Глава 51
Я не знаю, как у Эспена получается это — заставлять меня менять отношение к нему ежедневно. В один день я не желаю его видеть, а в другой день хочу обнять и гладить по голове. Потому что то, что он рассказывает сейчас — крайне грустно. Я вижу перед собой ранимого мальчика, которого оскорбили злые взрослые. То, как он рассказывает это — щиплет душу. Медбратья уроды обозвали его, а Эспен попытался отстоять себя, приведя в аргумент ту вещь, которая кажется ему неоспоримой — мои комплименты. Уверена, он сомневался, когда защищался, однако сам факт попытки показывает, что я старалась повысить его самооценку не зря. Усилия не прошли даром.
Не менее грустно по поводу кровати. У него выпирали ноги. Вроде бы забавно, однако у меня саднит сердце. Приехал, притащил себя в рехаб за шкирку, а там все неладно.
Простите, я просто слишком эмпатична. Наверное, в этом моя беда.
Я заправляю волосы за уши, раздумывая пару секунд, и ежусь от того, сколько обреченности содержится в зеленых глазах. Он винит себя за все разом. Ненавидит и презирает. Знаю, что это справедливое чувство, и все же не могу отделаться от мысли, что то, какой он есть — не его ошибка. Это ошибка его родителей.
— Ты лег в бесплатный рехаб? — мягко уточняю, принуждая себя не бросаться в нежность и утешения, — Ты описываешь именно такие условия: пренебрежительные.
Свет тускло-желтый: ложится пятном в центр камеры, задевая носки нашей обуви. Запах сырости смешивается с мятой. Мужчина приподнимает плечи и покусывает нижнюю пухлую губу, тихо отвечая:
— Бесплатный. Я просто вбил это в интернете и поехал по первой ссылке. Не задумывался о нюансах.
Господи Боже мой...
— Эспен, — выдыхаю, качая головой, — Без понятия, совершишь ли ты вторую попытку, но, если совершишь, помести себя, пожалуйста, в нормальное место. У тебя же есть деньги. Чтобы лечение помогло, оно должно быть качественным.
Он подгибает колено поближе к подбородку и пассивно смотрит на грязный пол. Ему кажется, что спасения нет. Я тоже порой так думаю: про себя. Та миссия с кейсами: после нее не живу, а выживаю. Но свет обязан появиться. Где-нибудь, как-нибудь и когда-нибудь — мы встретим свой покой. Неважно, что по раздельности. Или очень важно... в этом ведь и состоит суть: если Эспен находит во мне уютную гавань, я нахожусь в беспорядке. Ему хорошо, а мне плохо. Так у нас было негласно заведено.
— Я совершу вторую попытку, — искренне шепчет, — И третью. И пятую. Принял решение.
— Это не вернет меня, — без грубости предупреждаю наверняка.
Эспен нелегко кивает и робко отвечает:
— Да. Но я хочу... хочу с тобой дружить. Если ты когда-то захочешь такого друга.
Вытащите мои внутренности: я не выношу то, как болезненно они скручиваются при подобных фразах. Самое паршивое состоит в том, что мне, ко всему прочему, нужно сохранять дистанцию — в знак уважения к самой себе. Не могу лелеять его после той ночи в больнице. Я что, окончательно сдурела, чтобы поступать так? Понимаю, он уничтожен и сломлен, однако я все еще здесь, и я тоже в плачевном состоянии. Пора учиться не возводить его на первое место пьедестала значимости. Потому что первое место, по идее, по праву мое.
Я не определюсь, насколько это правильно: быть жестокой к кому-то любимому, чтобы оставаться справедливой к себе. Трудно игнорировать его раскаяние, ведь такое игнорирование не делает меня счастливой — я не хвалю себя за то, что придерживаюсь холода. Меня ранит расстояние между нами, хотя мы сидим почти впритык — вот-вот ноги друг друга коснутся. Это так непривычно... быть беспредельно близкой и, в то же время, далекой от чего-то.
— Я не думаю, что мы сможем быть друзьями, — раздосадовано проясняю, и он вновь вкатывает губы в рот, дабы не сказать лишнего.
