Глава 57
Предупреждение: темные сцены, вызывающие психологический дискомфорт.
— Да пошел ты нахер! — рычит Кастор, пихая парня в плечо.
Я просыпаюсь именно от этого: вскакиваю по вине озлобленного голоса Лисенка. Первым делом вижу, как Джастин пошатывается от толчка, а затем задыхаюсь от слез. Нет, плачу не я. Плачет тот, кого только что послали. Не взахлеб, но глаза стеклянные, красные.
Простите... что конкретно я упустила? Кажется, будто все разом, ведь творится полная катастрофа и, похоже, давно.
— Ты можешь меня выслушать? — с некоторой дрожью просит брюнет, — Я обещаю, что не сделал ничего плохого...
— Ничего плохого?! — пуще прежнего заводится Кастор, вскидывая руками в пороге, — Ты, ублюдок, скачал это гребаное приложение и со всеми там общался! — он тычет пальцем с огромной яростью, пробивая воздух, — Я видел переписки!
Я расширяю глаза, пока Рик стоит у чайного столика, попивая кофе с закрытыми веками. Проснулся минуты две назад: помятый и взлохмаченный. А вот рыжая бестия, очевидно, встала раньше: бодрый и одетый, готов сбежать на улицу. Разбудил «товарища» и накинулся с недвусмысленными обвинениями. Тот, в свою очередь, выглядит, словно птенец, брошенный матерью кукушкой.
Видимо, кого-то застукали за предательством.
Но я точно знаю, что Джастин не из того типа людей. Да и Кастор ему крайне дорог — не стал бы подводить.
Можем ли мы... замедлить момент и обсудить все нормально? Не делать преждевременных выводов? Я не хочу, чтобы эти двое стали врагами. Им срочно нужно все обсудить, помириться и снова смеяться. Только вот Кастор не придерживается того же мнения.
— Ты не даешь мне слова вставить, — устало подмечает Джастин, безумно оскорбленный, и, кажется, изнеможенный, — Так всегда. Я тебе доверяю, а ты мне — ни капли. Просто угомонись и подойди сюда. Прочитай переписки внимательнее, я дам тебе посмотреть, держи, — он потеряно снимает блокировку с айфона и шагает навстречу с горящим дисплеем, но зачинщик ссоры лишь бьет его запястье ладонью.
— Я не собираюсь вчитываться в этот ужас! — выпаливает, а я аж рот рукой прикрываю, ведь мобильный отлетел в наш железный шкаф с грохотом, — Все, закончен разговор, не подходи ко мне со своими дурацкими оправданиями!
Джастин пытается его остановить: очень пытается. Берется за запястье, но Кастор дергает локтем и вылетает из комнаты, хлопая дверью, оставляя нас в подавляющей тишине. Парень вешает голову. Кулаки сжимает и морщится, примерзнув к полу, будто сдерживая накатывающий плач несправедливости.
Без понятия, что он там натворил, но скоро сорвусь жалеть. Я такая: по голове поглажу даже за проступок, лишь бы боль облегчить. Хотя, полагаю, вам и без того известно, судя по примеру с Эспеном...
— Рик, — разбито обращается только к мужчине, так как не видит, что я тоже свидетель, — Рик, я говна не делал.
Он почти котячит. Господи Боже мой.
Старший по комнате лишь легко кивает и мягко касается плеча друга. Поднимает со стола вторую кружку с кофе и протягивает, как бы прося отвлечься, для начала очнуться и обрести ясность в голове. Однако Джастину недостаточно. Он требует подтверждения достаточно взвинченно.
— Скажи, что я не сделал плохое!
— Я не могу сказать, так как не знаю деталей, — спокойно выдыхает Рик, — И вообще не кричи. Ривер спит.
Я тут же падаю обратно на подушку, как дура, и опускаю ресницы, притворяясь спящей. В комнате повисает гробовое молчание. Мои актерские навыки, вероятно, работаю на ура. Я лежу безмятежно еще пятнадцать секунд, а затем приоткрываю одно веко, подобно шпиону, но сразу вздрагиваю. Две пары глаз таращатся на меня, будучи рядом с постелью.
Ой...
— Что ты за чудо-то такое, — ворчит Рик со скромной усмешкой, покачивая носом, — Тебя в разведчицы не берём.
— Ривер, ты слышала? — с мольбой вопрошает Джастин, — Я его ничем не обидел! Он — долбаная истеричка!
— Ну, справедливости ради, если бы Кастор чатился с чужими парнями, то ты... — незамысловато растягивает Рик с приподнятыми бровями.
Ох, так вот, в чем суть.
— Я чатился, чтобы спросить совет! — возмущенно опровергает парень, пока Рик посмеивается, вздымая ладонь в знак капитуляции, — Мне нужно было поговорить с людьми, которые опытны, исключительно для того, чтобы быть хорошим и достойным! А он снова не вдался в детали, все перевернул и свалил! Я, сука, его ненавижу уже!
