Границы и Грезы

Эспен

Что ж... думаю, я хочу жениться.

На Ривер, разумеется.

Я размышлял об этом две недели в рехабе. Говорил с психологами. Тот вопрос, которой задавался сотни раз:

— Что люди делают, чтобы провести вместе всю жизнь?

Они произносили схожий ответ:

— Работают над отношениями, становятся лучше друг для друга, находят общий язык.

Возможно, я напрочь тупой или мозг перегрузился и все кажется странным, но мне постоянно было непонятно последнее выражение. Общий язык? Это когда наши рты соприкасаются в глубоком поцелуе? Ну, да, тогда язык единый, согласен.

Пожалуйста, скажите, что проблема в них, а не во мне, ведь я и так кишу ошибками.

— А потом? — допытывался, будто чего-то не хватало, — Что потом?

Врачи безвредно усмехались, с каким-то долбаным теплом, словно я того заслужил.

— Например, свадьба. Это необязательно, однако пары женятся, Рейдж — чтобы скрепиться навсегда официально.

Клянусь, когда услышал эти адские слова впервые, чуть не упал в обморок. Мне показалось, что психолог спятил. А позже то же самое произнес второй. Еще позже — третий. Они будто сговорились и решили выставить меня полудурком.

Так или иначе, я все-таки начал размышлять на тему обряда, где женщины, зачем-то, надевают белое платье — эта новость стала внезапной. Мама, допустим, не наряжалась — сама так рассказывала. Была в джинсах и футболке, они с отцом просто расписались в ЗАГСе, без церемоний, а через час уже напились на кухне, кроя друг друга матами.

Оказывается, так делают не все.

Вечером выдавали телефон на пятнадцать минут. Я пользовался временем не напрасно: общался с чатом GPT. Мне было страшно читать пояснения, однако, с каждым новым запросом, предубеждения рассеивались. Я понял, что был тотальным идиотом. Вот, в чем состоял диалог с роботом:

Запрос: «Я люблю девушку и хочу прожить с ней до конца жизни. Если мы поженимся, это плохо?»

Ответ: «Это совсем не плохо — это очень красиво и ценно. Если ты любишь свою девушку, и у вас крепкие, уважительные отношения, то брак может стать естественным и радостным продолжением вашей любви. Сам по себе брак не делает отношения плохими или хорошими — всё зависит от того, что вы вкладываете в него».

Запрос: «Мои родители ненавидели друг друга в браке и причиняли детям боль. Я буду таким же?»

Ответ: «Твой вопрос — очень честный и глубокий. Это говорит о том, что ты осознанный человек, и это уже огромный шаг к тому, чтобы не повторить чужих ошибок. Нет, ты не обречен быть таким же, как твои родители».

Запрос: «Девушка, которую я люблю, самая прекрасная во всем. Если я женюсь на ней, она прекратит быть такой? Будет меня ненавидеть?»

Ответ: «Нет, она не перестанет быть прекрасной из-за брака, и не начнёт тебя ненавидеть — если вы оба будете честны, бережны и настоящи. Брак сам по себе не убивает любовь. Это делают молчание и игнор чувств друг друга».

Он опровергал все мои страхи. Их опровергали врачи. Тогда я представил, как Ривер носит кольцо. Как ношу его я. Она моя официально. Берет мою фамилию. Мы просыпаемся вместе утром, идем готовить завтрак. Потом любим друг друга на столе или в душе — а лучше и там, и там. Никто не кричит, ведь нам обоим не хочется ссор. Это перевернуло прежние установки и подарило невообразимый трепет.

Но ровно до того момента, пока в голову не поступила идея детей.

Я снова погрузился в нервное состояние и окончательно потерял сон. Стал анализировать то, отчего больно. Глубоко копал. Это было трудно.

