, ведя длительные беседы по поводу места захоронения Джастина, мать которого быстро согласилась в вопле — она не должна класть в гроб родное дитя. Чудом, но дали согласие. Их положили вместе, на краю кладбища, под пышным дубом — нам скинули фотографии, смотря на которые я кричала о том, что хочу быть там же, прекратить дышать.
— Я не буду говорить много, — через силу произносит Эспен, сжимая боковины тумбы, — Это пытка для меня, Ривер и Рика. Парни бы не хотели, чтобы я тут в целом стоял, они бы поняли, почему я не хочу, — полковник метает на мужчину раздраженный взгляд, ему не понравилось откровение о том, что капитана попросту заставили выступать перед всей базой.
Зал забит. Люди стоят в проходах. Толпа. Это неадекватно. Им некому приносить соболезнования, так как родителей мальчиков здесь нет. Не к кому возлагать четное количество цветов. Они пришли не проститься, они пришли на представление, мнимо прикрываясь тем, что это общая утрата. Наглая ложь. Я ненавижу то, что творится.
— Они были лучшими товарищами, — Эспен жмурится, протаскивая себя через ад для речи, — Они были братьями, семьей. Они ими останутся. Я не мог мечтать о ком-то более слаженном. То, что мне довелось их знать — огромная удача. Но удача не может длиться долго. Я признаю, что это моя вина, которую не искупить — как капитану, мне следует сохранить всех своих ребят в целости и сохранности. Но я не сохранил, за что раскаиваюсь перед ними, перед их родными людьми, перед Ривер Акостой и Риком Палленски. Кастор Браун и Джастин Перез отличались преданностью и отвагой. Они погибли, защищая друг друга. Не потеряли достоинство. Мы не забудем их никогда, пронесем в сердцах память о них до конца наших жизней... — он на грани собственной выдержки, рвано мотает носом и отстраняется от прикрепленного к тумбе микрофона, напоследок проговорив, — На этом у меня все.
Эспен спускается, чеканя берцами в нашу сторону, и мы поднимаемся, покидая зал, ровно в тот момент, когда на проектор выводят презентацию с улыбающимися прежде мальчиками.
Я реву. Снова. Потому что слышу их смех: врубили видео, где они рассказывают о планах на будущее. Руководство делает это специально: придают другим солдатам чувство патриотизма. Защищать страну от мразей, которые потушили жизни двух ярких людей. Но это отвратительно: пользоваться гибелью, дабы напомнить о долге.
Я всех презираю. Они настоящие монстры в погонах, и я точно определяюсь, что больше не желаю носить свои. Это никогда не было для меня. И для Кастора, и для Джастина это тоже было чуждо: они лишь не говорили вслух. Оба пахали тут, чтобы заработать на счастливое будущее семей. Но как так вышло? Каждого подтолкнули идти в военный университет. Надоумили или поддержали затею, чем подписали смертные приговоры.
Я всех презираю.
Я презираю всех, кто к этому причастен.
— Нам нужно поговорить, — безлико произносит Эспен на улице, смотря на то, как Рик придерживает меня за талию, — Наедине.
Я утираю слезы тыльной стороной ладони и зачесываю влажные от дождя волосы, тут же кивая. Конечно, мне известна тема беседы: психолог. Он попытается уговорить меня, ведь я натурально схожу с ума. Теперь мне наконец стало ясно, каково Эспену было терять сестру. Его передозы и причинение вреда — все это казалось диким прежде, но не сейчас.
Он мягко перенимает мое безвольное тело к себе, и мы шагаем мимо АйТи корпуса. Холдену тоже тяжело. Он заходил к нам трижды за эту неделю, две недели или две с половиной — говорю же, я сбилась со счету. Сидел в тишине, сжав зубы. Обычно днем мы проводим часы на кровати Кастора или Джастина. Я размещаю голову на коленях Эспена, а Рик приземляется на пол и кладет щеку на мои ноги. Это немая боль не утихает ни на миг. Я словно постоянно слышу стук мяча, которым так часто игрался Лисенок.
Наше знакомство не дает покоя. Они ворочались на ковре, как сцепившиеся собаки, но искренне хохотали во время драки. Теперь в комнате нет ничего, кроме всхлипов и криков.