Мы с Риком одновременно отвечаем одно и то же, по волшебству:
— Тогда объясни ему это.
Переглядываемся, и обоим становится неловко. Так синхронизироваться должны только любящие люди, либо самые лучшие товарищи — а мы ни то, ни другое, нам не положено.
Это паршиво: когда вы не можете придти к жирной точке, мотыляясь между «недостаточно близки» для пары и «слишком близки» для дружбы. Грустно, но, похоже, данное положение закоренится. Мы сказали друг другу чрезмерно много откровенностей, а потому утратили возможность проводить время наедине без многозначного молчания. Мне видится лишь один исход: поддерживать коммуникацию, но навсегда оставаться чуть поодаль. Я думаю, Рик считает так же. Он согласится на все, что предложу — если это, конечно, не унижает его самого. Разговор тет-а-тет состоится позже: мы не назначали дату, однако мы оба знаем, что рано или поздно нам придется все обсудить.
Наверное, причина этого колючего кома в груди элементарна. Я осознаю, почему меня кроет страх. Уже призналась однажды, а, быть может, и не раз — просто иными путями, не напрямую. Рик симпатичен моему сердцу, как мужчина. Я не заставляю себя считать так. Все искренне. Какая-то моя часть действительно его любит, и не в дружеском ключе. Но реальность такова, что все остальные мои части безвозвратно склонены перед Эспеном. Поэтому мы и имеем нетрудное математическое вычисление: один процент Ривер Акосты для Рика, а девяноста девять процентов для двухметрового шкафа на расшатанных ножках. Тут ничего не поделаешь. И, какой бы совестливой натурой я не являлась, меня не гложет данный факт. Я не считаю себя виноватой в том, что испытываю чувства к заботливому, чуткому, умному и достойному человеку. Это не измена, ведь я не пытаюсь усидеть на двух стульях, а совершаю четкий выбор, без перебежек от одного к другому. Здесь нет истории про двусторонне движение: ясно мчусь по левой полосе с ухабами, не собираясь перестраиваться на правую, хотя вижу, что она идеально-ровная.
Я правда не планировала размышлять об этом с самого утра, черт возьми.
За всем этим бардаком я упускаю важную вещь: Джастин ведь тоже главный герой фильма жизни — просто своего. И Кастор, не меньше. У каждого личные драмы, боль, центр бед. За каждым скрывается индивидуальный и многогранный багаж опыта. Не существует чего-то вроде «О, мои виражи круче, а потому я важнее!». Мы одинаково значимы, и я рассуждаю не только про обитателей нашей комнаты. Я говорю про всех жителей планеты, исключая поехавших уродов, которым суждено гнить в тюрьме. И Фог, и Холден, и поварихи в столовой, и женщины врачи в госпитале, и случайный прохожий — они равноценны, нельзя выделить, что я или вы более первостепенны. Да даже О'Коннор! Хотя, ладно. С полковником я погорячилась...
— Я не стану за ним носиться, — фыркает Джастин, плюхаясь на постель и подтягивая на матрас одну ногу, — Набегался. Пусть сам репу чешет и выводит на диалог.
Рик поджимает розоватые губы и делает еще один глоток ароматного кофе, после чего убирает кружку и залазит на постель. Я не вынесу, если они не помирятся. Кастор нам недавно купил одинаковые домашние штаны: хлопковые, белые, в черную клетку. Мы и сейчас все в них. Если пижаму не будет носить Джастин, в акте бунта, задумка сломается. Такие мелочи придают смысл. Да, естественно, в других брюках мы были теми же людьми. Но, с их появлением, улыбки стали посещать наши лица чуть чаще. Детали, из которых строится счастливая жизнь: исключишь сначала первую, затем вторую — и не заметишь, как потерял покой.
Уверена, этому есть более внятное объяснение по типу «привязанность», но я буду называть сей процесс аксиомой клетчатых штанов.
— Обдумай это молча, — говорит Рик, подкладывая согнутые руки под затылок и закрывая глаза, — Учти: если не помиритесь, вам Рейдж навтыкает, и прав будет. На миссию должны ехать командой. А пока позволь поспать. Пять часов утра. Нам ехать днем.
Я вылупляюсь и перепроверяю время на мобильном под подушкой. Пять?! Господи, дайте мне получить заслуженную порцию отдыха!
***
Что ж... Они не помирились. Придурки.
И Эспен правда готов расчленять. Рик был прав. Спасать друзей не собирается: он ведь предупреждал, а они не послушали. Значит, получают по заслугам. Но я вот-вот запищу от перенапряжения.
