Глава 55
Я просто стою здесь, ожидая, к чему приведет эта безумная затея — отправиться на войну с мощнейшим страхом жизни. Эспен не смотрелся в зеркало со времен училища, и мы можем представить, что будет, когда он все же рискнет. А я уверена: у него получится. Но это вопрос времени. Необязательно сегодня. Завтра или через год — он сделает это, потому что уже встал на тропу борьбы с тяжелым прошлым.
Его губы расходятся, когда вторая рука, которая не сплетена с моими пальцами, касается округлой ручки двери. Он сжимает матовое дерево, и я вижу отпечатки пота — ладони мужчины намокли, как и лоб, будто он в лихорадке. Ему даже приходится оторваться на миг, чтобы зачесать волосы, дабы не испачкать их об влагу на лице. Я продолжаю поглаживать огрубевшую от шрамов кожу большим пальцем, но не думаю, что Эспен обращает на сей жест хоть каплю внимания. Все в нем буквально гудит от страха, благодаря чему внешний мир исчез. Он пребывает во внутренней боли, которая так глубока, что легкие заполняются спазмами— дыхание сбоку от меня учащается.
Вы все еще можете осуждать его, как и я, однако вы не можете не проявить к нему сочувствие в эту сложнейшую секунду. Я еле контролирую порыв броситься к мужчине и уволочь отсюда, подальше от ужаса, хотя мы даже не зашли внутрь.
Тем не менее все, что я делаю — молчу и присутствую рядом, как если бы смертник, перед неминуемой казнью, выразил желание побыть наедине с тем, кто ему безмерно дорог. Я действительно способна отговорить Эспена и пожалеть, но в таком случае он никогда не сдвинется с мертвой точки. В этом и состояла проблема: я утешала его в те моменты, когда стоило быть строже. Мне попросту слишком больно за него, а потому я порхала вокруг да около, как колибри, пытаясь утереть его слезы крыльями и убаюкать его терзания щебетом. Это не всегда рабочий метод, как выяснилось, и все мы видели, чем обернулась моя безусловная мягкость.
Он топчется еще мгновение и наконец проворачивает ручку, отворяя дверь и заглядывая туда на миллиметр, прежде чем с раздирающим шумом захлопнуть ее обратно, выдернуть свою ладонь из моей ладони и прижаться спиной к поверхности, за которой спрятан кошмар.
Я аж дернулась от резкости минувшей секунды.
Мои глаза расширяются, пока он судорожно закрывает лицо и склоняет голову, шепча донельзя сырое, отрицающее, чисто для себя:
— М-м, нет, м-м.
Эспен не отвергает идею зайти туда. Он отвергает те воспоминания, которые успели посетить мозг за прошедший миг. Напористо старается прогнать их или умоляет, чтобы они ушли. Мое сердце щемит, а горло щиплет от колкости происходящего. Я тянусь к мужскому предплечью, предлагая хоть какое-то облегчение, но он дергается вновь, отступая к обшарпанной стене с дрожащим:
— Не жалей. Я справлюсь. Тебе не нужно жалеть, я в порядке, Ривер, все в порядке.
Однако он даже не смотрит на меня.
Это далеко не порядок.
Все два метра роста сотрясаются, будто в той комнате таится монстр с клыками, хотя и его Эспен бы испугался меньше. Вернее... он бы точно не испугался. Вероятно, он ничего не боится, кроме травм детства и потери меня.
Я не знаю, как улучшить создавшееся положение, и мои извилины загибаются от штурма, который является безрезультатным. Это пытка: наблюдать за кем-то, кого ты любишь, и не иметь возможности помочь ему в переломный фрагмент жизни.
— Эспен, котенок, — аккуратно произношу, и он кидает на меня взгляд нужды и шока, так как не ожидал услышать подобное, — Я не подумаю о тебе плохо, если ты позволишь помочь. Никогда не припомню в негативном ключе. Обещаю.