Я не ударю нашего ребенка. Не заставлю его пройти ад. Тогда почему, черт возьми, убежден в обратном? Из меня выйдет не самый дерьмовый отец: с наркотиками завязал, как и с алкоголем, любовь отдавать буду, покупать все-все. Я бы даже построил отдельный город для нашей семьи. Просто... все самое лучшее для Рив и для нашего сына или... или дочери. Возил бы в школу на авто. Никакого велосипеда с проколотыми шинами. Дома находилось бы обилие вкуснейших продуктов, качественных. А еще... еще игрушки. Разные, какие только пожелает. Ривер я бы возвел мармеладный завод напротив дома. И хлебозавод рядом, дабы булки были свежими, не черствыми. И молокозавод тоже. Завод кукол или игрушечных машинок. Бассейн, спортзал, садик — я бы создал нам отдельный мир, который был бы идеальным.

Таким образом, я осознал, что не против детей. Это безумие.

Нет, определенно, я не готов к браку и беременности — не в ближайшие месяцы. Для начала нужно вылечиться по-максимуму. Пройти сотни или тысячи терапий. Смотреть на себя в зеркало смело. Не срываться в отчаяние из-за ночных кошмаров. Стать... добрым и милым. Ответственным. Настоящим мужчиной, с которым девушке никогда не пришлось бы волноваться.

Это все очень здорово. Только вот, в чем незадача: я мечтаю о Ривер в свадебном платье и когда-то с круглым животом, а она не хочет меня совсем.

Полнейший пиздец.

У нее есть Рик. С ним ей можно получить все это гораздо проще. А тут я: «завидный» жених нарисовался. Рив, услышав про такие стремления, рассмеялась бы мне в лицо — и была бы абсолютно права.

Я опять впал в чувство одиночества — не то что бы я выходил из него, но фантазии о счастливом будущем грели меня по ночам. Это разрушилось, а потому, вернувшись на базу, после литров капельниц, таблеток и сессий с психологами, я подошел к Ривер в прежнем разбитом настроении. Нашел девушку в столовой, и сердце разорвалось — заскучал сильнее, хотя вот она, недалеко, расстояние можно преодолеть в пять шагов. Решил не отвлекать от еды, подождать на улице, с пакетом, в котором лежат уродские поделки ребенка. Родители сжигали мои, когда топили баню. Я просто надеялся, что она не швырнет мне вещи в рожу, избавится от них вне моего поля зрения.

Ривер разрешила здороваться, так что так я и поступил — сказал «привет» и смотался, чтобы не потерять возможность произносить хотя бы это слово. Она смотрела в мои глаза с грустью, как обычно — в ней заплескалась жалость. Это добило, поэтому я пробыл в своем доме дольше положенного, за что знатно получил в администрации. Кое-как отработал. Бумаги, бумаги, бумаги. Фог интересовался, где пропадал, но я не ответил ему внятно — потому что язык трясся от сурового факта: я точно ее потерял, ничего не вернуть.

Ночью сидел в тишине, после беседы с Вайолет Ленновски. Мы говорили про то, что важно смотреть на обстоятельства здраво, принимать взвешенные решения, дать себе остановку для того, чтобы проанализировать чувства и не действовать поспешно. Я выбрал именно такой путь: раскладывал ситуацию, записывал на бумаге то, что ощущаю, то, чего хочу, и то, как этого можно достичь и можно ли в целом. Потом, после лекарств, лег спать, что активно рекомендуют врачи — полноценный отдых способствует нормальному самочувствию. К счастью, нейролептики действительно мало-помалу стабилизируют меня, и кошмары снятся не настолько жестокие.

Утром пришлось тренировать Чалли. Она крутила задом, как обычно, но я смотрел в сторону, пребывая в активном разборе бардака. Мне очень трудно — и это мягкое выражение. Я все еще напуган, неизменно морщусь от ужасающих картинок прошлого, редко слышу оттенок голоса Берти и издевательства отца. Однако я правда стараюсь, и прогресс, пусть и мизерный, есть. Я не безнадежен. Вайолет сказала, что у каждого есть шанс на исцеление, просто не каждый им пользуется. Она права.

Я жил в пепле и мраке, не собираясь менять реальность, ведь она справедлива — нельзя радоваться, когда не порадуется сестра. Сильно заблуждался. То, что Берти мертва — трагедия. Она не заслужила такой участи, но и я не заслужил тоже. Ее смерть не означает мою смерть — мне очень жаль, что я понял это так поздно. Скорбь нормальна. Ненормально, когда она поглощает тебя десятилетиями, и ты не планируешь над этим работать.