Тем не менее буквы рвутся из него сами: хрипло и негромко.
— А что значит «быть друзьями»? Что делают друзья?
Всю жизнь в одиночестве: это страшно. Здесь мы похожи.
— Ну, — заминаюсь, пытаясь откопать ответ сначала для себя, — Делятся личным, доверяют друг другу. Гуляют вместе. Время проводят весело или душевно.
Эспен чуть хмурится и внимательно обмозговывает мою разгадку тяжелой шарады. Он похож новорожденного ягненка, и я напоминаю себе, что совсем недавно этот мужчина превратился в волка в овечьей шкуре. И снова: я в курсе, что то поведение — не полностью его вина. Но я ничего не поделаю с барьером, который создался в груди.
— Мы не сможем дружить, потому что со мной нельзя веселиться? — невинно переспрашивает, поглядывая на мое лицо в уязвимости.
Я тяжело вбираю воздух с привкусом плесени.
— Потому что тебе нельзя доверять.
Неприятный ответ вызывает в нем скорбь. Я потихоньку хороню то хорошее, что испытывала к нему, однако это ведь он вырыл могилу. Истина в том, что мне прекрасно известно: тот инцидент — не больше, чем проявление диагноза. И я жалею Эспена всем нутром. Только вот это почти ничего не меняет. Ему следовало обратиться к врачу раньше, а не отлынивать, ожидая того, когда причинит мне самую яркую боль.
— Понял... А знакомыми мы быть можем? Что делают знакомые?
То, как он растерян, тоже затрудняет ситуацию. Я преисполнена сочувствием и кошмарно боюсь, что однажды оно пересилит любое прочее чувство.
— Здороваются при встрече и редко общаются, когда перепадет скучная минута, — сжимаюсь, — Знакомыми, думаю, быть получится.
Я все еще готова мяукать, если он попросит. Именно поэтому стараюсь вложить хоть каплю холода: впервые это делаю я, а не он.
Наверное, я была к нему так деликатна, потому что он впустил меня в те двери, которые всю жизнь были плотно заколочены для других. Последнее, чего мне хотелось, когда узнала, как его раздавили, — стать той, кто давит тоже. Я предпочла осторожность, а не настойчивость, что было опрометчиво. С Эспеном вернее выбрать кнут, а не пряник. Рик ударил его. Вероятно, накричал. И вот, наш милый крушитель сердцем побежал лечиться, хотя до этого лишь разбрасывался клятвами об этом.
Тот факт, что он манипулировал мной угрозой суицида, сыграл свою лепту и превратил стержень в мякиш. Я была напугана. Опасалась довести мужчину до летального исхода отсутствием снисходительности.
По правде, я опасаюсь и сейчас. Вы никогда не предугадаете, какая минута может стать для вас последней. Какой диалог будет служить финальным воспоминанием о том человеке, кого любишь до дрожи.
Эспен скоро заплачет: от того, что собственноручно раскромсал нас. Часто дергает головой, абсолютно побежденный и согласный со строгим отношением, и мельком трет глаза тыльной стороной ладони, скромно шепча:
— Спасибо. Хотя бы знакомыми, да. Но знакомые покупают что-то друг другу? Заботятся? И если скучных минут выпадает много? Тогда мы можем общаться часто?
— Нет, — сыро отзываюсь, отворачиваясь, чтобы не пролить слезы, — Иначе знакомые постепенно станут друзьями. А это не про нас.
Он погружается в короткую тишину, где берется за контроль над эмоциями. Выпускает воздух бесшумными рывками и практически спокойно продолжает:
— Что делать, если я хочу быть опорой, но мне позволено только редко говорить «привет»?
— Смириться. Тем более у тебя есть на кого переключиться, — морщусь в акте брезгливости.
Даже бомжи по обе стороны не вызывают во мне такого отвращения, как бывшая однокурсница. Вернее не так: бомжи вообще не вызывают. Кто знает, из-за чего они пришли к нынешней точке? А вот от нового члена отряда воротит с лихвой.
— Что? — максимально непонимающе отстукивает.