Ранит то, что он правда сторонится меня, будто обратное поведение приведет к позору. Я не хочу, чтобы мужчина считал, словно доброта позже аукнется ему упреками. Мои ноги стоят здесь, потому что мое сердце любит Эспена Аберга, и в этом нет двойного дна или подтекстов. Все элементарно: я безвозвратно отдана ему, а потому прощаю все-все-все, хоть и не сразу. Однако стоит ему потрудиться усерднее — и я тут как тут, пусть и с недовольным, обиженным лицом. Сегодня Эспен зашел в комнату к парням без маски, а до того принёс поделки с рехаба, и этого хватило мне, чтобы последовать за ним по первому зову. Я такая: слабая. Простите, это прямой факт. Любовь к нему делает из меня скулящего щенка, который, конечно, все еще способен изредка рыкнуть и продемонстрировать зубы, но хвостом-то виляет с лихвой и носом тыкаться в щеки не перестает.
Я понимаю, что меня обзовут тряпкой и сочтут бесхребетной. Тем не менее таково естество Ривер Акосты: самоуважением к себе не пахнет. Порой кажется, что, если меня ударят палкой, я еще и извинюсь, ведь попала под горячую руку. Не знаю, как с собой справляться. Как перебороть любовь и выстроить плотную стену. В один день я твердо решаю отдалиться, а потом Эспен покупает зеркальную комнату, и вся моя непоколебимость рушится.
Возможно, вам стоит выдать мне какую-то цепь и приковать к полу, чтобы я не вырвалась к этому непостоянному амбалу с грустным взглядом. Но я не ручаюсь, что такой прием поможет.
Эспен морщится и мотает подбородком, облизывая иссохшие губы, прежде чем невнятно пробормотать:
— Суть в другом.
Я делаю шаг вперед, не расслышав, не уловив, и мягко уточняю:
— Что?
— Суть в другом, — повторяет четче, недоверчиво глядя на мои кроссовки, находящиеся неподалеку от его обуви, — Я хочу, чтобы это был я. Сделать что-то самостоятельно хотя бы на пятьдесят процентов, — кадык перекатывается, а несчастные глаза сцепляются с моими в попытках донести, — Ты привела меня сюда, подала идею, бросила вызов — и я принял, пришел. Теперь это должен быть я: тот, кто заставит себя что-то преодолевать. Если это сделаешь ты, начнешь направлять и успокаивать, все бессмысленно. Я обязан сам меняться и пытаться. Это то, что я усвоил за время терапии, и это то, что я собираю опробовать. Ты... ты понимаешь?
Я горжусь им, несмотря на то, как сильно недоумеваю. Откуда в Эспене возникла здравость? Мне думалось — и это прискорбно — что его безумность никогда не сменится здравой линией. Но, оказывается, и бегемота можно научить крякать.
— Хорошо, — аккуратно отвечаю, — И как мне следует вести себя? Подскажи, что было бы для тебя приемлемым?
Если вспомнить, как все было в начале нашего знакомства, и сравнить с тем, какова наша реальность — это сплошное противоречие. Он грубил, хватал и не церемонился. Сейчас мы разговариваем, как разумные люди, что вызывает ступор.
Эспен приподнимает плечи и осмысливает ответ. Он выглядит как тот, кому дали подсказки, но инструкция, как ими пользоваться, еще не усвоена. Так или иначе мужчина старается.
— Держать за руку, если это не нарушает твою ментальную стабильность, — теперь хриплый голос звучит застенчиво, — Но не говори что-либо теплое и не объясняй. Если я не перешагну порог этой комнаты без твоей ласки, то мужского во мне точно нет, есть только слезливое дерьмо с дешевыми обещаниями.
Господи... дайте мне его поцеловать.
— Ладно, — я вновь протягиваю руку, и он молниеносно сплетает наши пальцы в прежней робкой манере, — Все поняла, молчу, не вмешиваюсь.
Наверное, я впервые вижу, что он так яро благодарен мне за закрытый рот. После того, как Эспен открыл свою душу, ему не нравилось, что я не делюсь тем или иным, предпочитая проживать все внутри себя, не изливая мысли наружу. Каждый раз, когда я разжимала губы для речей, он слушал их с упованием, будто перед ним творится восьмое чудо света. Но этой ночью он поистине не желает, чтобы я лила обилие слов.