По крайнем мере, я больше не трачу сутки напролет на то, чтобы убиваться. Направляю себя сражаться с тем, что болит.

И я в курсе, что это уже не нужно Ривер. Следовало заниматься собой раньше, не тянуть до последнего, когда изо рта полилась самая мерзкая грязь. Не доводить болезнь до полной неадекватности. Мне с этим жить. Похоже, теперь я виню себя за ту ночь в больнице больше, чем за то, что Берти лежит под землей. Вайолет объясняла:

— Ты был ребенком, Эспен. Ты тоже был ребенком. Ее убил ваш отец, твои руки чисты. Заботился, как мог. Остальное — кошмарная воля случая, над который ты был невластен.

Я стараюсь верить, что она не ошиблась и здесь.

И не менее стараюсь верить, что, если буду упорным в терапии с собой, Ривер появится рядом. Это путаница, опять же: я знаю, что она не появится, но часть меня надеется на другое.

Потому я предприму последнюю попытку.

Мне важно показать, что я постепенно избавляюсь от инфантилизма и плаксивости. Взять себя в руки и предложить ей что-либо без истерик, без горьких слез. Возможно, увидев меня таким, девушка передумает. Она сама говорила, что любит. В чем смысл любви, если вы не засыпаете вместе?

Сегодня, в субботу, после завтрака, поехал с этой мыслью к Аманде. Волосы отрасли, а моя внешность и без того уродлива, чтобы ее, к тому же, запускать. Девушка открыла дверь с привычной ей доброй улыбкой и пригласила внутрь. Крайне удивилась, когда я заговорил — молчал ведь все годы знакомства. Обрадовалась известию про любовь. Огорчилась, когда рассказал, что все растоптал. Недовольно вздохнула:

— Я тебе за весь женский род яйца откручу. Ты что натворил? Как мог так обидеть? Ну Рейдж, блин!

Я закивал, за что так же получил мягкий шлепок по затылку — помешал стричь ножницами. Она помолчала минуту, а потом подтвердила:

— Попытайся, если оба любите. Мала вероятность, что получится. Но ты попытайся.

Исходя из всего перечисленного, я рискну. Уже через пару минут. Мне страшно.

Естественно, я не выдам: «Ривер, знаешь, выходи за меня замуж, а еще давай создадим потомство». Она меня отвергнет от такой наглости. Но я обозначу намерения быть вместе достойным голосом, хотя, определенно, говорить с ней я не имею права. Скорее всего девушка попросту не согласиться уединиться, потому что знакомые так не делают. Но... я мог бы... унести ее? Взять и забрать. Это неправильно, да. Однако все, что бы я ни предпринял в отношении нее — заведомо нарушение выставленных границ. Эгоистично и глупо. Тем не менее: что, если где-то в душе, Ривер хочет сблизиться? Неужели теперь сидеть по разным углам, так и не попробовав? До могилы думать: «А вдруг мы бы были вместе, наберись я храбрости?». Нет, я не стану заниматься подобным.

Сжимаю кулаки перед входом в комнату. Вечер давно накрыл базу «Эйприл». Пришел поздно. Ривер вообще может спать — тогда диалог снова отложится, а я теряю время, не предпринимая ничего день за днем. Потому, пораскинув еще пару секунд, осмотрев пустой коридор, я завожу руку и стаскиваю балаклаву, отчего дыхание сбивается, а зубы скрипят. Парни увидят впервые. Но в этом и суть. Сразу продемонстрирую ей, что над собой работаю. В глаза им не посмотрю, однако этот жест хоть что-то да означает, верно?

Сминаю ткань маски и открываю дверь ключ картой, сразу переступая порог. Они... играют в настольную игру. Ривер с Риком на диване сидят. Кастор и Джастин на полу. Вокруг лимонад и пицца, свет приглушен. Все оборачиваются от шума, и Ривер расширяет глаза, почти челюсть роняет. Такая красивая. Боже, черт возьми, как я скучаю.

