Глава 52
Когда я целую его в ответ, до ушей доносится самый страдальческий стон в мире — совместный. Моя кровь будто нагревается до температуры лавы, и адская боль пронзает вены. Быть близко с ним — прекрасно. Но быть близко, зная, что этого больше не повторится — вот, что кипятит мои сосуды и органы до самоуничтожения.
Я хватаюсь за черную футболку на его груди, а он жадно держит меня за спину и поясницу, не позволяя упасть. Горячее дыхание и такие же губы неистово накрывают вихрем. Эспен пробегается языком по моему небу, скуля и гудя от блаженства, будто я — единственное, что ему требуется. Однако это не совсем так. Мы имеем наркотики, чертову бедную Берти, алкоголь и зависимость от селфхарма — я знаю, что такие занятия нужны мужчине в меньшей степени, и все же они до сих пор нужны. Именно поэтому я не могу больше оставаться рядом. Я пыталась, боролась и терпела, но у всего есть конец — и он редко бывает счастливым. Мы не в сказке.
Эспен хрипит на моем рте и обнимает талию одной рукой крепче, чтобы сместить вторую к челюсти и притянуть лицо к своему лицу еще ближе. Его пальцы дрожащие и ласковые, что контрастирует с закаменевшим телом. Он упирается пахом об выступ раковины, но не для того, чтобы облегчить скопившееся напряжение хотя бы минимальным трением, а я для того, чтобы оказаться ко мне впритык. Будь его воля, он бы залез на этот мрамор или поместил бы нас внутрь бетонной стены — из него далеко не буквально вырываются всхлипы отчаяния от потери.
Я скребу кожу на его шее, хныкая от неустанных ласк: он ведет наш поцелуй голодно и трепетно, не отдаляясь ни на миг. Лишь слегка покусывает, выманивая мой язык, прося поддаться, и, когда я проворачиваю нечто похожее, Эспен горько кивает и сминает худи на моем теле в побелевший кулак. Его кожа выбрита, однако за сутки успела наверстать жесткую, невидимую щетину, что только добавляет ощущений, распаляя меня до состояния зуда по конечностям. Я хочу его всем естеством. Мои женские органы молят о снисхождении и разрешении. Но так нельзя. Если займусь с ним сексом — расстаться не смогу. Не уйду уже никуда. Снова превращусь в плаксивого щенка на привязи у переменчивого хозяина.
— Я люблю тебя, — сбивчиво шепчет он в судорогах, — Ты любишь меня?
Я распахиваю веки лишь на секунду, чтобы посмотреть, как опущенные ресницы напротив намокли. С них стекают горючие тихие слезы. Это заставляет меня не отступать от контакта, закопаться в шелковистых локонах пальцами, зацеловать самой, вновь, напористее — в попытках утешить. Но ведь это сделает лишь больнее нам обоим... я понимаю теперь, как дерьмов был мой план. А отказаться от него не получается. Чуть-чуть. Немножко. Мы побудем вместе еще пару часов. Потом заставлю свои ноги уйти — я обязательно заставлю, несмотря на то, что позже вырвет от количества терзания.
Эспен просто раскрывает рот, поддаваясь на все, что ему предлагают, и трудно глотает, будто вот-вот захлебнется или впадет в истерику — тем не менее он держится, пусть и на волоске. Мы сейчас оба в похожем состоянии: накручены до предела, размазаны скорбью по тому, что уже не вернуть.
— Я люблю тебя, — хлипко бормочу, — Но я не буду с тобой спать.
Он тут же мотает головой, при этом не прекращая целовать. Мажет трясущимися солеными губами уголки моих губ и снова втягивает нижнюю, вновь окунает в глубокие касания.
От него так вкусно пахнет.
Не чем-то определенным, ведь мята выветрилась. Эспен просто пахнет родным человеком. У меня от этого поджилки скручиваются с пущим энтузиазмом. Я не хочу уходить. Я не хочу.
— Не надо спать, — уверяет, не отпуская мою челюсть робкими пальцами, — Просто останься. Со мной. Умоляю, Ривер. Я тебя умоляю. На колени встану...
— Я не могу, — хныкаю, кривясь, и он целует гораздо увесистее, словно отменяя полученный отказ.