Очень жаль, ведь во мне уже возникла неплохая идея — показать, что фобии есть у всех, и с ними можно работать. Я боюсь змей до припадка, но ради Эспена обняла бы кобру — чтобы он увидел, что не одинок в своих страхах. Мне кажется, это дало бы ему поддержку или малую мотивацию — обещание, что я съезжу с ним на ферму рептилий и прикоснусь с чешуйчатому монстру. Мы займемся этим позже. Я надеюсь, что справлюсь, а он будет гордиться собой, так как показал мне пример.
Наконец мужчина снова может дышать. Он берется за ручку второй раз, и я держу его чуть крепче, пристраиваясь к каменному телу сбоку, почти вплотную. Он вкатывает нижнюю губу в рот и осматривает меня в громоздкой тишине, с вулканом верности и растерянности в зеленом пигменте. Я не имею права диктовать ему, в каком темпе правильно двигаться, поэтому, если это займет сутки — плевать. Мой язык кое-как воздерживается от похвалы: поверьте, это стоит громадной выдержки.
— Я не знаю, как лучше, — шепчет натянутым тоном, виновато рассуждая, отводя глаза к полу, — Зайти туда с закрытыми веками или смотреть сразу. Я правда не знаю... и то, и то имеет как плюсы, так и минусы...
Честно, теперь я задаюсь таким же вопросом, и быстро нахожу разгадку. Он велел не отвлекать его, поэтому я все также молчу, но встаю перед ним, мягко толкая его вправо от ручки, чтобы он смог открыть дверь в таком положении. Эспен изгибает брови, когда я обнимаю его за торс, не в силах соединить пальцы на мужской спине из-за ширины спортивного тела. Он одновременно наслаждается и недоумевает, пока не догадывается, что именно я предлагаю: зайти туда в обнимку, смотря друг другу в глаза, и оторваться только тогда, когда он будет готов. Осознание порождает в его горле глухой сдавленный звук любви и преданности. Он обнимает меня, жмет к себе поближе и нерешительно притирается носом к макушке, переживая за то, что перебарщивает. По нам проходится проволока с электричеством от контакта, которого не было неприлично долго. Он порывисто дышит, чуть ли не скуля от тоски, а ощущая себя наконец-то дома, несмотря на обстоятельство.
Он мудак и придурок, но он родной мудак и придурок. Я оскорблена его поступками, однако я не прекратила его любить — в этом суть.
— Прости, пожалуйста, — я даже не знаю, за что именно он извиняется своим сырым голосом, когда отдаляется на сантиметр, скорее всего за все разом, — Прости, Рив. Я тебя люблю больше всего, больше всех, я невозможно люблю. Я знаю, что ты со мной не сходишься, что ты не прощаешь, что это ничего не значит, но я просто говорю, что люблю тебя, моя маленькая, спасибо за все.
Мое сердце трещит и гудит.
Я сжимаюсь, чтобы преодолеть приступ слез, и лишь мотаю головой в ничего не означающем жесте, избегая его вымокший взгляд. Он протяжно выпускает воздух из легких напоследок и наконец отворяет дверь, не смотря внутрь — я поднимаю нос, как безмолвно пообещала.
И мы ступаем за порог.
Переживаю, что споткнусь, но Эспен приподнимает меня без труда, чтобы переставить через выступ, и нащупает на стене рычажок для включения света. Белые лучи ударяют по помещению, заставляя поморщиться. Я мельком смотрю в ноги, с ужасом замечая, что пол тоже состоит из зеркал.
Эспен закоченел.
Он глотает душный кислород, вцепляясь в мои глаза, как при истерии. Сжимает ткани моих вещей на спине в кулак, пытается глотать, но не выходит, отчего почти кашляет. Я видела его испуганным раньше, но это несравнимо с тем, что творится в данную минуту.