Ну, это уже смешно. Он реально будет играть роль дурочка?
— Чалли, — толкую с горечью, — Я знаю, что вы спите. Надеюсь, тебе хорошо с ней. Она красивая.
— Я не сплю с ней, — возмущенно хрипит, напрягаясь и бася, словно я обвинила его в самом мерзком деле, — Я ее тренирую: это моя обязанность, как капитана, и иначе не выйдет. С чего ты взяла, что есть большее? Я тебя люблю. Я только с тобой. Только тебя, Рив.
Неужели она врала? На чьи заверения мне положиться? Для чего ей фантазировать передо мной? Чтобы показать превосходство? Я и без того в курсе, что ей неровня.
— Вы вместе выходили из дома...
— Она караулит меня у порога, — он ошарашен и оскорблен полученными выводами, — Внутрь я ее не запускал ни разу. Тебе показалось, что мы выходили вдвоем. На деле выходил я, а она торчала рядом. На моей кровати была только ты. Я одну тебя там любил: так есть и так будет.
Я так хочу верить... сколько же во мне наивности?
— И ты не целуешь ее внизу? — наскоро вытираю влагу в уголках глаз, что ему незаметно, так как моя голова повернута в противоположную сторону.
Кажется, он действительно говорит честно. Интонация демонстрирует всеобъемлющее негодование.
— Ривер. Не говори такой херни или велик шанс, что на твоих джинсах добавится свежая порция рвоты. Я лишь тебя так желаю целовать. И лишь тебя так целовал. Учился. Никого другого не собираюсь и не засобираюсь. Чалли взяли для таких миссий, как твоя с террористом, а мне поручили усовершенствовать ее физическую подготовку — чтобы бегала и соображала быстрее. Это все, что есть между нами — рабочие отношения.
Ладно. Допустим. Я лучше буду ориентироваться на это, чем на слова конченной идиотки с вечной нехваткой внимания. И, зная Эспена, он бы принялся оправдываться, а не убедительно лгать, будь оно по-другому. Но информация про то, для чего она здесь... я такого никому не пожелаю.
— Она знает?
— Да. Они сказали, чтобы исключить ту ситуацию с тобой. И ей, похоже, только в радость.
Ну, стоило ожидать. Получит лавры и всеобщую похвалу. Хоть у кого-то на базе мечты всей жизни исполняются.
Мы замолкаем на некоторое время. Все в камере спят. Я прикидываю, что нам предстоит пробыть тут еще пару часов, пока полковник не дернется от отсутствия дочери и моих ответов на звонки. Как весело.
— Ты с Риком будешь, да? — Эспен отвлекает меня поникшим голосом, и я верчу шеей, встречаясь с прямым взглядом, в котором хранится уйма терзания.
На мгновение я даже стремлюсь отползти, чтобы снизить интенсивность боли, ведь стрелка дозиметра зашкаливает.
С Риком?... я не думала об этом всерьез. Он симпатичен. Хорош собой. Учтив и мил. Настоящий мужчина. Я не стану отрицать, что питаю к нему чувства: не дружеские. Но к Эспену они ярые. И я не могу представить себя с другим партнером. Сейчас не получается.
Как у нас все сложится? Оба преданы бывшим. Любовь к ним уходит в тело корнями. Мы будем способны создавать иллюзию, что это не так, но все будет именно так. Тем не менее... спокойные дни обеспечены. Иногда я буду счастлива, наверное: если ненадолго выкину Эспена из мыслей. Рик также, по отношению к Дине. Куча сеансов с психологами, и вот — мы перекроенные люди, настроенные на сосуществование друг с другом. Не так уж и плохо?
— Может буду, — сглатываю, вешая нос, — Когда-то.
Эспен дергает подбородком, жмурясь.
— Хорошо, — подавленно шепчет, — Он возьмет тебя в жены. Я бы не взял.
Ого. Благодарствую?
— Спасибо, — вскидываю брови, усмехаясь чуть истерично, в абсурде, — Так вежливо с твоей стороны.