— Вы че, блять, прикалываетесь?! — басит наш капитан, видя обиженные мордочки, что находятся на расстоянии трех метров друг от друга, — У нас операция, а вы мне здесь губы дуть решили, а?!
Рик затягивается Camel, опираясь спиной о свой Джип. Я рядышком топчусь. Эспен стоит у Доджа Рама, испепеляя взглядом напыженных парней. Ну, вообще-то, они реально виноваты. Джастин подошел к мужчине и попросился ехать с ним, подальше от рыжика. Кастор по-детски фыркнул: «Да больно, сука, надо».
Сами напросились...
— Я не дую, дует только он, — бормочет Джастин, смотря в сторону.
Рик аж лицо прикрывает, дабы спрятать, что глаза закатил. Я хочу исчезнуть с новой силой.
И, оказывается, мое нежное сердце не привыкло к говору военных. Они обычно сдерживаются, культуру соблюдают...
— Мне похуй, кто из вас кого обидел, сейчас у нас работа, — обжигающе чеканит Эспен, кидая взгляд то на одного, то на второго, — Жопы приземлили в машину Рика, оба на задние места, и что бы через три часа вышли собранные. Я понятно объяснил?
Они очухиваются и отзываются сдержанным тоном:
— Так точно.
— Да, Рейдж.
Шуруют в машину, сторонясь друг от друга, скрипя челюстью. Рик вскидывает брови и разводит руками, смотря на мужчину по типу: «Серьезно? Мне с ними возиться?». Эспен резко кидает спортивную сумку в салон и хрипит:
— Вот только ты не начинай. Помогай молча.
Так... видимо и моя помощь необходима: расслабить рассерженного капитана. Спасибо Кастору и Джастину за предлог сесть в Додж. Заодно поговорим. Или просто побудем в тишине. Я безумно скучаю.
Рик выкидывает окурок и скоро заводит авто. Я аккуратно шагаю к своему мужчине и смотрю на него в тишине, словно боясь попасть под раздачу. Но он, накидывая капюшон черного худи, смягчается в мимике. Изучает меня с надеждой, склонив голову, и я робко шепчу:
— Можно с тобой...
— Можно, — мигом кивает на воодушевлении, — Конечно, садись, поспишь еще, наверняка не отдохнула нормально.
Так мы и оказываемся наедине. Меня посещает дежавю. Я тоже сидела в гражданской одежде, ноги тогда сложила к нему, чтобы погрел — прошло несколько месяцев, а как будто пару недель. Были незнакомцами, а сейчас погружены в самые темные части душ, и от этого, признаться честно, не легче. Я знаю, что нам нужно пройти очень многое на пути к безусловному свету, это пока что пятая ступень, мы не на вершине. Эспену предстоит колоссальный труд в работе с головой: он старается, но находится лишь в начале. Мужчина не мог найтись, так как всегда убегал от того, кем является. Гораздо легче было обозвать себя монстром, чем пробовать объяснить, почему он тот, кем стал. Так или иначе теперь Эспен не плывет по течению, позволяя наркотиками и алкоголю проникать в жизнь в качестве медвежей услуги. Действительно ведет битву, какой бы кровавой она ни была.
— Ты ходишь к психологу? — мягко узнаю, щелкая язычком автомобильного ремня.
Он проворачивает ключи зажигания и мигом кивает, будто это и не следует поддавать сомнению.
— Раз в два дня, да, без пропусков. И пью таблетки.
Я стягиваю кроссовки, упираясь носками в пятки, и затаскиваю ноги на сиденье, как делала здесь регулярно — он улыбается, радуясь тому, за чем наблюдает. Балаклава — до сих пор неизменная часть гардероба. И я в курсе, что он не снимет ее когда-либо здесь, на базе — Эспен точно не захочет демонстрировать всем свою внешность. Однако мужчина гораздо меньше боится отражения. Вчера, изредка, смотрел парням в глаза. Я в восторге от того, что у него все получается, и, надеюсь, когда-то он тоже похвалит себя.
— Ты молодец, это здорово и правильно, я очень горжусь, — произношу с поощрением, когда мы отъезжаем с парковки у администрации.
Дождя сегодня нет. Кастор, своими яркими ночными речами о ферме, призвал солнце. Очень жаль, между прочим. Я бы снова погрела ступни в ладонях Эспена, окажись все иначе. Мы ведь никогда не знаем, какая секунда была крайней. Вдруг тот случай был последним?
Шучу, конечно. Прощу скоро, и стану мочить носки ежедневно, а потом к нему идти с глупым: «Мне холодно». Этого очень не хватает.
— Миссия через три часа. Не делай меня котенком, — смущенно ворчит, чем вызывает мою улыбку.
Я почесываю кончик носа тыльной стороной ладони и поглядываю на него, тихо предлагая:
— Помяучишь?