Или, быть может, он старается доказать, что поцелуи с ним хороши, что без них никак не прожить. Но я это знаю — вот, в чем беда. Я в курсе, что буду мертва, когда выйду из его рук с осознанием, что больше в них не окажусь.
Он бродит широкой ладонью по моей спине, придавая поддержку во время новых сладострастных движений, за что я искренне благодарна — свалилась бы без такой помощи. Его губы складывают мои беспорядочно, но чертовски умело и прекрасно. Я чувствую, что тоже плачу. Мужчина вытирает одну из слез костяшками, прежде чем приложить шершавую ладонь к щеке, наглаживая, уговаривая сырым тоном:
— Можешь. Я все исправлю. Ты можешь остаться, со мной больше не будет плохо, — очередные обещания вынуждают поморщиться, однако он молниеносно дарит свежий оправдательный поцелуй, сообщая без координации, — Я не отказываюсь от своего плана. Утром лягу в другой рехаб. Увидимся через две недели. И, когда мы увидимся, я так же тебя поцелую, да?
Он скоро доведет меня до сокрушительного срыва. Я клянусь. Пора заканчивать хотя бы касаться. Но как?
— Нет, Эспен, — шатко стою на своем, — Это последний раз.
Ему абсолютно не нравится полученное. Сдавленно полурычит и скулит совместно, после чего берет одну из моих ног и закидывает себе на бок, подгоняя обвить низ торса. Когда я делаю это двумя конечностями, он отрывается от рта и прикладывает губы к грани челюсти, а затем к шее, мочке уха — выводит мокрые линии, от которых задыхаюсь так же, как и от нежных укусов. Я впиваюсь ногтями в сильные плечи и жалко стону, как только Эспен совершает свои махинации более смело, не получив пощечины. Возможно, мне стоило его ударить, однако руки не слушаются.
— Не последний, — то-ли приказывает, то-ли вымаливает, — Не говори так. Конечно не последний. Зачем ты это придумала, дурочка? Я тебя люблю, я люблю тебя. Нам не нужно...
— Это последний...
Когда слова слетают с моих уст, меж нашими лицами раздается что ни на есть детский звук горя от утраты. Эспен лепечет что-то отторгающее, жмурится и снова возвращается к губам, которые давно опухли, будто безмолвно вопя: «Замолчи, замолчи, замолчи!». Я переживаю за него. Ему и без того сложно, а разрыв навалит дополнительную порцию мрака.
Но я так же переживаю и за себя.
Инцидент на корабле и в больнице растоптали весь мой контроль. Раньше была сдержанной и собранной. Сейчас я не знаю, кто я такая. Унылое нечто, израненное и забитое. Монстр, который убивает зубами. Мне вечно страшно: даже наедине с отражением в зеркале. И мне не справиться, если рядом будет мальчик, что капризничает о наркоте или убеждает, какая я отвратительная.
Давайте мы просто признаем: он ведь снова неделю торчал. Нюхал порошок. Прекратил полтора дня назад. В рехабе избил санитаров в том числе из-за ломки. Они не могли привязать Эспена к постели. Да, со мной он сам себя приковывал, и все же: ситуация между нами усугубляется с каждым месяцем. Он привыкает ко мне, уверенный в том, что я буду рядом, как бы ни пихал. Это ненормально. Так не должно происходить. Я не обязана его прощать, потому что сегодня он милый. Все работало по такой схеме, и мы видим, к чему это привело.
Я так отчаянно старалась понять его и войти в то плачевное положение, что накопила не хилый груз за своими плечами, и в какой-то момент эта ноша раздавила меня. В последний раз, когда мы говорили с Риком, после одной из ночных панических атак, он попросил меня назвать буквы алфавита по порядку, и я не справилась с этой задачей. Позже поняла, что если девушка и должна забывать такое по вине мужчины, то только из-за сногсшибательного секса. Эспен вылюбливает во всех позах более чем достойно — тут не поспоришь. Но подавляющую часть времени я нахожусь в прострации и потерянности, потому что он меня обижает. Сухой факт.
Я не наказываю его расставанием. Я просто пытаюсь не наказать себя тем, что шагну на одни и те же грабли вновь.