Все могло быть иначе. Все должно было быть иначе. Почему же мы имеем то, что имеем? Почему смерть забирает лучших?
Рик недавно попробовал все смягчить. Он выдвинул, что они избавились от самокопания, чем заражена часть населения — разумная, думающая часть, а не оптимисты, которые отказываются видеть правду. Их души ушли в свободное место, где нет жестокости, где есть право расслабиться. Кастор и Джастин больше не зависимы от погрешности природы — засунуть в нас, незначительных существ, способность к анализу, тягу достичь «высот», хотя эти самые высоты не имеют смысла в глобальном масштабе. Я уточнила у мужчины, действительно ли он верит в это. Рик ответил:
— Я считаю, что эта точка зрения категорична, но она более здравая, чем толкование про рай и ад, ведь Бога нет, Ривер, что доказывается снова и снова. Всегда.
— Дина не в раю? — пробормотал мой хриплый от слез голос.
Мужчина вкатил в рот губы и потупился в пол, отрицательно мотнув головой.
— Я стараюсь думать, что там, но это бестолковый самообман. Людям легко ходить в церковь и толкать речи фанатиков, пока не случается беда, которую не предотвратило ношение креста на шее.
Он прав в каждой букве. Кто те самые личности, громче всех сражающиеся за библию? Они теряли молодых членов семьи? Они видели, как ребенок с пробитой головой истекает кровью в подвале? Они были свидетелями терактов? Они знают про насилие и пытки над невинными девушками? Их глаза смотрели за тем, как в одиннадцатилетнюю девочку засовывается член мужлана в возрасте? Они хотя бы раз сталкивались с гребаной реальностью, а не только посещали службы и слушали проповеди? Кто сейчас осмелится спорить со мной и Риком на равных правах?
Ваш отец ушел на войну и умер от пули врага, когда высунулся из окопа на три секунды. Это не напрасно? Где в этом Бог? Дитя, что не успело совершить ни один проступок, заболевает раком и иссыхает на глазах матери. Где в этом свет? Один священник крестит вашего мальчика, а другой развращает и заставляет делать минет. Или вы скажете, что Господь не успевает приглядеть за всеми, ведь он один, а нас много? Тогда какого хрена он возложил на себя право называться Богом?
Нет, людям просто удобно быть почитателями религии. Оставаться мудаками, отстраненными от настоящих событий. Им чудом повезло избежать кошмарных трагедий, а они возомнили, что смеют дискуссировать о вере с теми, кто не настолько удачлив.
Я повторю снова: презираю всех. Кроме Эспена и Рика. Эти двое — мое все. Я никто без них. Ни одна благодарность не будет подходящей. Я надеюсь, что моей любви хватит, чтобы хотя бы приблизительно передать слово «спасибо».
— Сядь, пожалуйста. Воду хочешь? — понуро говорит мужчина, закрывая за нами дверь, — Через час покушать не забудь.
Я располагаюсь на краю заправленной постели, опираясь о матрас вывернутыми руками. Не отвечаю, но он все равно наливает полную кружку и ставит ее на тумбочку. Психолог — хорошая идея. Я понимаю, что чуть-чуть поможет. Но у меня нет сил попробовать. Тем не менее не откажусь. Эспен когда-то рискнул, и ему пошло на пользу. Значит, и у меня получится.
— Послезавтра ты уезжаешь с базы, — тихо хрипит он, глядя в стену, — Утром с полковником переговорил. Трансфер организован.
Я прикрываю веки, пытаясь обмозговать. Ладно. Все верно. Буду скучать по комнате, но это место не имеет веса без мальчиков. Постепенно начнем строить что-то. Я и Эспен. Потом Рик подъедет. И все наладится. Как-то. Без понятия как, однако мы оправимся, пусть и через время. Он молодец, что увозит нас. Мы ведь так и мечтали, когда еще умели мечтать.
— Хорошо, — устало киваю, — Нам надо успеть собрать вещи. У меня мало. Тебе помочь?
Эспен молчит.