Эспен выворачивает руль и шею. Таращится на меня, словно ослышался. Отпирается, явно нехотя, со вздохом:
— Рив...
Я так его люблю.
Недавно мне приходилось ходить по минному полю, прыгая с ноги на ногу — так можно описать отношения с этим человеком. Но сейчас, кажется, это изменилось. Я расслаблена. Нестрашно ляпнуть глупость. Ему это нравится.
— Когда-то я добьюсь от тебя этого, — беззаботно пожимаю плечами, отворачиваясь к окну с дебильной счастливой физиономией, — Ты больше не можешь играть в злого дядю военного. Не со мной.
— И ты умело этим пользуешься, — подтверждает со скромной усмешкой, — Ну... раз мне разрешили только здороваться и мяукать, у меня не остается вариантов, верно?
— Абсолютно верно, — невинно вздыхаю, — Я немного жестока, да?
Он опускает козырек, так как лучи слепят глаза. Я делаю то же самое, поворачиваясь к нему вновь, так как успела соскучиться за десять секунд. В моих сокровенных мечтах мы видим друг друга каждое утро, по пробуждению, и каждую ночь, перед сном. Любим и смеемся. Я хочу, чтобы было так.
— Я не буду делиться возникшими мыслями, — скомкано бормочет, чуть ерзая, — Они пошлые. Так что лучше спи.
Вау.
Его член меня приветствует. Я вижу натяжение в темных джинсах. Даже так?... Хотя, не стоит удивляться. Сколько времени у Эспена не было секса? Столько же, сколько и у меня, но я переживаю это лучше. Мы увлекались друг другом перед миссией на корабле, прошел месяц. Очевидно, он страдает.
Мужчина явно не предполагал получить эрекцию, когда выходил из дома. Я поистине плохой член отряда: так нагло отвлекать капитана от задач... выпишет ли он мне выговор?
У обоих пубертат. Неприлично долго держимся по раздельности. А как по-другому? Окей, он безумно очаровывает формами и тембром двадцать четыре на семь, но я не разденусь, если не убеждена, что исправился. Зато потом... какая потрясающая близость нас ждет потом... в ней будет храниться больше любви, чем где-либо еще.
— Поделись, — отвечаю так спокойно, как возможно при учете сухости в горле, — А потом усну.
Я явно погорячилась, потому что еще не достигла такого уровня сексуальной свободы. То, что слышу, загибает пальцы ног и заставляет задохнуться.
— Ты могла бы связать меня, тянуть за волосы, использовать мой рот, полностью руководить и позволить мне кончить только тогда, когда буду умолять в лихорадке...
— Эспен! Черт! — перебиваю с расширенными глазами, чувствуя себя так, будто меня обдали ледяной водой.
Он считает, что перегнул. Суетится, бросается с виной и лепетанием:
— Прости, прости, чушь сморозил, да, прости...
Я закрываю лицо ладонями и ворочаюсь по обивке, выговаривая писклявым тоном:
— Не мешай спать!
***
Связанный Эспен Аберг, передо мной, собственной персоной, скулит о пощаде.
Это то, что мне снилось.
Я клянусь, что кончаю даже во сне, а просыпаюсь с мокрым бельем. Какой стыд.
Он так же за рулем, вдумчивый и сосредоточенный: мы почти приехали. Я трясу головой, избавляя себя от горячих картинок, дабы переключить мозг на рабочие моменты. Если будоражусь от одного лишь представления, то что будет позже, в реальности? Превращусь в амебу и потеряю рассудок? Этого нельзя допустить... нет, нет, нельзя...
Но мне не разрешают фантазировать долго: Эспен дает инструкцию на подъезде к разграбленному одноэтажному мотелю.
— Я заведу информатора в номер. Ты пойдешь со мной. Парни знают, как это делается, а ты впервые на такой миссии. Надо учиться.
Я серьезно киваю и складываюсь пополам, чтобы натянуть обувь. Здесь, в городе, погода переменилась. Теперь стекла усеяны каплями. Дворники на лобовом щелкают вправо-влево, услужливо напоминая, что Эспен, благодаря тому, что я его отталкиваю, так двигать своим низом будет нескоро...
Ривер, прекрати, ты хуже мальчишки в подростковом возрасте.
— В чем мое задание?
Эспен не прекращает оббегать глазами захудалую территорию, петляя по узким дорогам. Ни единой души, кроме одного старенького авто, что припарковано поодаль. Это так тупо: я не переживала перед заходом на корабль, хотя там опасаться ой как стоило, а тут, отчего-то, беспокоюсь. Нам четко обозначали: работа пустяковая. И я повторяю себе, как мантру, что абсолютно дерьмова в аспекте предчувствий. В моем случае это протекает по принципу «если мерещится, что дело дрянь, значит дело мирное, не парься».