Потому упираюсь в торс, желая отпрянуть, забивая на рыдающее сердце. Эспен хнычет и притягивает к себе опять, лепеча заплетающимся языком:
— Ривер, не надо. Прекрати. Не уходи. Не последний. Много еще. У нас впереди очень много, — он обрывается в предложениях, лаская губами усерднее, будто это поможет.
Я толкаю грубее, и мужчина отдаляется на пару сантиметров, дыша, как марафонец — наши грудные клетки вздымаются в одинаковом ритме. Это похоже на то, что мы трахали друг друга часами, хотя, на деле, так и есть — просто не интимными частями тел, а сердцами. Он шмыгает носом, спешно носясь мокрыми глазами по моим припухшим губам, и упирается в столешницу так, что выпирающие вены на предплечьях вот-вот разорвутся. Я вытираю осточертевшие слезы, безумно тоскуя по нему уже в эту секунду, и поясняю с дрожью:
— Ты не можешь просить меня об этом. Не после всего. Я была к тебе заботливой, но ты сделал то, что сделал.
По правде, я не способна на какие-либо виды тирад. И в повседневности мало болтаю — довести меня до размашистых речей надо потрудиться — а здесь, под гнетом разрезающих эмоций, еле слоги вяжу.
Эспен выглядит как тот, кто почти победил в гонках, но на финишной прямой его сбил другой болид. Он в треморе. Разбито хлопает ресницами и плаксиво выдает:
— Но я прошу. Пожалуйста.
Я не хочу ссориться в прощальные часы, поэтому не озвучиваю вопрос: «Почему, когда я просила тебя не причинять мне вред, ты не прекратил, а лишь стал кровожаднее?». Да, он болен. Да, по-другому не мог. И я почти не виню его, честно. Но у меня не получается все простить. Считаете, что не хочется? Кошмар как мечтаю обмякнуть и головой закивать, рассыпаться в тысячных: «Все хорошо, мы вместе, котенок». Только вот этот ком в груди — куда его деть? Я здесь бессильна, как и во всем, что касается данного мужчины.
Он наворотил слишком много делов. Раскаяния не решат нашу беду. Единственное, что решит — разойтись, перестрадать и забыть, как дурной сон.
Я же забуду, верно?
Нет опыта, чтобы судить. Эспен — моя первая любовь. Я не была ни с одним другим мужчиной, не училась, как правильно расставаться, как расставание предотвратить. Мне тоже нужна опора во всем этом, но так вышло, что в наших отношения я извечно являюсь костылями — и без разницы, что у самой ноги сломаны.
Я всегда была той, кто не обращает внимание на себя. Таким образом выливалась моя любовь и привязанность — через жертвенность и безусловное уважение к травмирующему прошлому мужчины. И я не меньше обделена, чем он, а потому регулярно смягчала углы. Пыталась быть той, с кем не сложится проблем. Чтобы не надавить на него, чтобы не ранить, чтобы он не бросил меня, ведь я поистине без него дышать не в состоянии. Это заранее было фатальной ошибкой, и сегодня летальный исход наступил. Все элементарно: если ты несешься прямо, как бык, то ты когда-то допрешь до цели. Эспен, хоть и не ставил пунктик разочаровать меня, все равно успешно к нему стремился. Своего достиг.
— Нет, — тяжело сглатываю и испускаю звук мучения, когда его лоб вдруг рушится на мое плечо, он стискивает зубы и прячется на ткани худи, аккуратно рискуя положить ладони на талию, — Извини, но нет. Я бы попробовала простить тебя, если бы ты пришел с извинениями в больницу — мне тогда было слишком плохо, чтобы соображать и анализировать. Но ты не пришел. Сейчас поздно.