Он... почему он молчит? Я хмурюсь, поднимая взгляд, и вижу опустошенный зеленый пигмент. Все еще тупится в стену без особых эмоций и повторяет тем же пассивным тоном:
— Я сказал: «ты уезжаешь». Мы не делаем это вместе. Я остаюсь тут, Ривер.
Мое сердце вдруг сжимается почти так же, как при потере парней.
Но он несерьезно. Это же бред. Отказаться от меня. Вычеркнуть из своих дней. Удалить из моих дней себя и Рика. Я все неправильно поняла, очевидно. Эспен бы так не поступил. Не сейчас. Он грозился вышвырнуть меня раньше. Но мы прошли огонь и воду для того, чтобы это осуществилось.
Я все еще стараюсь найти объяснение.
— Тебя не отпускают, — бормочу, тяжело сглотнув, — Конечно. Тогда будем видеться на выходных. Вы ко мне в город приедете. Три часа всего. Не проблема.
— Ты уезжаешь в Аппель, — он прикрывает глаза и садится на стул, — Сегодня и завтра — последний раз, когда мы видим друг друга. Прости, но по-другому я не могу. Будут новые миссии. Твоей смерти не допущу.
В Аппель?
Без него?
Одна?
В Аппель одна? Я одна? Он меня бросает? Что он несет? Это шутка? Я его больше не увижу? Так не может быть. Так быть не может. Нет. Нет, нет, нет.
Я встаю, впадая в отчаянную дрожь. Слоги едва поддаются языку, нижняя губа трясется, а голос надламывается и превращается в детскую мольбу.
— В каком смысле «видим друга друга последний раз», Эспен?
Он стягивает балаклаву и вешает нос, закапываясь пальцами в волосах, прежде чем произнести на выдохе:
— В прямом, Ривер. Это все равно бестолково. Мы говорили об этом в зеркальной комнате. Ты сказала, что ни за что не сможешь вернуться ко мне. Я думал оставить тебя на базе, видеть хотя бы изредка, но это эгоистично, ведь я тебе не нужен. Здесь тебе оставаться незачем. Полковник согласовал. Собери, пожалуйста, вещи.
Он... он что, идиот? Я ведь хотела его простить. Я просто говорила, что не прощу. Это была пустая болтовня. Совершенно лживая.
Я сама подвела к этому?
Я сама разрушила наш шанс на любовь?
Тем, что не призналась о скорой готовности простить?
Я это сделала собственноручно?
Меня захлестывает паника. Он глупый котенок. Выдумал ересь. Надо было еще раз посоветоваться. Почему он не посоветовался?
— Эспен, мой мальчик, — меня вот-вот вырвет от величины ошибки, — Я тебя прощаю. За все прощаю, — он жмурится в каком-то отрицании, выдыхает рвано и продолжает отказываться соединять наши глаза, — Эспен, Эспен, эй, послушай меня, послушай...
Я суетливо подхожу к нему и прикасаюсь к плечу, пытаюсь дотронуться щек и подтянуть его голову, но он не дается. Он мне не поддается. Вырывается и отворачивается.
Это выбивает остатки кислорода, отчего легкие жжет.
— Я хотела тебя простить тогда, я планировала простить, мой хороший, — мягко тараторю через заикания, безрезультатно кружась вокруг него, — Клянусь. Просто боялась, что ты бросишь работу над собой. Но я прощаю. Все. Мы вместе, ладно? Не накручивай, прошу. Не глупи, любимый. Я остаюсь.
— О'Коннор не возьмет обратно.
Мужчина отпирается, стиснув зубы и, кажется, злясь, но на на меня, а на уровень боли, ему невыносимо так меня ломать, и это немного успокаивает. Значит, мы найдем альтернативы. Он не станет ранить.
— Не возьмет, — соглашаюсь, так как это правда, он давно хотел меня выкинуть, — Но я в городе поселюсь. На выходных...
— Ривер, ты едешь в Аппель, — жестко перебивает, закрывая лицо ладонью, напрягаясь в мышцах, — А если засядешь в городе, я к тебе не приеду. Все. Это конец. Прими, как данность. Перестань.
Принять, как данность, черт возьми?
Да что за чушь он предлагает?!
