Границы и Грезы

Я еще никогда не была так близка к нервному срыву. Мое бедное сердце вырывается из груди, а конечности леденеют. То, что он говорит и как говорит — абсурд. Десять дней назад пожелал смерти, а сейчас нежно просит уделить время. Это слишком.

Я вкатываю губы в рот, так и не поднимая голову, застыв и сжавшись в мышцах, дабы не упасть. Что еще ему нужно? Объявить меня уродиной? Рассказать, какая Чалли прекрасная? Поделиться, как ему из-за сестры плохо? Каким образом теперь он меня уничтожит? Я не знаю, как дышать.

Гробовая тишина разбавляется лишь моим и его дыханием — я больше не применю слово «нашим». Не с ним. Скорее обзаведусь теплом к Габриэлю, чем к этому человеку. И так больнее некуда, а Рейдж добавляет и добавляет. Когда успокоится? Что мне нужно ему дать, чтобы он перестал?

— Две минуты, — громоздко сглатывает, — Не буду умолять. Обещать не буду. Это нагло просить, но я прошу: позволь сказать важное.

С чего он решил, что хоть что-то из его рта будет важным для меня после всего?

Я устало смотрю вниз, на свои белые кеды, и схожу с дорожки, чтобы пройти к скамье. Сажусь, не поднимая голову. Рейдж выдыхает в облегчении и благодарности, располагаясь поодаль — хоть здесь ума хватает. Я не буду вглядываться в его глаза. И на него в целом не взгляну. Расплачусь, ведь уже на данном этапе еле держусь. Принимаю предложение лишь потому, что хочу разочароваться сильнее, хотя сильнее некуда, казалось бы. Возможно тогда чувства отпадут. Высохнет все живое к нему. Останутся лишь вымершие корни когда-то цветущего дерева, и я смогу идти дальше. Посадить здоровые семена, из которых вырастет что-то, где нет ядовитых шипов.

Я так хочу спать. Отключиться от всего на свете. Перестать помнить.

Складываю слабые руки на коленях и туплюсь туда же, закрывая себя волосами. Он не должен видеть мои эмоции. Я не дам ему таких привилегий. Завою вот-вот от того, что внутри. Распадусь. Меня крутит и мутит. Снова навязчивые идеи о причинении вреда своему телу. Оно противное. У Чалли лучше, раз он так ей очарован.

Рейдж нервно ерзает, будто никак не подберет комфортное положение, и это глупо. Как по мне, ему всегда прекрасно в этом аспекте — причинять мне боль. Тем не менее монолог начинается не с чего-то заезженного.

— Хочу спросить о том, как ты себя чувствуешь, начать извинятся, но знаю, что это какое-то издевательство, и ты ничего не ответишь, либо обматеришь и уйдешь до того, как объяснюсь, — старается говорить ровно, однако буквы сквозят виной, во что я не верю, — Поэтому снова придется говорить о себе большую часть речи, за что мне стыдно, но по-другому тут никак не передать.

Он намерено избегает слово «я», чтобы убрать обилие акцентов на своей великой персоне? Видимо так. Вбираю спертый воздух в горящие легкие и обнимаюсь руками, молясь на то, чтобы это кончилось быстрее. Похоже, мужчина не планирует калечить меня унижениями, а это проблема — я не готова к чему-то, что побудит меня понять его и простить.

Я не говорю, что отпущу ему все грехи и зацелую. Нет, ни за что. Я говорю о том, что во мне появится желание сделать это, а жить с таким порывом трудно.

— Очевидно, что тебе очень плохо, и, поверь, это то, что выворачивает наизнанку ежедневно, — бормочет чуть более шатко, — Вся вина на мне. Все, что с тобой сейчас происходит — моя ответственность. Раскаиваюсь всецело, на колени бы упал, но давить на тебя не посмею. Мне не искупить то, что натворил. Каким бы не стал, как бы не поменялся — с тобой быть отныне не заслуживаю и не заслужу. Но беспокоит не это, а то, как тебя разбил. Не имел права так поступать. И никто не имеет права. Мне важно, чтобы ты прекратила страдать, поэтому оплатил тебе психолога, — я расширяю глаза, а он, словно чувствует, спешит оправдаться, отчаянно накидывает, — Раз сам не способен изменить что-то, то должен хотя бы предложить варианты, попробовать иначе. Выслушай до конца, пожалуйста, дай мне чуть больше времени.