— Но давай будет объективными, — практически мяукает в слезах и обнимает покрепче, так как я не отпрянула, — Я всю ту вину признаю. Вообще любую вину я искренне признаю и готов над этим работать. Мы друг друга любим. Зачем нам расставаться на века, страдать и скучать? Это не будет легче, Рив, ты ошибаешься. Не надо выбирать такой путь, — он отводит голову, сворачивая мою душу глубинной мольбой в глазах, — Я ведь не брошу это. Добиваться буду. Я не говорю тебе простить меня или понять — нет. Я говорю: не оставляй нас. Мы не будем пока в отношениях, если ты так считаешь правильным. Я уеду утром в рехаб: моя ты или не моя, будешь ты моей или не будешь, независимо, я ложусь туда, чтобы хотя бы знакомым тебе являться позже, заслуживать этого статуса. И я не отступлю, Ривер. Таскаться за тобой буду, сочинять миллионы способов показать, что действительно меняюсь. Я уже меняюсь, — клянется, накрывая мою ладонь своей ладонью, склонив голову, — Начало положено. Я знаю, что результатов пока ясных нет, но они будут. И ты права, естественно: не сходись со мной, если не замечаешь улучшений. Но не будь пока с Риком. Пожалуйста. Ты же моя. Моя Ласточка любимая. Моя девочка маленькая. Я согласен: мудак полный, урод и скотина. Прощения буду просить до старости. Рив, ты только проведи старость со мной. Все годы проведи. Никакой Берти нет больше, и не будет ее, я первоначально над этим работаю с психологом, чтобы она наконец перестала со мной говорить. Я ей на втором сеансе все-все про детство и подростковый возраст выложил, представляешь? Я смог. Как и тебе рассказал, полностью. И попросил помочь очень. Я не буду тебя просить помогать мне, как раньше — это было отвратительно. Ты меня не станешь тащить отныне. Я со специалистами занимаюсь. А с тобой только хорошее, Рив. Что думаешь? Маленькая моя, пожалуйста, скажи, что ты думаешь, не молчи, я тебя люблю...
Он бы говорил еще неделю, взахлеб, если бы я не покачала носом с трясущимся:
— Ты молодец, что работаешь над собой. Это удивительно, и я тобой горжусь. Но вместе мы не будем. Ты слишком подло поступил. Не смогу простить, даже если хочу, а жить в этом чувстве невозможно.
Меня вот-вот стошнит.
Эспен прикусывает внутреннюю сторону щеки, и в этот момент я прекрасно улавливаю его мысли: «Потому что мне не могло повезти так сильно. Потому что меня нельзя выбирать и любить». Но суть в другом, и я уже разбирала это. Я на него иначе смотреть буду при пробуждениях. Он меня вылюбливать станет, а я в памяти прокручивать начну пожелания смерти. Все. Не выкарабкаться. Хочу его погладить и утешить, а туловище не слушается.
Он так сильно старается не расплакаться хлеще. Господи Боже мой. Поступаю справедливо и правильно по отношению к себе, но все складывается так, будто я бросаю пушистого котенка на трассу, под проливной ливень, говоря, что никогда за ним не вернусь. Мое нутро разрывается на сотни частей, и я пропитываюсь большей ненавистью к своему существу. Но это действительно не работает так, как он хочет. Я бы хотела, чтобы работало, но оно, черт возьми, не работает.
Из-за этого плачу сама. Горько и истошно. Изнеможенно. Отворачиваю лицо и прикладываю руку ко рту, прикусывая ткань худи, дабы не завыть. Кожу трясет, а живот сводит неприятными спазмами, безумно тянущими и колющими. Я его люблю и, вместе с тем, сидеть с ним так близко — несуразное издевательство. Эспен тоже отворачивается. Треплет свои волосы растерянным жестом, полным уязвимости, и перекатывается с пятки на носок, шепча сквозь хрип и слезы:
— Никогда-никогда не обнимемся снова?
Я лишь мычу что-то до жути растерзанное, выговаривая:
— Эспен, пожалуйста.
Эти вопросы добивают. Он обязан прекратить. И, к счастью, мужчина облегчает мое страдание. Кивает и скомкано всхлипывает, словно усердно запихивает рев обратно.
— Прости, пожалуйста. Хорошо, хорошо, — его натянутое тело никак не поворачивается ко мне, он тупится в пол, заложив напряженные руки за спину, и отрывисто продолжает, — Но ты же еще не уходишь? Три часа, да?
Это в любом случае так. Либо ждать Рика, либо бросаться искать машины для аренды посреди ночи. Я бы ушла сюда, но и бродить по районам в одиночестве — не лучшая затея. Я была настоящей дебилкой, когда предложила провести вместе еще чуток времени. Поцелуй нас раздробил окончательно. Выпотрошил.