— Эспен, для чего ты так поступаешь? — рассеянно всхлипываю.
Он сжимается и до побеления кусает пухлую нижнюю губу, практически скуля следующее высказывание:
— У тебя передоз случился, Рив. Из-за меня. Ты в своем уме спрашивать, почему мы расстаемся? — наконец его глаза поднимаются ко мне и ошарашивают своей краснотой, болью, — Потому что. Я тебя разрушаю.
Это уже полнейший абсурд. Стыдно за тот инцидент, но произошедшее — моя ответственность. Его вины нет. Он берет на себя лишнее, как и свойственно характеру.
— Это случилось не из-за тебя...
— Это была моя заначка! Я показал тебе ее. Если бы ты не знала, то не приняла бы то дерьмо, — истерзанно перебивает, и до меня доходит, что он реально корил себя множество суток, скрытно.
— Эспен, — хныкаю, так как не готова спорить, мне просто нужно, чтобы он никуда не уходил, — Я приняла по своей дурости. Мне очень жаль, прости, что напугала тебя, но не используй это против меня, умоляю. Я была с тобой во время твоих патовых состояний и не покинула тебя после этого.
Он не имеет право вести себя обратным образом. Я латала его руки от порезов, лишилась с ним девственности после наркотического срыва. Теперь Эспен собирается избавиться от меня, когда я провернула приблизительную картину? Это нечестно.
Я обнимаю себя предплечьями, и слез становится больше. А он непреклонен. Ни малейшего проблеска на примирение в мимике — исключительно ярость и скорбь.
— Это разное, Рив, — морщится, — Колоссально разное. Я употреблял, покупая кокаин осознанно. Ты употребила из-за моей оплошности. Не было бы порошка, у тебя бы и мысли такой не возникло...
— Я больше не буду! — вскрикиваю в плаче, раскаиваясь, — Обещаю! Извини меня, прошу! Я не буду! Только не уходи от меня! Не бросай меня, не оставляй, не выкидывай, я тебя люблю!
Это так истошно, что уши режет, однако все выходит бесконтрольно. Я слишком никчемна в своем горе от потери мальчиков, и я не могу потерять еще кого-то.
Я понимаю его все лучше. Он ведь тоже был испепелен утратой сестры, долгие годы, а потом истерил по поводу того, что я ухожу. В тату студии рыдал, мяукала и не получил ласки. Но отличие есть. Мы все равно были рядом, пересекались. Это не было настолько категорично. Он применяет крайние меры, будто я предала его или фатально оступилась.
— Ты знала, что так все кончится, — его пальцы сжимают переносицу, а тембр превращается в гнетущую смоль, — Ты знала. Тебя рано или поздно отстранили бы от службы. Финал одинаковый.
Я действительно осознавала это, однако осознавать и быть готовой — не одно и то же. Как мне его уговорить? Чем убедить? Что заставит его передумать? Я разбиваюсь до молекул, всю колотит мелко, горло першит, отчего кашляю в перерывах между нытьем.
— Но меня отстранил ты, сам, это нечестно! И у нас есть альтернативы! Я буду жить в городе, мы не расстанемся, Эспен! Не надо, я тебя умоляю! — хныкаю, уже ни черта не вижу из-за соленой пелены.
И он усиливает унижение, когда встает со стула и отодвигает меня, чтобы отойти в другой конец комнаты, расхаживая там от стены к стене, бесконечно протирая лицо, которое я так обожаю, без которого я не смогу.
— Это не жизнь для тебя: торчать в захолустье и ждать, когда навещу. Я не такого тебе желаю.
— Эта жизнь лучше, чем любая другая, потому что в ней есть ты! — истерично доношу, едва ли заставляя колени работать, — У нас все будет хорошо. Ты изменился. Стал достойным, ответственным мужчиной...
— Я не изменился, — бормочет на выдохе, будто я сказала самую идиотскую вещь на свете.
Я в курсе, что он безумно самокритичен, но порой стрелка самобичевания переваливает за шкалу, отчего дозиметр трескается.