Пожалуй, ни у кого из нас не получится представить, что именно вертится в его черепе прямо сейчас, какие страшные вещи там возникают, и как на самом деле ему ахренительно больно. Я помню то раненное признание, которое он выдал в церкве.
«— Отец мотивировал меня не сдаваться в отжиманиях тем, что прислонял к горлу Берти нож. Передо мной стояло зеркало, на полу, без рамы, грязное. Я следил через него, что происходит сбоку: нанес ли он Берти вред. Пятьдесят отжиманий, сто, сто пятьдесят — я все равно падал, число увеличивалось, мне нельзя было победить. Он ее не резал. Но ударял, грозясь, что в следующий раз точно убьет, если не выдержу. Поэтому я на себя смотреть не в состоянии, поэтому ношу балаклаву. Она умоляла в слезах отжиматься, а я падал. Отражение показывало слабака, я испытывал к себе презрение, наблюдал за истерикой сестры. Это не кончалось четыре года, каждые выходные, одинаковые. Я не могу на себя смотреть, Рив. Я вижу то, прошлое, вижу ее слезы».
Но теперь он видит меня: пока что. И я надеюсь, что это приносит ему хотя бы малое облегчение — как и мои руки, которые я высоко вздымаю к горячим щекам, чтобы медленно погладить выбритую кожу. Мне важно оставаться спокойной. Я имею в виду, что если мы оба будем не грани, то потом можно смело шуровать за порошком и долбить дорожки в две ноздри — чтобы этого не случилось, я остаюсь безмятежной в эмоциях так, как это возможно, дабы он не паниковал мощнее. Это действует: Эспен потихоньку выдыхает и нерасторопно толкает дверь пяткой, чтобы она закрылась, словно так труднее сбежать. Более того: набирается храбрости и шагает, обняв за талию, вглубь помещения. Пара метров. Он старается не размышлять о последствиях, совершенно не отражая, как свернул в развилку, благодаря чему выход пропал из виду... Господи.
Я не вытащу двухметровый шкаф оттуда, где сама путаюсь. Это будет нереально, а потому втройне молюсь, чтобы все прошло хотя бы без оров.
И все же... он ведь попросту разобьет эти зеркала, и дело с концом.
Я так боюсь, что начнется мясорубка, кровь и рев, а внешне выгляжу, будто фантазирую о бабочках. Абсурд.
Складка между мужских бровей становится отчетливее, как и дрожь в мышцах. Он безмолвен: сжал челюсть и борется с паникой, за что мне очень жаль. Я обхватываю любимое лицо еще нежнее, убаюкиваю касаниями к влажной коже, и он роняет переполненное:
— Мы потом пойдем вкусно кушать, да? — я вот-вот заплачу от того, как по-детски это звучит, от того, как блестят его глаза, — Ты мне разрешишь тебя накормить? И я поем. Я хочу кушать. И спать хочу. Я с тобой спать хочу, Рив...
— Мы объедимся самой вкусной едой, котенок, — клянусь, забивая на то, что мне запретили, но теперь он уже не против, льнет поближе и припадает к одной из моих ладоней плотнее, — Вместе посидим в машине, возьмем что-то в салон и затарим желудки до боли. Идет?
— Идет, — кивает и шмыгает носом, — Идет, да. Хорошо. Спасибо. Идет. Как думаешь, мы найдем кашу? Мне правда нравится пшенная каша. С маслом и сахаром. На молоке. Как ты думаешь, она где-то продается ночью?
Вашу ж мать, я сварю кашу на капоте авто, серьезно, только пусть ему станет легче.
— Я думаю, что мы сможем приготовить ее на базе, если не найдем в городе, — любяще проговариваю, с терзанием наблюдая за слезой, которая катится по его фарфоровой коже, — Все хорошо, Эспен, ты в порядке и ты в безопасности. Здесь нет...
— Ривер, — хлипко прерывает, напоминая и себе, и мне про уговор, —Все, не надо, спасибо, я тебя люблю.