— Я видел пример брака, — доказывает без колебаний, — Это ужасно. Не говорю, что был бы таким же, как отец — ни за что. Но я без понятия, как быть мужем. И я искренне не понимаю, для чего это нужно. Рик, полагаю, знает и понимает.
Это такая несусветная дурость. Быть мужем — так же, как быть любящим парнем. Мало меняется. Но ему что первое, что второе чуждо. Я разочаровано отрезаю, фыркая:
— Тогда я рада, что выберу кого-то надежного. Кого-то, кто сможет направить. Мне не придется вести и тащить. И ты здоровый: на тебя еды столько не сготовишь с учетом, что готовить я ненавижу. Так что я бы тоже за тебя замуж не вышла, не переживай.
Он затихает и запускает пальцы в волосы, прикусывая губу до белого оттенка, подкожной шишки в слизистой. Прикрывает глаза. Голову отводит, секундно потирая нос об ткань темных джинсов на колене. Позже почти неслышно шмыгает и признается еле разборчиво:
— Мама так говорила: что меня не прокормить. Я всегда голодным был и быстро рос вверх. Поэтому готовил сам: из остатков.
Мне дурно.
Я не хотела так сказать. Сейчас понимаю, что не хотела. Но время не отмотать вспять и ничего ему не объяснить: слишком поздно успокаивать. Не поверит. Откидываю затылок к стене с обшарпанной зеленой краской и ощущаю, будто дрожит даже гортань. Очутиться в его детстве — самый страшный ад. Дьявол — он и тот более добрый, чем те уроды.
Почему кому-то достается золотая ложка во рту и забота в каждом жесте, а кому-то сплошная грубость? Нельзя ли это как-то уравновесить? Все дети равны. Обделять несправедливо. Будь мы оба воспитаны верно, все обернулось бы в ином русле. Встретились, влюбились, принялись бы строить прочную, безопасную связь. Но у нас получился необычный набор: наркоман с пограничным расстройством и девушка с синдромом спасателя. Зато не было скучно...
— Я не пыталась говорить, как твоя мама. Прости, — неустойчиво произношу, подкрадываясь к срыву.
Без трех дней две недели — столько мы в разлуке. Если я загибаюсь сейчас, то как перенесу разрыв, длинную в вечность? Провести без него все отведенные мгновения — вот, что стало моим личным кошмарным сном. Эта фобия образовалась внезапно, не подавая сигналы.
— Ты не можешь быть, как она, — отрицает или утешает, — У нее постоянно ненависть шла в речи. Глубинная. Сейчас ты меня, конечно, тоже ненавидишь. И все же меньше нее. В сравнении...
— Я тебя не ненавижу. Мне просто очень тяжело, — перебиваю и обрывисто всхлипываю, безумно уставшая, — Ты пожелал смерти. Я перед тобой босая стояла, избитая. А ты о себе любимом. Знаю, что болен. Нестабилен. Но я при чем? Что я тебе такого сделала, Эспен? Извини, что живу. Поверь, я бы перестала, мне все осточертело, дышать достало, ничего хорошего, только боль, боль, боль, а мне зубы сжать и терпеть. Я с рождения терплю...
Он прерывает мои слезливые слова, когда перекидывает руку через плечи и тянет к себе, лицом к груди, ладонь кладет на затылок и нос зарывает в волосах, поглаживает и держит крепко-крепко, надежно, как и мечтала. Быть с ним слабой. У меня нет сил сражаться или толкаться, так как от объятий плач возрастает, хоть и не является шумным. Я тихо скулю что-то раздирающее и двигаюсь задом по полу, таща с собой балаклаву, чтобы примкнуть к его боку ближе, вжаться всем телом и свернуться калачиком. Разносит и то, что он говорит:
— Я неправ был. Чушь порол и делал. Не извиняйся за то, что живешь, не надо так делать, Ривер. У тебя все хорошо будет, — он целует, прямо в макушку, нашептывая туда с тряской и любовью, — Потому что меня нет, я знакомый просто. Поэтому все будет хорошо с тобой. Я бы все равно не дал тебе того, чего ты заслуживаешь. Я не умею и, как бы не учился, этого будет недостаточно. Слишком много тебя обижал. Еще когда на трассе высадил — вот это финальная точка была, где надо было меня бросать...