— Ты пошел к психологу, завязал с наркотиками, пролежал в рехабе, пьешь таблетки, запихнул себя в зеркальную комнату, вытаскиваешь нас с Риком из ада. Что это, если не изменения? Хватит говорить бред, я тебя умоляю. Хочешь, на колени встану? Только перестань уже, у меня и так все сердце разбито! — не виню, а выпрашиваю, смотря на него самым преданным и слезливым образом.
Эспен тупится в пол, останавливаясь у стены, и мотает подбородком с неживым выражением. Я не понимаю, что творится. Рвота подкатывает, и это не образно. Хочу, чтобы он обнял. Лечь под одеяло и уснуть. Я хочу спать.
Но Эспен не находит схожих порывов.
— В тумбочке. Загляни туда, — глухо произносит, — Загляни и пойми, что я все тот же.
Там кокаин?
Да, там кокаин. Я убеждаюсь, когда дергаю деревянную ручку, и вижу здоровенный пакет с порошком. Задавалась вопросом: как он выдерживает утрату и нам помогает? Ответ на поверхности. Принимал активно, просто в небольших дозах, на протяжении дня. Это ничего не меняет. Откаты случаются, и у него были причины. Он проживал боль известным способом, и я его не осуждаю.
А мужчина себя истязает. Убивается виной. Я пожалею его, он пожалеет меня, и это пройдет.
— Эспен, твой регресс обоснован, — толкую через шмыганья носом, — Я принимаю это. Все в порядке. Ты не тот же, ты исправляешься хотя бы потому, что признаешься в срыве.
Я ожидаю получить все что угодно, но не разбитую усмешку. Мужчина отрывает взор от пола и глядит прямо на меня, склонив голову вбок, как бы анализируя, в то время как зеленый нефрит давно налит слезами.
— Рив, послушай себя, — распластанно шепчет, — Ты пугалась наркотиков раньше, а со мной начала реагировать на них, как на пшенную кашу, нюхать тоже. Ривер, кем ты стала? Кем я тебя сделал?
Я не знаю, что ему сказать. Я не знаю, что думать.
У меня осталась только унизительная мольба. Я всхлипываю намного более жалко и скулю, направляясь к нему с вытянутыми руками, чтобы окольцевать шею, чтобы нос уткнуть в грудь, чтобы меня по голове погладили, однако он отстраняет, убирает меня, не разрешает, что вынуждает выть, окончательно сдавшись.
— Не надо, — шепчу в конвульсиях, прижимаясь к нему так, как возможно, подходя опять и опять, хотя он бесконечно отдаляет, — Не надо. Я тебя люблю. Обними меня. Я тебя люблю. Эспен. Не надо. Что угодно сделаю. Что прикажешь сделаю. Не надо.
Мужчина замолкает и больше не пытается оттолкнуть. Я тут же прибиваюсь к нему в малом облегчении, звучно рыдая, одновременно умирая от того, что он даже легонько не касается. Сама льну. Сама цепляюсь за форму военную, примыкая близко-близко. Мне кажется, что сдался. Что помиловал и пощадил. Изо рта сочатся горькие звуки, когда неожиданно подхватывает под бедра и к себе тянет, на весу держит. Вот только куда-то идет.
К кровати?
Нет. К порогу.
И все. Меня расщепляет до талого. Я даже говорить не способна. Эспен дверь открывает и пробует от себя отцепить. Выставить наружу, где дождь хлещет. Я ухватываюсь сильнее. От шеи не отлипаю. Что в ответ? Он мои руки насильно снимает, при этом слезы роняя, и у меня нет шансов бороться, все равно проиграю.
Таков итог. У него получается поставить меня на ноги и выпихнуть на морозную улицу. Я сразу рвусь вперед, но передо мной закрывают дверь. Я ее дергаю. Я так отчаянно дергаю, однако замок щелкает. И все, что у меня теперь есть — сутки на сборы и тотальное одиночество без способа к существованию.
Ведь Эспен абсолютно объективен. Кем я стала с ним? Превратилась из стойкой девушки в ту, что прижимается лбом к двери в надежде, что ее все же впустят.
Я простояла там еще полчаса, выплакивая у него хотя бы переночевать вместе напоследок. Но мужчина наказал меня тишиной. Он все слышал, однако решения не изменил.