— Я прикажу передать флешку. Ты заберешь ее и вставишь в ноутбук, который достанешь из рюкзака на моей спине. Пароль: «Эйприл902514», — четко поясняет, тормозя у дощетчатого порога, что един для всех номеров, — Я приложу информатора к стене, пока будешь проверять содержимое. Нажми на высветившуюся иконку и распакуй файлы. Пары случайных будет достаточно — не выбирай самые первые, открывай вразнобой. Если видишь, что там непусто, либо не какая-то туфта, значит, все хорошо, нас не подставили. Доносишь мне голосом: «Порядок». Извлекаешь флешку и несешь ее парням. Ясно?
«Эйприл902514».
— Ясно, — ответственно отзываюсь, — Я постараюсь не разочаровать.
Он хмурится, вынимая ключи зажигания, когда товарищи останавливаются слева от нас. Они не выходят, ожидая действий капитана — все по стандарту, изъезженному годами совместной службы.
— Ты не разочаруешь меня, ничем, даже ошибками, — обещает и смягчает мое волнение, но своим способом, — Если не получится что-то, занервничаешь, потребуется моя помощь — я просто прострелю ему голову и успокою тебя. Не переживай.
Спасибо?
Как мило. Он правда романтичен, не так ли?
Пожалуй, мне лучше разобраться со всем без нареканий, чтобы информатор остался цел. Эспен лишь добавил больше стресса. Так и вижу: лежит труп, а мужчина меня по голове гладит и ласковым голосом объясняет, какой стороной вставляется флешка в разъем. Я уверена, он имел в ввиду именно это.
Псих.
И истеричное куни все же будет. Только истерика не у него, а у меня. Такие у нас отношения, не осуждайте.
— Ладно... — испугано и тихо бормочу, — Я... справлюсь. У меня, вроде как, нет выбора.
Кастор и Джастин не помирились: мы выходим на свежий воздух, и я вижу, что они губы дуть прекратили, посвящены операции, но договоренностей не нашли. Наверняка им Рик по башке ударил, приказал исправиться живо, вот они и строят из себя слаженных ребят. Видимо, мы и вечером ругани наслушаемся. И завтра утром тоже... Конец нашему с Риком сну.
Они подходят ближе, а я аккуратно завожу руку за спину, чтобы поправить пистолет за кофтой. Мы не в военной форме, так как операция приближена к городу. Из оружия — Глок. Автоматы AR15 лежат в машинах — просто на всякий случай. Хотя, объективно, в них нет смысла — информатор, смуглый и щуплый парень в обносках, показывается из машины без любого способа защиты. Я не сужу преждевременно: Эспен забасил фразу для шифровки.
— На рассвете начнется буря.
— Если ночью был штиль, — без запинок отвечает информатор, а следом приподнимает одежду, демонстрируя, что при нем ничего нет.
Я смотрю на черный рюкзак, который Эспен держит на одном плече. Напоминаю себе последовательность действий, чтобы незнакомец был жив. А мужчина отдает негромкий приказ товарищам:
— Стоите здесь, если что — огонь на поражение.
Рик дергает подбородком за всех, и я шурую следом за Эспеном, по пятам. Тучи стянули небо: не пасмурно и не серо, но все такое... противно-желтое. Свет солнца пропускается, но будто фильтруется, превращаясь из красивого цвета в примесь ржавчины и какого-то старого масла во фритюрнице: отвратительно. К тому же дождь продолжает капать: мы скрываемся от него в пыльной комнате с железным каркасом кровати. Мое горло почему-то вновь сжимается: неизведанная тревога. А ведь я уже хорошо знакома с этим чувством...
— Флешка, — командует Эспен, холодно смотря на бедолагу сверху вниз, — Медленно. Без сюрпризов.
Он, как и велено, нерасторопно засовывает руку в карман штанов, попутно отстукивая с восточным акцентом:
— Вы обещаете мне безопасность? Как и договорились? Они изверги, мне нельзя оставаться самому по себе, меня найдут, за предательство отрубают части тела...
— Мы отвезем тебя в укрытие и гарантируем неприкосновенность, — чеканит Эспен более чем явную ложь, — Сейчас я приложу тебя лицом к стене, пока девушка проверит материал. И не дай Бог ее что-то смутит.
Его не отпустят спецслужбы. Будут раскручивать на знание другой информации месяцами, а потом отправят в тюрьму, когда станет бесполезным. Пообещали горы, а в итоге дадут железную клетку. Я не знаю, насколько это справедливо или несправедливо. В конце концов этот человек работал с террористами, а значит в том числе и по его вине пострадали мирные люди.