Дверь камеры грохочет, оповещая об открыти, отчего дергаюсь. Эспен жмет меня к себе плотнее, а я перевожу взгляд в сторону звука, шмыгая вновь и вновь. Просыпается Агата с дружками. Мы все таращимся на полицейского, что затолкал нас сюда. Он нервничает и с раскаянием тараторит:
— Ривер Акоста, полковник О'Коннор позвонил на телефон дочери, мы взяли трубку и получили объяснения. Простите нас за некомпетентность к герою страны...
— Так это он тебя послал?! — полурычит девчушка, мигом избавляясь ото сна, — Боже, какой болван! Отец года! — она встает, злая до предела, и пихает мужчину в форме, — Все, свободен. Выпусти. Тебе ведь уже пригрозили, что погоны сдерут...
— Вы остаетесь здесь до приезда отца, — холодно сообщает он, и у Агаты брови к началу роста волос взлетают, — Выходит только старший лейтенант Акоста.
Она бросается в жар: кулаки сжимает и орет, чем будит соседей бомжей. Я кусаю внутреннюю сторону щеки и задираю глаза к Эспену. Он стирает мои слезы большим пальцем самым нежным образом и шатко хрипит:
— Иди. Все хорошо. Позвони Рику, он приедет. Я тебя очень люблю, Рив, — кадык громоздко перекатывается, пока он пытается сдержать слезы, — Спасибо за все. И прости. Пожалуйста, прости меня когда-то, если получится. Я не хотел, чтобы так вышло.
Я без пяти секунд разревусь, как ни разу. Огромная слабость: все-все ему простить, понять и принять. Но что нас ждёт? Я даже не верю в его исправление, хоть и не обозначу это вслух. Я не позволю себе крутиться в данном водовороте опять и опять, потому что однажды это доконает меня окончательно.
Потому морщусь и встаю на дрожащих ногах, стараясь не оборачиваться. Полицейский до сих пор разбирается с Агатой, но молниеносно пропускает мою нелепую фигуру, когда оказываюсь у порога заточения. Он быстро захлопывает клетку, закрывая ее на ключ, а я шурую мимо железных прутов, безуспешно вытирая влажное лицо. Мужское худи осталось на мне. Никак не отпустит.
И я тоже не хочу отпускать.
Быть может... последняя ночь? Нормальная. Прощальная. Будто прощаться — в порядке вещей, ага. Но нам это поможет, верно? Расстаться на хорошей ноте. Будет легче пойти дальше.
Я знаю, что жалкая, но я просто невообразимо люблю этого идиота. Можете осудить меня, называть тряпкой или бить этой самой тряпкой — заслужила, согласна. Однако нужда, великая потребность, преобладает над всем, что существует и когда-либо существовало. Я бы отдала до последнего цента или ограбила бы сотни банков, если бы мне назвали цену, за которую можно побыть с Эспеном вместе еще недолго. К счастью, это бесплатно.
Полицейский сопровождает меня, грязный коридор сменяется на приличный. Я получаю вещь, которую отняли — телефон. На нем есть зарядка. Вполне могу позвонить Рику. Подышать свежим воздухом и поехать на базу. Но я не желаю ему набирать. Зато желаю обнять Эспена снова. Опять же, проведу линию: в последний раз.
— Простите, — обращаюсь к младшему лейтенанту, и он шустро вытягивает руки по швам, — Там сидит мужчина... Вы забрали его сегодня из... оздоровительного центра, да?
— Так точно, — четко отвечает, — Он Ваш друг?
— Он мой капитан, — выдыхаю, хватаясь за лоб от бредовости затеи, а полицейский выпучивается в более масштабном стрессе, — И у него сложный период. Мы пережили миссию, которая крайне важна. Любой подкосится после такого. Поэтому... не могли бы Вы выпустить его? Обещаю: делов не натворит.
Опишите мне эту ситуацию, когда я только поступила на базу — покручу пальцем у виска и сочту вас сумасшедшими. Нет, серьезно. Я вызволяю Эспена из обезьянника. Куда заводит судьба...