— Да. Позвонить только дай, — тихо отвечаю, немного заикаясь, — Как называется студия?
Он, кажется, прикусывает нижнюю губу до крови, позже глухо прошипев от этого, но все же вытаскивает мой телефон из своего кармана и протягивает устройство.
— Ривер, — сглатывает.
Я сжимаюсь от того, что он не устает просить передумать, и вижу, что Рик в сети — слава Богу, он не из тех, кто ставит статус «был недавно», как Эспен.
— Скажи мне название. Не заставляй...
— Ривер, — повторяет, приподнимая плечи, — Я переименовал ее на «Ривер», когда приезжал бить ласточек. Прошлое название — «Чернильница». Никому не нравилось, но идей не было.
Я раскрываю рот, глупо хлопая мокрыми ресницами, а он кидает на меня красный от плача взгляд и оправдывается:
— Извини, если это плохо, я не знаю, зачем это сделал, хорошо? Мне нравится твое имя. Оно редкое. Оно самое лучшее. Я хотел больше тебя. Везде. Я просто тебя люблю, Ривер, прости, я просто люблю, черт! — он выругивается, морщась и крючась, прежде чем резко зашагать к выходу и со злостью пнуть ботинком дверь туалета, дабы она открылась.
Я так и остаюсь сидеть тут, с разблокированным экраном, в тотальном шоке. Вижу, как мужчина достает пачку сигарет и выскакивает на улицу, где завывает ветер.
«Ривер»?...
Я идиотка, потому что залезаю в мобильные карты, тыкая на свое местоположение. Нажимаю на здание, и все подтверждается. Вывеска тоже есть, но я не заметила ее, так как Блейк закрывал салон и частично вырубил освещение.
Эспен назвал тату салон моим именем.
Вы знаете, диагноз «пограничное расстройство личности» оправдывается не по дням и часам, а по минутам. Мужчина совершает такое, а потом орет о том, как презирает. Ему очевидно нужны таблетки.
И вот это запутавшееся, ранимое создание я отвергаю?...
Не знаю, что чувствовать и думать. Конкретно переутомлена. Мне необходим сон так же, как Эспену рехаб. Поэтому все же звоню, а не пишу Рику, и кратко объясняю ситуацию. Помощи просить не приходится — сам молниеносно предлагает и подгоняет скинуть адрес. Каково же будет его удивление. Я отправляю со всем смущением в мире и слажу со стойки, чтобы умыться. Лицо опухшее от количества соленой жидкости. Губы искусанные: и моими, и его зубами.
Как мне простить?
Прекратить держать ту занозу в груди? Каким, черт возьми, путем это провернуть? Эспен загнал меня в ад, а выбираться из него решений не предлагает. Говорит, что само со временем «рассосется», когда я, видите-ли, увижу, каким он послушным становится. Это абсурд.
Я злая, насколько только ресурсы в организме позволяют злиться. Рассерженная на мужчину. На себя. На жестокий мир, который обошелся со всеми нами не так, как мы того заслуживаем.
И, помимо агрессии, я ощущаю себя безумно беспомощной. До встречи с ним все было тускло, однако я твердо стояла на ногах, была энергична и амбициозна. Потом он пришел, изувечил мои колени и выкинул все палки в округе, чтобы я не могла взять для себя какую-то трость. Мне не кажется, что так ведут себя влюбленные люди. И, вместе с тем, не будь он влюблен, я бы не заставала многого другого.
Почему никто не предупредил, что встречаться с кем-то так трудно? Если бы я была осведомлена, то умерла бы девственницей.
Я не хвалюсь обычно. Так или иначе, тут мне известно, что знакомство со мной сделало Эспена лучше. Но, почему-то, меня саму знакомство с ним сделало до смерти немощной. Мы априори, как ни крути, получили бы такой контраст, однако я была слишком слепа, чтобы заметить.
— Рик приедет? — неожиданно разносится поникший голос сбоку, и я подпрыгиваю, из-за чего брызги с крана мочат одежду.
Эспен оглядывает меня с новыми извинениями и волнением. Я понимаю, что стояла в одном положении последние минут пять, залипая на то, как бежит сточный поток. Опоминаюсь и набираю воду в ладони, чтобы окунуть туда свою зареванную физиономию, и тихо отвечаю:
— Да. Спешит.