Он дрожаще кивает и передает Эспену пластмассовый, потертый предмет. Тот вручает флешку мне, а следом, как по щелчку, припечатывает парня к содранным обоям и приставляет к его затылку дуло, одновременно предоставляя доступ к рюкзаку. Я никогда не забываю, в каком месте мы работаем и по каким правилам, однако из раза в раз трясусь внутри.
Эти звуки: то, как незнакомец поскуливает от страха, что его обманут. Прострелят череп без раздумий. Меня мутит. Я хочу избавить его от данной пытки как можно скорее, а потому скоординировано тяну хлястик на молнии, привставая на носках. Вытаскиваю черный ноутбук и наскоро устраиваюсь на полу, недалеко от жгутов и использованных шприцов — они тут повсюду. Тыкаю по кнопкам и ввожу пароль, бегло заполняю разъем и наугад ориентируюсь в высветившихся окошках. Папка открывает собой уйму фотографий и текстовых документов. Я, как и научена, нажимаю на рандомные. Амбар для хранения, сам арсенал, гранаты, инструкции по сборке, места поставок — всякая всячина, но явно полезная. Поэтому выдыхаю, ведь никто нас не подставил. Уверенно говорю Эспену:
— Порядок...
И мы правда почти выдохнули полной грудью. Мы начали выдыхать.
Но, иногда, это просто... не суждено.
Наши сердца замирают от дрифта чужих колес, а следом от залпов стрельбы. Я впадаю в ступор и кидаю ошарашенный взгляд на Эспена, а он уже сам не свой. Не человек, кровожадный наемник. Смотрит на меня с секундным сожалением, будто многое понял за эту вспышку времени, и без предупреждения спускает курок в голову информатора, отчего тело валится, а кровь бежит к моим кроссовкам — все происходит за два-три взмаха ресниц, стремительно быстро...
— Сиди здесь! — свирепо приказывает он, что смешивается со звоном в моих ушах.
Голоса верессеканцев. Их маты. Зазывания. Патрон за патроном: они стреляют очередью, их много. Эспен приоткрывает дверь, и я зажимаю рот ладонью, когда вижу Кастора и Джастина, спрятавшихся за машиной.
Не надо, пожалуйста.
Эспен, закрой дверь.
Эспен, закрой ее живо!
Лисенок в крови и с закрытыми веками. Его белая кофта насквозь мокрая в области живота, пропитана алой жидкостью. И он лежит на коленях того, кого утром ненавидел. Джастин, к счастью, в сознании. Смотрит на нашего мальчика молча, плотно сомкнув губы, и гладит по копне рыжих волос. Он что-то нашептывает. Он... он что-то... он что-то говорит, хотя его не слышат... его ведь не слышат...
Почему Эспен открыл дверь?!
Пусть он ее сейчас же закроет!
— Рик, автомат! — кричит мужчина тому, кто в одиночку отстреливается, ныряя за Джип.
Все происходит так быстро. Все так быстро происходит. За два-три взмаха ресниц. Я уже говорила? Я это говорила?
Кастор не просыпается. Он устал.
Все так сокрушительно громко.
Я говорила?
Рик кидает AR15, и по нашему дому мигом затевается огонь. Стены трещат. И все внутри меня тоже трещит. Я ведь попросту приросла к полу, не в силах оторвать взгляд от двух парней на земле, и, вместе с тем, безмерно желая его оторвать. Но не получается. Ничего не получается.
Все слишком громко.
— Ривер, на пол, живо! — командует Эспен, выглядывая на улицу рывками, стреляя в ответ.
Я не могу пошевелиться.
Он матерится, а потом отвлекается, что вообще не к месту, и подлетает ко мне, чтобы собственноручно положить, толкнуть, заставить, и я падаю на колени ровно в тот момент, когда пуля летит совсем близко, задевая ухо — если бы Эспен не пихнул, она бы пробила голову.
Это меня отрезвляет.
Я не знаю, на каких ресурсах действую, но, так или иначе, подрываюсь и спешу к окну, которое только что разбили. Встаю у стены, чего мужчина уже не замечает, ведь сосредоточен на опустошении обоймы. У меня только пистолет, но это тоже поможет. Ублюдки прячутся за своими развалюхами, все бородатые и лысые. Я отрежу им головы позже. «Я их отрежу. Я отрежу. Отрежу» — повторяю и нажимаю на курок, сначала промахиваясь, а потом убивая одного из них. Эспен оборачивается в дичайшем испуге за то, что творю, но больше не вмешивается, потому что у нас нет такой привилегии, как время.
И у Кастора времени тоже нет.
Свист забивает перепонки. Я плачу. Я плачу, потому что все-все понимаю, и мой рев действительно звучит, как рев, что-то ужасно горькое.
Зачем они утром поссорились? Они же теперь не помирятся.
Зачем нам клетчатые штаны, если того, кто их для всех купил, больше нет?