Мужчина при исполнении, на удивление, беспрекословно соглашается и удаляется обратно к камерам. Через минуту я вижу двухметрового пленника. Он носится по мне нуждающимся глазами, полностью сбитый с толку, и, когда мы выходим на улицу, я толкую в треморе:
— Я позвоню Рику, но, пока он будет ехать, мы проведем хорошие три часа. Прощальные. С завтрашнего утра будем знакомыми. А сегодня... уделим друг другу внимание, без истеричных состояний. Побеседуем ни о чем. Обнимемся и разминемся навсегда. Что думаешь?
Ночь упала на все живое и неживое. Мы стоим около участка, в темноте, которую разбавляет желтый фонарь. Легкий ветер обдувает пылающие лица, колыхает шелковистые волосы цвета молочного шоколада, которые я так люблю перебирать. Эспен близко. Напротив. Изучает меня с горем и бормочет:
— Хорошо. А можно я буду на время в твоем телефоне смотреть? Мой телефон в рехабе остался. Прошу.
— Зачем? — потерянно шепчу.
— Чтобы следить, когда три часа истекут. Ты разрешила обнять. Я хочу начать обнимать за минут двадцать до конца. Или полчаса. Час. Или все это время. Я очень скучаю. Я не хочу навсегда расставаться. Я не хочу, Рив, я правда не хочу, — хлипко тараторит, делая полшага ко мне, топча мое скулящее сердце.
Я прячу руки в рукавах худи и обнимаю себя, отводя взгляд к сухому асфальту. Душа зудит и гудит. Если ему так будет спокойнее — ладно. Вместо ответа достаю мобильный из заднего кармана. Позвоню Рику позже. Через минут пятнадцать. Тоже оттягиваю, как могу. У нас будет на целых девятьсот секунд больше — а это весомо, когда знаешь, что новых секунд уже не поступит.
Эспен берет устройство с благодарностью и тут же тыкает по экрану, глазея на цифры «22:22». Блокирует и убирает в свой карман. Хитрец. Но я не против. Прикинусь дурочкой.
— Я отведу нас в теплое место, — ответственно заявляет, — Но нужно поторопиться.
Я слепо следую за ним, сквозь мрак и огни города. Мы почти не говорим. Не задаю вопросов. Уверена, что бояться нечего, да и разгуливать по холоду — неприятный план. Вы знаете, в конце-то концов я просто перегрызу кому-то глотку, если понадобится. Никто меня не обидит.
Шучу, конечно. Иронизирую. Я всегда говорила, что у меня отстойный юмор.
По пути мужчина отряхивает балаклаву и натягивает ее обратно на голову. Как бы не нарочно подгоняет меня прикосновением к спине на не работающем светофоре, и мы переходим в облагороженный переулок. Этот район гораздо красивее, чем другие. Здания более современные, вывески с белым светом натыканы на нижних этажах многоэтажек по бокам. Брусчатка новая, без сколов, как заведено здесь повсеместно.
Я впадаю в замешательство, когда мы подходим к тату студии. Она прекрасно отделана как снаружи, так и внутри. На пороге нас встречает молодой крепкий парень: весь забитый, за исключением лица. Русые волосы средней длины, голубые глаза и шрам вдоль брови. Он конкретно в шоке при виде Эспена. И конкретно... рад?
— Приве-е-е-т! — воодушевленно растягивает, занося ладонь, чтобы с хлопком осуществить рукопожатие, — Боже, ты как? На сеанс? У нас никого, я закрываюсь уже, но пойдем, сделаю, разумеется.
Эспен чуть смущенно мнется, так как я недоумеваю в сторонке. Он оглядывается, подчеркивая присутствие еще одного человека, и проговаривает:
— Привет. Нет, я с... это Ривер, — парень концентрируется на мне с нечитаемым выражением, анализом, а затем в нем мелькает догадка и пущее счастье, — Мы тут побудем вдвоем. Ты иди. Я сам закроюсь. Ключ утром отдам Тесс.