— Эй, мужик, ты кто такой?! — восклицает рыжий, тут же злостно поднимаясь на ноги, шуруя ко мне с яростным выражением лица, — Это не твоя комната, вышел отсюда!

Он бы осмелился ударить меня — чего я бы не позволил, разумеется — если бы не Рик, который проворчал:

— Кастор, какого хрена ты наемник, если соображать не умеешь?

Ривер до сих пор молчит, исследуя меня, как безумца. Она в домашней одежде: лосины серые и футболка короткая черная. Волосы слегка влажные, после душа. Пожалуйста, Господи, можно ее обнять? Можно с ней уснуть?

— Чего? — недовольно цедит парень.

— Ну, взгляни на рост и форму, — вздыхает Рик, — Подумай, у кого есть ключ карта. Посмотри, на кого он смотрит в комнате. И подтверди догадку по глазам и бровям, которые ты видел сотни раз.

Я мельком вижу, как Кастор и Джастин обомлели. Рыжий заикается:

— Ой... привет... Рейдж?...

— Ты... молодой, — шокировано произносит Джастин, они все никак не оторвут взгляды, — И... эм... красивый?

Спасибо за комплимент.

Что вообще происходит? Я секундно морщусь и говорю так непоколебимо, как позволяет стресс.

— Ривер, — она аж вздрагивает от услышанных букв, — Позволь мне пообщаться с тобой пару минут. В коридоре.

Девушка кусает губу, которую я так мечтаю поцеловать, и теребит ниточку, что висит с футболки. Рик наклоняется к ней поближе — это до смерти раздражает. Он шепчет ей что-то короткое, но она вяло мотает головой, отвечая:

— Нет, все нормально, спасибо, — а потом обращается ко мне, тупясь в сторону, — Это по работе? Обсуждение задания?

Я бы хотел солгать, но не буду. Никогда больше не буду.

— Это по поводу нас, — спокойно заявляю, и ее брови взлетают, — Я хочу поговорить с тобой, как мужчина. Тебе необязательно отвечать. Слушать тоже необязательно. Но, если все же согласишься выслушать, я обещаю, что не разочарую.

Она не поддается несколько мгновений, обмозговывая ситуацию. В комнате висит кромешная тишина. Не знаю, каким чудом Рив соглашается. Встает и неуверенно идет ко мне, залезая в кроссовки, и мы покидаем комнату вместе.

Я волнуюсь.

Не падай ей в ноги, не умоляй, не дави, не клянчи и, твою мать, не целуй.

В конце коридора, на подоконнике, лежит букет цветов — купил его, когда ехал от Аманды. Я бы мог взять сто одну розу или миллион и одну, обставить этим весь пол, но Ривер бы явно не оценила. Так что это тридцать три бело-розовых альстромерии — они больше всего понравились в магазине. Завернуты в молочную упаковку. Девушка застывает, когда мы доходим до окна, и таращится на раскрывшиеся бутоны. Будто всего для нее слишком много, и она не ориентируется в создавшемся хаосе. Я стою за ней и спешу объясниться ровным тоном:

— Не будет длинных речей, только по делу, — она не поворачивается ко мне, обнимает себя руками и смотрит на цветы, из-за чего говорю со спиной, — Я меняюсь. Многое перевернул в голове. Меняться дальше буду. Тебе со мной плохо больше не станет, ни за что. Жалеть и утешать не придется. Спасать тоже. Никаких срывов, порезов и прочего. Со мной, как с мужчиной, а не с мальчиком. Я тебя не подведу. Ты не пожалеешь, если вернешься. Клянусь. Я люблю тебя и хочу быть с тобой всю жизнь. Если у тебя есть хоть малейшее желание — скажи мне. Я со всем разберусь. Ответственность возьму. Постепенно шагать начнем, в правильном темпе...

— Я тебе не доверяю, — изнеможенно перебивает, поворачиваясь и соединяя наши взгляды, — Я не смогу. Ты ненадежный. Сегодня одно мелишь, а завтра другое. Я устала от тебя, Рейдж.