А особняк?
А ферма?
А огород?
А овощи и ягоды?
Куда это все пропало?
Вы хотите сказать, что это пропало?!
У меня кончаются пули. Те твари еще живые. Мы их убьем. Мы почти добили. Но почему они живут дольше, чем Кастор?! Почему они смеют дышать, когда он не дышит?! Кто им дал такое право?!
Я не могу.
Я живу с этой потерей минуту, но уже не могу.
Вытираю лицо, ходя из стороны в сторону, а Эспен перезаряжается подмогой, которую закинул Рик. Они слаженно работают, без эмоций, но я вижу, я все равно вижу, как у обоих глаза блестят. Я вижу, как у них тоже все разрушилось. И все невероятно громко. Я говорила, что громко? Все так громко. Почему не я? Почему убили его, а не меня? Почему так вышло?
Я знаю, что прошло максимум три минуты, но для меня это была вечность. Любые звуки затихают. Эспен выходит из дома и идет к машинам, держа обзор под прицелом. Рик бросает автомат. Его руки дрожат. А я все стою здесь, недалеко от открытых дверей, и никак не переступлю через этот гребаный порог, будто три шага приблизят меня к правде, которая расщепит на атомы.
Он садится к Джастину и протирает лицо, смотря на обоих в молчании. Голову запрокидывает, и слезы все же пробиваются. Потому что Кастор — семья. Без него нельзя.
Мы будем без Кастора?
— Ривер, — зовет Джастин расшатанным тоном, никак не отрывая глаз от парня, что к нему припал, — Ривер, подойди, пожалуйста. Я хочу тебя за руку взять. Можно?
Я отказываюсь соображать в это мгновение. Я отказываю что-либо понимать. Я больше ничего не хочу понимать. Мои всхлипы застревают во рту, я давлюсь ими, когда шевелю онемевшими ногами и все же пересекаю порог. Шаг, два, три. Колени снова приземляются на твердость. Кастор теперь близко. Он близко, и он не дышит. Здесь даже не поможет реанимация. Весь изрешечен на худи: оно в дырах от пуль. Там не было шансов. Почему ему, черт возьми, не оставили хотя бы мизерного шанса?!
— Итак, — с тряской проговаривает Джастин, пытаясь не плакать, натягивая улыбку.
Он весь в поту и мандраже. Дышит рывками и закладывает всего себя на какой-то разговор, хотя я не хочу слушать, я хочу, чтобы послушал Кастор, пожалуйста, это все, что мне нужно!
Эспен садится рядом. Осматривает то выражение лица, которое он бы предпочел никогда не мне не видеть, и снимает балаклаву, часто моргая. Всхлипывает и сам не верит. Рик тоже. Мы все. Но они держатся. Как-то держатся. Я не справляюсь. Вот-вот сознание потеряю, ведь плачу звучно, захлебываясь в боли, которая никогда не пройдёт.
Я знаю, что она не пройдет.
— Давайте по делу, — выдыхает Джастин, неустанно нежно наглаживая нашего Лисенка по щеке, — Во-первых, прекращайте. Мы не будем так прощаться. Это вам повезло, что он первый, а я следом. Если бы наоборот, то вы бы тут столько слез услышали... сами знаете, он крайне эмоционален, я меньше.
Я чувствую, что меня ударили кувалдой, когда вижу, как Джастин сплевывает кровь в сторону.
Мои глаза проводят повторный анализ.
Из губ срывается надрывный скулеж, и парень, который, оказывается, все же сплел наши пальцы, сжимает мою руку чуть строже.
У него тоже раны. Рядом с сердцем.
Он тоже умирает.
Джастин тоже умирает?
Это приводит к панической атаке. Меня сводит судорогой, а легкие схлопываются, не позволяя дышать. Я кидаюсь вперед, к другу, роняя с невообразимым надрывом:
— Скорая, нам нужна скорая, звоните 911, кто-то, кто, кто-то, звоните 911...
Но Эспен неожиданно отрывает меня от товарища и крепко прижимает к трясущемся телу. Я вырываюсь. Я брыкаюсь и вырываюсь, крича и рыча, а он шмыгает носом и жмет меня еще ближе. Склоняется к макушке и целует туда неровными губами, шепча страшное, раскромсанным голосом:
— Не спасти уже. Дай умереть спокойно. Это все, что мы можем сделать для него. Побыть рядом, Ривер. Мне жаль. Прости меня, Ривер, мне жаль, тише, пожалуйста, это правда все, что мы можем. Дай ему мирно уйти.
Меня колотит. Кислорода нет. Я тыкаюсь в мужскую грудь и кусаю материал худи, ноя в ткань и сворачиваясь калачиком в треморных руках. Джастин продолжает через глухие слезы, пытаясь быть смелым. Это безумие.