Я вновь замолкаю, вытирая влагу большим пальцем, пока он трясется всецело — в этот миг я убеждена, что мы проторчим тут еще пять часов. Потому меня ошарашивает, когда мужчина жмурится и кривится, а следом, неожиданно, без предупреждения, переводит взгляд за меня, прямо в одно из зеркал, коих тут сотни.
Я уронила челюсть.
Он тоже.
Его губы ходуном. Грудная клетка, противоположно, замерла.
И, Боже, слез становится больше с каждым взмахом ресниц. Он носится красными глазами по своему отражению, как брошенный котеночек, и не выдерживает: ищет спасения, желает отвернуться, но зеркала сопровождают его везде — даже на потолке. Из-за всего этого из мужчины исходит глубинное хныканье, и я вижу картину, как человека буквально тыкают ножом миллионы раз, но без ножа. Он отшатывается назад и бьется спиной об стекло. Оборачивается и дергается от нового отражения. Начинает суетиться, бросается в дикую панику, как мотылек на свету, пойманный в сетку. Нет, не бьет, не стучит, но шатается из стороны в сторону и всхлипывает во все горло, так невинно и чисто, что слезы настигают и меня тоже.
Черт возьми.
Я собираюсь что-то пролепетать, однако он выставляет руку и строго мотает разбитым лицом, рыча или скуля:
— Я сам!
Ситуацию усугубляет и то, что мне приходится концентрироваться на нем неотрывно, иначе я затеряю его среди этого хаоса. Сложно понять, где именно он стоит, по вине того, что нас тут десятки с разных сторон. Поэтому я снова беру его за руку, а он вздрагивает и мычит в испуге, потому что уже меня потерял, считал, что я нахожусь по другой бок.
Он запутался.
Это разбивает в дребезги.
Я наскоро вытираю свои слезы, пытаясь быть нашим общим стержнем, когда он оседает на пол и покачивается назад-вперед, всхлипывая без передышки.
Но, вы знаете, в этом есть и свой прогресс, потому что, как минимум, он ничего не разгромил.
— Почему я такая ошибка? — бормочет безмерно жалко и побежденно, размазанно, — Почему я не могу быть нормальным? Почему я такой урод? Почему? Почему? Почему?
Лучше бы он разгромил полпланеты, чем докопался до таких глупых мыслей.
Меня аж перетряхивает от услышанного, и я падаю к нему, довольно злостно пихая мужские колени, чтобы он опустил ноги, и я могла сесть. Эспен то-ли раздражен, то-ли благодарен, и все же обвивает мою неугомонную натуру предплечьями покрепче, моментально моча плечо соленой жидкостью.
— Ты не ошибка, — разжевываю, пока он продолжает хныкать и пялиться в зеркало на полу, — Эспен, ты меня слышишь? Ты не урод и не ошибка. Тебе труднее, чем некоторым, но это не делает тебя хуже других, ясно?
Я ругаю его. Да. Потому что он не должен так о себе отзываться. В нем много проблем, однако это не превращает его самого в проблему. Ему просто не повезло родиться в той семье, получить такой опыт и не знать тепла. Это не его вина.
— Почему ты так говоришь? — отстукивает, истязая себя тем, что смотреть на свое лицо не прекращает.
— Потому что я тебя люблю.
...
Дура.
Этот ответ просочился без задней мысли, откровенно и прямо. И мы оба от него застываем. Эспен, конечно, все еще шмыгает носом, все еще дрожит, но из него не исходят мучительные стоны. Он переводит на меня неверующий взгляд и приподнимает плечи в уязвимости, заикаясь и вымаливая:
— Любишь? Ты не разлюбила?
Я в курсе, что не признавалась ему в чувствах две недели, с тату студии, вообще отдалилась и оградилась, но он серьезно был убежден, что мое сердце перестало лежать в его руках? Порой он очень глупый...
— Я не перестану тебя любить и через десять лет, и через двадцать, и через тридцать, — выдыхаю то, в чем ужасно признаваться самой себе в том числе, — Ты — моя первая любовь. Конечно, я люблю тебя, Эспен. Я хотела с тобой всего, — мой голос сходит на безнадежность, а в груди образовывается пропасть, которая заставляет говорить тише, — Я с тобой хотела навсегда.