И меня не удивляет уже ничего. Нет, правда. То, что он выдвигает — не вызывает шока. Вот если бы Эспен предложил спокойно посидеть рядом — это бы ошарашило, потому что звучит нормально. А так все в порядке: действует по схеме «Угадай, что дальше скажу».
— Набьешь мне татуировку?
Я выключаю воду, пассивно тупясь на мужчину. Ему немного легче. Подышал и настроил себя на что-то здравое. Хотя, надолго ли?
— Купола на спине или мое имя на лбу? — безвредно вздыхаю, — Может, всю меня в полный рост?
Он серьезно задумался.
Я медленно приподнимаю брови в жесте: «Эспен, твою мать, не смей делать что-то подобное». Мужчина опирается боком о косяк двери и чуть дует губы, пытаясь ворчать, придать игривость, скрыть боль:
— Мне нравится всю тебя в полный рост. Реалистично только. Начать набивать твои ноги на моих ногах, а твоя макушка закончится на начале моей груди. Так я смогу обнимать тебя, всегда держать у себя, — толкует, вяло жестикулируя, и я готова закатить глаза, — Но, если ты против, тогда надпись.
— Эспен, я не смогу набить надпись нормально, там тонкие линии, это мой первый опыт... — мотаю носом, но он перебивает.
— Рив, мне без разницы, если она будет кривой. Она все равно совершенна, потому что выполнена твоими руками. Это заранее моя любимая татуировка...
— Я не буду пачкать твое тело, — прикрываю веки, обнимая себя за локоть, — Ты считаешь, что оно и без того запачкано, но нет, это не так. Если я и оставляю тебе что-то такое, прощальное, то давай хотя бы выберем тот эскиз, который я испоганю не так сильно, как другие.
И он протянул мне руку, без колебаний проговорив:
— Хорошо. Любой, какой тебе приглянется.
Это был хитрый план. Потому что, каким-то чудом, я расположилась на его коленях. Мужчина лег на «кушетку», где приподнята спинка, а я села чуть выше паха, внимательно следуя инструкциям. Оказывается, он умеет делать элементарные тату — так я и получила ту потайную историю про данное место.
Эспен много работал вне базы, как мы знаем. До нашей встречи. Брал заказы на киллерство, а так же, в перерывах, занимался мелочевкой. В одну неделю Берти особенно сильно его донимала, а дел в администрации не было. Тогда он ездил по городу, беря заказы грузчиком — отвлекал себя, как мог. Ему нужно было поднять холодильник на пятый этаж, двум девчонкам, с чем он благополучно справился. А затем увидел тату машинку — одна подруга наносила эскиз второй. Они проследили взгляд Эспена и предложили ему, в шутку, быть «моделью». Обе только учились своему делу, но горели им безмерно. А что Эспен? Эспен согласился. Как это он откажется от чего-то вредительского по отношению к своей коже?
Они разговорились. Вернее, девушки болтали, а мужчина слушал, следя за тем, как игла проникает в плоть. Это была его первая татуировка, и она ему очень понравилась — у них талант. Я попросила показать, и Эспен выставил руку, тыкая пальцев на плотный, витиеватый чернильный браслет на запястье. Выполнено поистине потрясающе. Короче: девочки, вместе с двумя парнями, которых тогда в квартире не наблюдалось, словили в тот вечер джекпот. Мистер Аберг прямо предложил:
— Куплю вам помещение и все нужное.
На секундочку: ребятам было по девятнадцать лет, а им выдали бизнес. Эспен просто не знал, куда тратить деньги. И он хотел кого-то порадовать, не видел проблемы — слава Богу, и счастливчики проблем не создали. Ответственно подошли к вопросу, не подвели, отчеты присылали. Были и есть самыми благодарными. Так, постепенно, год за годом, студия стала более чем окупаемой — все, за исключением Эспена, визжали и прыгали от счастья. Военный наемник не скакал потому, что ему в целом было плевать на доход: что есть он, что его нет. Как удобно.
Они его внешности ни разу не видели. Историю не знают. Но искренне обожают всей душой и сердцем — уловила, исходя из пересказа их поступков и диалогов. Мне захотелось плакать, когда он делился этим, совершенно не понимая, что его боготворят и считают хорошим. Я попробовала объяснить, что эти люди испытывают к нему уйму тепла, однако Эспен смутился и пробормотал:
— Не говори глупости.