Я знаю, что она называет меня по позывному исключительно потому, что нас могут услышать чужие уши, но это все равно больно. Ее глаза не горят слезами. Они источают искреннее негодование и усталость. Конечно, у нее есть все основания ненавидеть и не принимать мою искренность, однако я не лгу. Выражение «я устала от тебя» ранит, потому что оно правдивое. На истину всегда смотреть сложно.

— Я добьюсь твоего доверия, — киваю, глаза в глаза, — Дай мне последний шанс доказать, Рив...

— Не называй меня так, — кривится, словно желает спрятаться, и обнимает себя покрепче, — Что ты о себе возомнил? Почему я должна полагаться на твою брехню снова и снова? Ты меня растоптал.

Я понимаю о чем она. Сам признаю, что не подхожу ей. Однако я приложу усилия, чтобы являться тем, кто подходит.

Последний шанс. Я молюсь всем Богам мира: пусть она даст мне шанс.

— Знаю, — непросто отвечаю от скрежета в груди, от того, как все катится в полный провал, — Но и ты должна знать, что я бы не хотел тех слов, и мне от себя мерзко.

— Это ничего не меняет, — доказывает, чуть повышая тон, бегая по мне красивым серым пигментов, — Они уже сказаны. Их не вернуть, а заставить меня забыть не выйдет. Я тебя не прощу. Извини, пожалуйста, но нет, Рейдж, все кончено...

Один только шанс.

— Что мне сделать, чтобы ты хотя бы немного поверила в мою честность? — сглатываю, и Ривер тут же взрывается.

— Что тебе сделать?! О, дай подумать! Например, запихнуть себя в зеркальную комнату и стоять там без маски, смотря в свои отражения! Ты же правда изменился? — тыкает в мою грудь пальцем, и я кое-как пропихиваю ком в горле, — Ну так докажи! Стоишь тут опять, языком чешешь, просто не плачешь — ого, какое достижение! Слабо продемонстрировать иначе проработку своих бед?!

Я даже не дышу. Специально привела в пример то, что невыполнимо. Умру там. Увижу былое: как отжимался, следя через зеркало, чтобы отец Берти не зарезал. Натуральное издевательство. Это обязательно? В ванной не получается голову над раковиной поднять, а тут сотни отражающих поверхностей. Невозможно.

Ривер ловит мое отступление в мимике и прыскает, вскидывая руками.

— Вот и закончился разговор. Теперь знакомыми мы не будем: не получается у тебя. И букет себе оставь. Или сгоняй в бордель и отдай проститутке — чтобы горе заглушить!

Она толкает меня плечом, проходя мимо, а я туплюсь в пол, дрожа в мышцах. Цена того, чтобы вернуть ее — столкнуться со своим страхом? Без этого никак? Я ведь обещал, что Ривер не пожалеет о разговоре. Сейчас она жалеет точно. Быть мужчиной — держать слово. Мне так чат GPT сказал. И я с ним согласен. Не хочу быть для нее разочарованием вновь.

Поэтому направляюсь к девушке и аккуратно беру за локоть, чуть оттягивая от двери, в которую она бы вошла через секунду. Рив хмурится от непонимания, а я больно кусаю внутреннюю сторону щеки и шепчу:

— Надевай куртку. Поедем в зеркальную комнату.

***
Ривер

Он, вероятно, шутит.

Я сказала ему о том, что спектакль разыгрывать необязательно. Обманывать, чтобы провести со мной шесть часов дороги в машине. Но Эспен мотнул носом и скомкано выдавил:

— Я не обманываю. Я туда зайду.

Тогда я привела другой довод: на дворе ночь. Развлечения закрыты. Я вообще выпалила это предложение на эмоциях и не ожидала, что мужчина отнесется к нему серьезно! Однако он отнесся: задумался на миг и достал телефон. Начал лазить в картах, так и не отпуская мою руку. Потом залез в интернет. Нашел общедоступные документы об организации. Отыскал владельца, на которого открыто ИП. И... позвонил.

Он реально набрал цифры и произнес то, отчего мои органы засохли.

— Я хочу купить у вас помещение с зеркалами. Какая цена?

Мой мозг очнулся от коматозного состояния, и я бросилась к запястью, чтобы оттянуть трубку от уха, но Эспен не дался — увернулся и продолжил диалог.