— Слушайте внимательно, пожалуйста. Родня Кастора не согласится похоронить меня рядом с ним, там семейные могилы, со мной у них конфронтация, — ему кошмарно тяжела каждая буква, — Скажите моей матери, что я хочу лежать хотя бы на одном кладбище с этим дурачком. Пусть далеко, пусть в разных концах, но попросите ее упокоить меня там, прошу.
Ладонь Эспена прижимает мое лицо плотнее к себе, утешая то, что невозможно утешить, ведь я рыдаю звучнее, и это не проконтролировать.
— Все так и будет, — сжато клянется мужчина, который удерживает мои буйные конечности, — Мы поговорим и с его родителями. Может быть, получится уговорить. Это было бы и его желанием, они должны прислушаться.
Джастин снова закашливается и кряхтит, параллельно шмыгая носом. Я хвастаюсь за Эспена, мечтая исчезнуть. Висну на нем, а паническая атака так и не отпускает. Она не опустит никогда.
Что происходит?
Что вообще происходит?
Не надо!
— Идиот какой... — почти смеется друг, — Полез закрывать собой, чтобы спасти. Сразу умер, но меня все равно зацепило. В чем смысл?
— Он тебя любил, — неровно отвечает Рик.
Это нереально.
Я обязана проснуться.
Я сплю. Я просто сплю. Это просто дурной сон.
— Вот, о чем я советовался в приложении. Искал тех, кто старше, с опытом, — до ушей доносится возня, и я жалею, что обернулась, я буду жалеть до конца своих дней, — Думаете, он бы принял?
В руках Джастина покоится бархатная синяя коробочка. Он строил планы исключительно с одним человеком. Он подбирал момент. Но не успел.
И Кастор не узнает, что ссорился зазря. Они не помирились. Кастор не сможет узнать. Нет рая и ада. Если бы был Бог, то он бы с ними так не обошелся. Он бы их сохранил. Есть пустота и тьма, а оттуда, как с неба, не видно происходящего.
Я хочу умереть.
Я вместе с ними хочу умереть, если у меня нет возможности быть с ними живой.
— Принял, — шепчет Эспен абсолютно убито, — Конечно, принял бы, Джастин.
Рик плюхается с колен на зад и зарывает лицо в руках, испуская сдавленный стон горя.
Мы не смиримся. С таким не смириться.
— Значит, я могу надеть? — хныкает Джастин, — Вы только помогите открыть. У меня... все такое слабое.
Рик помогает. Я изрываюсь. Я больше не смотрю. Эспен что-то шепчет сверху, чем-то успокаивает, сжимая и обнимая, словно укутывая от всех бед, но у него не получается и не получится. У меня кружится голова, а желудок рвется к опустошению.
Я не хочу их терять.
Не забирайте их у меня, я умоляю.
Я встану на колени, но не забирайте их, умоляю, заберите меня.
Прошу вас, пожалейте их и заберите меня.
— Наша песня, — усмехается Джастин на последнем издыхании, что кроет пуще прежнего, — Так и осталось: только мы с Кастором ее пели. Вы многое потеряли, ага?
Я помню, как мы собрались в спортивном зале. Ребята накрыли стол и впервые впустили меня в свой мир, показали традиции. Пригласили стать частью отряда, но что останется от отряда сейчас? Это ошибка. Необходимо все отмотать. Кто-то явно ошибся. Они не должны умирать!
Мое сердце, вроде бы, растоптали полностью. Но когда я слышу, как Рик мелодично берет первый куплет, который пел Лисенок, я точно знаю, что хуже уже не станет, так как хуже некуда.
— All the leaves are brown (вся листва увяла). And the sky is gray (и небо стало серым). I've been for a walk (я вышел прогуляться). On a winter's day (в зимний денек).
Его голос сырой.
Он еле сдерживается, чтобы не завыть от утраты.
Никогда не забуду и это: тон Рика, переполненный ранами.
Скажите, что все просто чертова выдумка!
И я так сильно стараюсь зажимать рот, чтобы облегчить последние минуты друга. Чтобы не терзать его этим хлеще. Чтобы он ушел проще. Я стараюсь. Я стараюсь. Я правда стараюсь. Прижимаю губы к телу напротив и морщусь, цепляюсь за мужчину до синяков, лишь бы не кричать.
Однако ломаюсь, когда слышу, что Эспен начинает петь в унисон с товарищем.
— I'd be safe and warm (я бы чувствовал себя лучше) if I was in L.A. (если бы был в Лос-Анджелесе). California dreamin' (мечты о Калифорнии) on such a winter's day (в обычный зимний денек).
Следующий куплет должен исполнять Джастин: он его по праву, так было поделено и заведено.
Однако парень молчит.
Его больше нет.
Его тоже
Больше
Нет.