Потому что он кое-как принял факт моей любви, а что касается любви других — это ему совершенно неизведанно.
Мы забыли про конфликты или, по крайней мере, приложили усилия. Он даже смеялся: с моей физиономии. Я долго перебирала готовые рисунки, коих в коробке было штук сто. Эспен вздохнул и вытащил эскиз наугад. Всучил мне, так и не смотря на картинку. Проговорил:
— Вот ее давай.
Это была надпись «Феминизм — сила».
Я сощурилась, протянув:
— Эээ.... Ты уверен, что она отражает твой внутренний мир?...
Он цокнул и все же перевел взгляд на бумагу. Подумал пару секунд и пожал плечом:
— Ну, ее я буду ассоциировать с тем днем, когда ты накричала на меня около дома. Наблевала на обувь. Это было достаточно феминистично: поступить так с тупым мужланом.
Я рассмеялась, что вышло некультурно. Простите.
— Да, тоже так считаю, — он неотрывно любовался за тем, как мышцы моего лица сбавляют натяжение от предшествующего хохота, — И все же: мы договорились без надписей. Вытяну другую, пожалуйста. И более обдуманно.
Так мы и пришли к этому: крохотная звездочка, залитая краской. Эспен связал бы с моим существованием что угодно, насколько мы выяснили, но то, как он сопоставил следующую ассоциацию — слишком красиво.
— В море были вдвоем, в мой день рождения. Там все светилось на небе. И у меня внутри все светилось. Я буду вспоминать ту ночь, смотря на тату. Разрешишь?
Я не смогла отказать.
Нависала сверху него, водя машинкой по ключице. Опыт рисования сыграл свое — вышло вполне себе достойно. Я была довольна и тем, что не чихнула в процессе, случайно уведя линию по всему торсу, махнув рукой. И, когда машинка была убрана, татуировка завершена, а кожа заклеена пленкой, Эспен притянул меня за заднюю сторону шеи к себе, примкнул к губам. Мы оба захныкали от контакта. Я все еще сидела сверху и услышала стон, когда опустила бедра на твердость в джинсах. Он гладил и мельком смотрел на время — отсчитывал минуты с горем. Я попросила его только об одном:
— Не умоляй ни о чем. Молчи. Не делай хуже, пожалуйста.
Он сжался и кивнул, так и не проронив слов: накрывал губами с упоением, не смея перейти к чему-то серьезному.
Мы прощались вот таким странным образом.
Мы расставались.
Ласкали дюймы ртов, жались ближе и ближе, изредка невинно терлись друг об друга через одежду, а позже...
Позже мой телефон зазвонил.
На экране высветилось имя «Рик». Эспен сомкнул зубы плотнее и запаниковал. Мужчина приехали на двадцать пять минут раньше, к чему мой котенок был не подготовлен. Он захныкал, схватившись за ткань худи, и размазано замотал носом, ткнувшись им же в шею. Обнял тисками предплечий и все-таки вымолвил, шумно заплакав:
— Будешь приходить завтракать ко мне в дом, а не в столовую? Это делают знакомые? Я молчать буду, клянусь, я могу в ванной сидеть. Ты только приходи. Мармелад какой хочешь будет. Еда любая. Чего там, в столовой, а? Каша невкусная. Я вкусное куплю. Как знакомый. Можно? Пожалуйста, можно?
Влагала снова тяжело покатилась по моим щекам. Я поцеловала Эспена в лицо тут и там с десяток раз, и тихо ответила через ком в горле:
— Нельзя.
А через секунду вынырнула из рук и поспешила к выходу, закрывая уши руками на тот случай, если услышу позади себя всхлипы. Эспен не бросился следом. Полагаю, мы просто оба занимались одним и тем же: впитывали остаточное тепло на телах друг друга, точно зная, что такого не повторится.
Рик встретил меня, открыв дверь машины. Был деликатен и терпелив. Без комментариев покосился на голые ноги, из-за чего перешла к истории про блювоту. А потом к истории про мужское худи, которое неизменно покоилось на мне.
Тогда слезы вышли наружу опять.