— Нет, это не розыгрыш. Назовите цену, — его, видимо, послали, и мужчина назначил сумму сам, — Семьсот тысяч долларов. Готов прислать на карту часть оплаты для подтверждения. Но сделка состоится через три часа: вы отдадите ключи и приедете с нотариусом. Заверим документы на месте. Идет?

У него на карте пять миллионов. Он намерен отдать один на... помещение со стеклом? Это что, комедия? Кто так разбрасывается деньгами?!

Я попыталась донести до него абсурдность данной идеи, запинаясь через слово, но Эспен ответил:

— У меня восемьсот миллионов долларов на счетах. Мне некуда их тратить. Это пустяк. Бери куртку, пожалуйста. Надо ехать.

Простите, сколько?

Он что, почти миллиардер? Вот так они выглядят? В балаклаве, с ультра грустными глазами котят? Господи Боже мой. Я еле проглотила эту информацию и принялась отнекиваться, не замечая, как он касается моих предплечий уже двумя руками, поглаживая.

— Нет, не надо. Ты... ты спятил. В крайнем случае мог бы просто арендовать комнату на час. Зачем покупать?

Эспен призадумался и пожевал нижнюю губу, прежде чем незамысловато ответить:

— Я как-то не догадался. Но, если она будет в моем владении, я смогу приезжать когда угодно... мы сможем приезжать. Я все тебе докажу, — он отправился за цветами и молниеносно вручил их в руки, забормотав в нужде, — Занеси их внутрь. Или выкинь. А потом сядь ко мне в машину. Ты ведь тогда хоть чуть-чуть мне поверишь? И мы... мы будем знакомыми снова, если я зайду туда? Пожалуйста.

Я раскрыла рот и потерялась с концами, утопая в бреду. Так или иначе, все же вошла с букетом к парням. Они уже не поразились. Повздыхали, помогли в стакан воду набрать и поставить букет на стол. Рик не комментировал: лишь отвернулся к окну, словно ему не хотелось видеть, как я надеваю куртку и ускользаю к тому, от кого он так усердно пытается меня защитить.

Эспен, натянув маску, пребывал в контрасте: облегчение от того, что я рядом, и необузданное напряжение от предстоящего. Кажется, он не расслабился ни секунды долгой дороги. Мы взяли документы из его дома, куда я не заходила, но заглянула с порога — чисто, ничего не сломано, моя фотография стоит на тумбочке. Сразу сели в Додж Рам и очень скоро выехали на трассу, ведущую в город. Я притворилась спящей: на общение с мужчиной не нашлось ресурсов. И, естественно, я знала, каким будет итог: мы приедем, он отвалит немерено зеленых бумажек, помнется у двери и психанет, свалив прочь.

Я ошибалась.

Мы подъехали к захудалому кирпичному зданию: там проходят интеллектуальные и страшные квесты, есть комната, где пол на потолке, а так же то, что нам нужно. Хозяин, лысый мужчина пятидесяти лет, был ошарашен, когда ему выдали сумму наличкой — предварительно заехали в круглосуточный банк, где Эспен снял деньги. Я была ошарашена тоже. Похоже, все считали покупателя сумасшедшим. Бумаги были подписаны. Акт приобретения состоялся без труда. И, таким образом, скоро мы с Эспеном остались в обшарпанном холле с черными стенами одни.

Сейчас я стою сбоку от него и наблюдаю за тем, как балаклава снова стягивается. Он снимает перчатки и треплет волосы, дыша невпопад. Дверь в ад прямо перед нами, и мне честно кажется, что попасть сюда — было хреновой затеей. Черт, да я даже не собираюсь сходиться с ним, после такого поступка! Я хочу, но существует слишком много «но». Хотя, определенно, если он совершит этот подвиг, я пойму, что те речи — не пустая болтовня.

— Эспен, — робко шепчу, и он сразу переводит на меня потерянный взгляд, — Ты же понимаешь, что пойти туда — не способ получить поцелуй? Я не буду с тобой встречаться.