— Я хочу с тобой навсегда, — нервно выпаливает, хотя кошмар до сих пор обволакивает его тело и разум, складывается впечатление, что он еле поддерживает себя для диалога, о котором даже не грезил, — Рив, я меняюсь, я не брошу меняться, ты же видишь, Рив, Ласточка, моя маленькая, ты же видишь, все видишь...
— Эспен, мы обсуждали это: мне с тобой больно, — непросто сообщаю, протаскивая себя через огонь и воду для отказа, — Ты скажешь, что больно не будет. Но прошлой боли было достаточно, чтобы вернуться я не смогла. Пожалуйста, не продолжай тему, не своди ночь к такому итогу.
Да вернусь я к нему.
Точно вернусь. Просто не сейчас, не тогда, когда у него только проявились первые результаты. Рассуждала ранее: переживаю, что бросит работу над собой, расслабится и вернется к прежнему деструктиву. Мне нужно время, а ему нужно усвоить урок: что бывает, когда обижаешь любимую девушку. Поэтому придется ему еще немного пострадать: пару недель. Но это ведь заслуженно, если вспомнить, чем мужчина наградил меня в больнице? Считайте, что поставила его в угол. Пусть думает над своим поведением.
Тем более я не отказываюсь присутствовать в критичных обстоятельствах, как мы видим. Я даю ему заботу и любовь, но дозировано, и лишь тогда, когда без этого действительно не обойтись.
Порой мужчин приходится воспитывать, иначе они совсем страх потеряют. Так что, когда прощу, я надеюсь, он будет ценить это ежесекундно, а не относиться, как к должному.
Он вытирает глаза и истошно всхлипывает, отводя голову. Слабо кивает, но руку с талии не снимает, поглаживая, жадно черпая из этого толику тепла. Смотреться в зеркало — такая же пытка. Однако Эспен мало-помалу приспосабливается, реагируя на свое отражение чуть спокойнее. В его взгляде проскальзывает крупица здравости. Я хочу сказать, как горжусь им, но он не примет эти слова, сочтет их актом снисхождения. Потому что мужчина действительно... обиделся. Не в плохом русле, а в ребяческом. Губы пухлые поджимает и проговаривает через хныканье:
— Ну, знаешь... вот... вот... я, например, люблю целовать тебя между ног, — мои глаза расширяются, пока он толкует в неподдельном горе, — Другие тоже любить это будут, конечно, я такой не один. Но я... я целую хорошо.
Он перечисляет... свои плюсы?
Я хочу рассмеяться, что полный бред, при учете обстоятельств.
Это прекрасно: то, что он видит в себе нечто положительное, я искренне рада. И мне по-настоящему забавно. Нутро требует продолжения.
— Мгм, — пассивно отвечаю, чтобы он не заметил подвох, — Что еще?
За всем этим Эспен, к тому же, не замечает, как справляется. Он правда смог. У него получилось. Сидит тут, не сбегает, адаптируется, глазеть на себя не устает.
Сегодня он для меня герой.
— Еще... еще... — лепечет тотально отчаянно, выискивая в себе достойные качества, что тоже своего рода терапия, — Еще я... готовить умею, а ты ненавидишь. Тебе бы никогда не пришлось со мной готовить. Может, и с другими не придется, но со мной... со мной ты уже это знаешь.
Он прав. Да и с голосом дитя, у которого отняли совок в песочнице, не поспоришь.
— И... — его тон запинается об плач, который звучит все умереннее, — И я высокий, в отличие от... некоторых, — это недвусмысленная отсылка на Рика, хотя мы оба знаем, что друг выше меня на сантиметров семнадцать, и этого более чем достаточно, — И у меня... у меня ногти целые, — подытоживает тем, что вызывает во мне возмущение.
— Эспен! — ворчу и ахаю от нетактичности.
Я знаю, что он сказал это не со злостью, а исключительно потому, что поистине не видит в себе других превосходств. Однако сегодня он нашел целых четыре качества, а это значит, что в будущем у него получится найти сто четыре, хоть это и кажется невыполнимым.