Значит, здесь он бил все свои татуировки? Но почему работники так доверяют ему? Впускают переночевать?...
— Я Блейк, — улыбается мастер, подходя ко мне с блеском надежды во взгляде.
Он протягивает ладонь снова, и я отвечаю взаимностью, скромно кивая:
— Приятно познакомиться.
— А мне-то как! — по-доброму смеется, склонив голову, неустанно обводя меня зрачками, — Слушай, если твой мужчина разрешит, я тебя приглашаю сюда в свободный вечерок. Познакомимся. Нам было бы ценно узнать поближе девушку владельца этого заведения.
Чего?
У Эспена есть тату студия? Это его тату студия? Он не рассказывал. Даже не упоминал. Зачем утаивал? Я не злюсь и не расстроена. Я просто... в ступоре.
Вновь осматриваю помещение. Здесь все дорогое и качественное: сразу видно, чей почерк. На «Респешн» стоит компьютер марки Apple. Чистота и порядок: сотрудники над этим пыхтят, либо клининг заказывается. Белоснежные диваны неподалеку: на них лежат мягкие пледы. Кофемашина, мини-бар с подсветкой. Застекленный стенд с украшениями для пирсинга — его тут тоже бьют. Эспен купил это, а если и не приобрел сам, то согласовывал. Я отчетливо вижу, что здесь без его душевного вклада не обошлось.
— Блейк, иди, — выдыхает мужчина, — И прекрати жать ей руку. Оторвешь скоро. Тогда тебе конец.
От того, как была поражена, вовсе не заметила, что парень действительно трясет мое предплечье уже как минуту. Он тут же одергивает ладонь и чешет затылок с извиняющийся физиономией. Хватает кожанку с железной вешалки и бормочет:
— Ааа... да, пока! Хорошего вечера!
А затем исчезает, оставив ключ на серой тумбочке. Я раскрываю рот, таращась на Эспена по типу: «Ты шутишь?». Он лишь жмет плечами и снимает кроссовки носками. Неброско сообщает:
— Ну, возможно, я когда-то купил это место. Глупая история. Поэтому не делился.
Я не знаю, почему в моей черепной коробке сразу же рождается эта странная картинка: война кончилась, мы с Эспеном живем в милой квартире, занимаемся любовью, а вечером идем в салон, к ребятам, где смеемся, становясь лучшими друзьями. У нас все было бы, как у людей.
То, что ни за что не сбудется. То, что жалит.
Некоторым мечтам суждено не исполниться. У нас всего три часа в запасе. Я позвоню Рику через пару минут, и все завершится. Эспен, похоже, размышляет о чем-то идентичном, когда присаживается у моих ног на одно колено и медленно стаскивает обувь. Я ведь снова разрыдаюсь.
— Я хочу послушать глупую историю, — скомкано поощряю, — Расскажи, пожалуйста.
Мужчина проходит вглубь холла и берет со стойки администратора еще один ключ. Графитовые стены увешаны картинами эскизов и выполненных работ. Я отправляюсь за ним, к одной из черных деревянных дверей, и попадаю в туалет. Эспен включает воду в раковине, настраивая температуру, а затем робко командует:
— Снимай штаны.
Ага... Вот как?
Нет, в теории, прощальный секс — вполне себе здоровская идея, ведь я хочу чувствовать то единство, которое не испытаю ни с кем другим. Но так сразу и так прямо?... Ему не занимать смелости.
— Трусы тоже? — буркаю на нервах.
Эспен вскидывает брови, наклоняя голову, и смотрит на меня, как на полоумную. Он проходится языком по нижней губе, прослеживая фигуру, изгибы которой скрыты под длинным худи, и прочищает горло.
— Ривер, твои джинсы в рвоте, — отворачивается, вбирая кислород, а я сгораю от вспышки стыда, — Но ты... эм. Если хочешь, сними все. Я не то что бы против...
Господи, убейте мою тупую натуру.
— Заткнись, — пищу, прикрываясь руками, — Прости. Я переутомилась. Плохо соображаю. Сейчас разденусь. В смысле... низ. Да. Я сниму штаны.