Последнее, что нам нужно — чтобы он нафантазировал себе розовых слонов, а потом плакал от бегемотов. Тем не менее мужчина понуро кивает и хрипит:

— Да, понимаю. Но ты сказала, что мы больше не знакомые. Если я зайду туда и продемонстрирую, что на самом деле становлюсь другим, ты будешь со мной здороваться хотя бы иногда?

Вырвите мое сердце — сколько раз я попросила вас об этом?

Суть в том, что я стараюсь оправиться. У меня только получилось не рыдать в три ручья, потихоньку принять расклад — но Эспен появился, и это раскрошилось. Я знаю, что не способна ненавидеть его всем нутром. И я знаю, что не способна его не любить. Если бы и согласилась сойтись с ним, примириться — то исключительно через череду поступков, доказывающих, что оно того стоит. Тогда... разве не этим мы сейчас занимаемся?

Все неоднозначно. Я пытаюсь принять одно, а на меня сваливается второе — и так по кругу. Мне не стоит делиться с Эспеном своими мыслями, касательно любви — я боюсь, что он расслабится и бросит терапию, если будет знать, что уже добился моего расположения. Но в теории, когда-то, при условии, что он не сдастся... я обниму его так, как раньше.

— Мы будем здороваться, — плавно произношу, — Но... ты уверен, что выдержишь это сейчас? Полагаю, ты только начал решать головоломку в своем мозге... такой радикальный подход не навредит?

Сама выдвинула идею, конечно, однако я все еще не та, кто не будет беспокоиться об исходах. Эспен приподнимает плечи в уязвимости, до сих пор не глядя на ручку двери — ему и это непреодолимо. Он трет лицо и шепчет:

— Нет, все будет хорошо, а если не будет — я справлюсь с этим. Но у меня есть просьба, — он стопорится, максимально сомневаясь в том, какую реакцию вызовут у меня его слова, и я сомневаюсь тоже, — Ты бы могла... зайти туда вместе со мной?

Вообще-то я и не собиралась поступать иначе. Но он не соображает. Считает, что я бы его бросила. Потому оправдывается в спешном темпе:

— Я не буду на тебе виснуть и плакаться в плечо, ты не устанешь от меня сильнее, тебе не нужно утешать, да, я буду не в порядке какое-то время, но я проживу это сам, ты просто постой в сторонке, чтобы я мог ориентироваться на тебя, немного отвлекаться...

— Эспен, я зайду туда с тобой, все хорошо, — деликатно прерываю поток трясущейся речи, и мужчина выдыхает полной грудью, заполняясь отчаянной благодарностью, — Я отправила тебя сюда, и мы сделаем это вдвоем. Но потом ничего не изменится. Ты вернешь меня на базу, и мы не будем пересекаться часто. С цветами ко мне не ходи. Твой поступок не обязывает меня прощать, да?

Я так громко вру.

Однако повторюсь: если я хочу быть с ним, мне нужно увидеть, что его предшествующее поведение не настигнет нас одним днем. Примусь гладить Эспена по голове вечерами, и он прекратит совершенствоваться. У нас так и было: пока я успокаивала, мужчина не предпринимал шагов. Отдалилась — сразу засуетился.

К тому же мне важно разобраться, хочу ли я его прощать. На данный момент сложно ответить определенностью.

— Не обязывает, нисколько, — мигом соглашается, — Спасибо большое, Ривер: за то, что не уходишь сейчас.

Уверена, этот котенок и сам не ведает, для чего конкретно совершает сей подвиг. То-ли для того, чтобы провести со мной ночь. То-ли для того, чтобы сохранить наш нечастый несчастный контакт. То-ли для самого себя. И все же он набирается храбрости: протягивает мне ладонь. Я осторожно вкладываю в нее руку, и мы оба покрываемся мурашками, когда пальцы сплетаются.

Он утверждал, что ласка не потребуется. Но я заведомо говорю самой себе, как есть на духу — если упадет, поймаю. Потому что это не те припадки с наркотиками, где вернее было бы отвесить пощечину и послать к чертовой матери. Это его первый серьезный шаг в свое будущее — а я хочу, чтобы оно у Эспена было.

Вне зависимости: со мной или без меня.