— Прости, — понуро бормочет, неуютно обнимая себя одной рукой, все еще придерживая меня второй, — Я плохо себя веду, понимаю.
Я вздыхаю и сражаюсь с желанием поцеловать его несносные губы, поэтому предлагаю нам обоим иное утешение — сдвигаюсь поближе и обвиваю шею, отчего пульс Эспена, похоже, учащается. Он изнеможенно и немощно ведет носом, тыкаясь им в мое плечо, и прикрывает глаза, которые до этого старательно держал открытыми. Выдохся и устал. Перенапрягся. С его болезнью такие экспириенсы не то что бы безусловно полезны. Тем более он пьет таблетки, от которых клонит в сон, как я читала. А сейчас ночь.
Мы сидим близь друг друга еще пять минут или вечность: я не мешаю ему оправляться от колоссального стресса, что выходит с провалами. В один отрезок времени он ловит умиротворение, а в другой снова захлебывается горечью — и так по кругу. Вопреки всему, Эспен останавливается на какой-никакой стабильности, при этом ощущаясь едва ли живым. Я бы выкачала из себя все ресурсы и влила в его вены, если бы это было возможным.
— Только не засыпай здесь, пожалуйста, — шепчу, перебирая шелковистые волосы, и он вяло отрывает лоб, не нарочно скользя кончиком носа по моей щеке.
Наши лица рядом, в паре сантиметров, я чувствую горячее дыхание — каким-то чудом оно стало издали умиротворенным. Эспен вообще догадывается, какую работу провернул? Он больше не роняет слезы и более менее нормально дышит в комнате с зеркалами. До него доходит?
— Не засну, — сглатывает, снова медленно осматриваясь, — Я тут не проснусь. Я пока... не на таком этапе.
Он говорит «пока». Потому что верит, что когда-то достигнет самой высшей ступени.
У меня столько любви к нему, что я готова воспевать поэмы — будто так происходит не всегда, да-да, — но выражаюсь спокойнее, чем просит душа.
— Я тобой очень горжусь: ты преодолел это, понимаешь? Раньше ты не представлял, что попробуешь, но ты попробовал, и у тебя получилось, Эспен.
Он застенчиво ежится, печально хлопая длинными ресницами. Опустошенные глаза изучают мои губы, и мне ясно, о чем он думает, но мне так же ясно, что он не посмеет рискнуть. Я не уверена, рада или огорчена по этому поводу.
— Я обещал, что не намочу твое плечо слезами, — выдыхает с каким-то презрением к себе, — Но они оба мокрые. Так что у меня не все получилось.
— Ты несправедлив к себе, — мигом отрицаю, хмурясь, параллельно наслаждаясь ароматом мяты, безумно скучая, — Ты сделал удивительные вещи сегодня, и даже если они прошли не так, как ты предполагал, чуда меньше не стало. Я правда тобой горжусь, и я хочу, чтобы ты тоже собой гордился.
Он не вникает в мои слова — что, между прочим, слегка оскорбительно. Опустил голову, достал из кармана Чапман и зажигалку, а сразу после закурил, выпуская струю дыма в сторону, не на меня. Я вздыхаю и решаю, что тоже утомилась для анализа, а потому занимаю себя процессом попроще: слежу за табачным смогом, который уходит вверх...
На потолке, в небольшой щели между зеркалами, мигает что-то красное. Что-то, к чему как раз таки стремится сероватое облако. Я изгибаю брови и шатко уточняю:
— Эспен... ты уверен, что здесь можно кури...
Мой вопрос обрывается диким визгом и ледяной водой, полившейся сверху, кажется, изо всех щелей. Я вскрикиваю, а мужчина, на каком-то первоначальном инстинкте, вне сознания, придвигает меня впритык, как бы пряча и защищая. Через мили-секунду он все понимает. Знаете, что выдает?
Ни за что не угадаете.
— Блять, а ведь я хотел быть полностью приличным джентельменом сегодня, и не делать твое белье мокрым даже случайно.