Мои пальцы быстрее ныряют под ткань кофты, к пуговице и ширинке. Подушечки покалывает. Я неуклюже стаскиваю вещь, прыгая по белой плитке желтыми носками, и откладываю грязную ткань на крышку унитаза, прежде чем стеснительно подойти к мраморной стойке, выправляя локоны из-за ушей к красным щекам.
Когда-то у нас был первый раз. Он меня взял и забрал. Недавно жаловалась на грубость, но, если хорошенько врубить память... в тот опыт Эспен был нежным, хоть и долгим. Переспрашивал раз двадцать. Поначалу двигался исключительно для меня. Подстраивался под микро реакции. Доводил до пика блаженства. Потом, при следующих единениях, разошелся, конечно — но это лишь потому, что хотел сделать свою часть хорошо. Я кричала. Ему казалось, что все верно. Бестолково было ожидать от человека, который ни с кем не встречался и никого не любил, чего-то тотально проницательного. Он фактически лишался девственности со мной. Те слова: «Я не совсем понимаю, что я делаю. Никогда не целовал женщин так». Привык к грубости, а со мной секс по новому открыл. Зачем я так его упрекала, если мне, по факту, никогда больно при нашей близости не было? Я могла внятно обозначить в процессе, что хочу медленнее. Вводила его в заблуждение, а позже упрекнула за какое-то «насильничество» — утрировано, и все же.
Дура.
Нет, он не святой. Отжиматься до крови заставлял. Над обрывом подвешивал. Пугал при ломке. На трассе выкинул. Смерти пожелал. Однако в другом все не так критично. Почти ангел, не так-ли?
— Можно тебя подсадить и отмыть? — аккуратно спрашивает.
Можно меня поцеловать, проникнуть и вылюбить по полной, потом лечь в рехаб, ходить к психологу, пить препараты и действительно исправиться.
Но ведь он, из всего перечисленного, пока толком ничего не сделал.
— Можно, — смущенно шепчу, — Спасибо.
Эспен тяжело сглатывает и помещает ладони на талию, чтобы оторвать от пола. Я трепещу от крепких, жилистых рук, и размещаюсь на глянцевом камне, свесив ноги. Он, наглец, нерасторопно, словно пробуя и проверяя реакцию, встает меж разведенных коленей и сдвигает за поясницу поближе к себе. Тут же берет мыло, будто ничего такого особенного не происходит, и капает прозрачным гелем на мою кожу. Я чуть опираюсь вывернутыми руками за спину, наблюдая с закусанной губой, как шершавые пальцы немного задирают худи к верху, а отчаянные глаза мельком скользят по белому белью в моем центре.
Клянусь, он почти простонал, но вовремя поджал губы.
Его ладонь затевает работу с засохшей грязью. Нисколько не кривится, наслаждаясь тем, что трогать позволено, пусть и для таких целей. Кажется, намеренно растягивает процесс. Нерасторопно мылит и не менее нерасторопно протирает салфетками, опять и опять. Я дышу с перебоем, из-за чего грудная клетка чуть вздымается. Особенно, когда мужская широкая рука кладется на мою вторую сухую ногу, слегка поглаживая, совсем боязливо. Я не противлюсь. Обозначила сама: три часа до окончательно разрыва. И Эспен, завершая чистку, поднимает на меня пронзительный взгляд. Я вижу, как его лицо разгорелось. Вижу, что он на грани. Это подтверждается безумно хриплой и умоляющей фразой:
— Ударь меня, если хоть немного не хочешь, со всей силы ударь. Прости... блять, я не могу это вынести.
И после гулких слов он дергает бедра еще ближе к своим, чтобы склониться к губам и втянуть меня в поцелуй с хныканьем и стоном. Как только это случается, мир переворачивается, а пространство скрипит. Что делаю я? Отвечаю ему тем же, обхватив любимые щеки, без капли протеста, и он распадается в звуках, чуть ли не сметая меня последующим напором — таким же нежным, каким и тоскующим.
Последний раз.
Я позволю это ему только сегодня.
Я позволю это только сегодня себе.