Сколько еще минут? Как их вынести? Он торопится, доносит четко по делу.

— Вчера сходил к психиатру. Поставлен диагноз: пограничное расстройство личности, клиническая депрессия и посттравматическое расстройство, — я вообще не удивлена ничем, кроме того, что он правда куда-то обратился, — Поэтому реагирую на что-то неадекватно. Поэтому кидаю то в жар, то в холод. Это не оправдывает меня, вообще нет, но это показывает, что те слова в больнице — бред сумасшедшего, огромная ложь. Мне очень жаль, что сказал то дерьмо, все перемешалось, испугался очень, больно было, галлюцинации начались, однако это не дает поблажек — виновен, опять же, полностью. Ты заслуживаешь жизни, ты самая удивительная и прекрасная, и ты была справедлива по поводу Берти, ты была права, Ривер, признаю полностью, открыл глаза наконец, ты говорила истину, которую боялся принять, — я вижу, как он трет намокшие руки, в нем уйма презрения к себе, — Теперь принимаю лекарства, второй день уже, идет привыкание, пока дозировка маленькая, она будет повышаться, и мне их пить всю жизнь, но они помогут. Таблетки все стабилизируют. Но не только они. Позавчера и сегодня был у психолога по видеосвязи. Вайолет Ленновски. Теперь у нее под контролем, сессии через день. О'Коннор скоро уходит в отпуск. Наш отряд пока что без миссий из-за твоего подвига и травмы Рика — дали отдохнуть. Поэтому, пока есть время, отпросился на две недели — кое-как, но отпросился. Завтра утром поеду к наркологу и лягу в рехаб. Не буду врать. Неделю с нашего разрыва принимал кокаин и много пил по ночам. Так что ложусь туда. Меня прокапают капельницами, отпоят другими колесами. Буду разбирать свою зависимость с врачами, потому что теперь понимаю, что зависим. Все заново начинаю. Себя строю. Всеми путями, Рив. Встаю на эту дорогу, — он замолкает на пару секунд и с дрожью подытоживает, — Это все, что хотел сказать. Отправлю тебе по СМС контакт психолога. Потом не напишу, не побеспокою ничем. Не надеюсь, что когда-то у нас... что будет «у нас». Но, может быть... когда пройду полное лечение, когда покажу, что правда исправился, ты... ты дашь маленький шанс... быть тебе другом. Не мужчиной, знаю, что невозможно. Но другом. Или приятелем. Товарищем. Знакомым. Хоть кем, Ривер, — его голос сходит на нуждающийся шепот с оттенком сырости, — Я тебя люблю очень. Очень сильно тебя люблю, мне очень жаль, Рив. Прости, что нанес такую глубокую рану.

Я подношу руку к глазам и вытираю слезы, шмыгая носом. Рейдж коченеет от пророненного звука, а следом выпускает воздух с тряской. Собирается что-то добавить, однако я жалко перебиваю:

— Мне одно непонятно, — заикаюсь, — Почему, чтобы начать строить свою жизнь, тебе нужно было растоптать мою? Я ведь тебе поддержкой была, ты мог вместе со мной это же самое начать проходить.

— Ривер... — убито вмешивается.

— Я за тебя рада, — снова прерываю и встаю в треморе, — Но ко мне больше не подходи.

***

«Пограни́чное расстро́йство ли́чности — расстройство личности, характеризующееся импульсивностью, низким самоконтролем, эмоциональной неустойчивостью, высокой тревожностью и сильным уровнем десоциализации».

«Пациенты с пограничным расстройством личности не переносят одиночество; делают отчаянные усилия, чтобы их не оставили одних, порождают кризисные ситуации, проявляя суицидальные жесты, чтобы получить внимание и заботу других».

«Внезапно, они могут почувствовать, что партнер недостаточно о них заботится и будут разочарованы; могут начать унижать другого или сердиться. Этот переход от идеализации к обесцениванию отражает их черно-белое мышление».

«Расщепление».

«Разделение на хороший и плохой».

«Пациенты с пограничным расстройством личности могут сопереживать и оказывать заботу, только если чувствуют, что другой будет доступен для них всякий раз, когда это необходимо».

«Пациенты с этим расстройством трудно контролируют свой гнев, часто ведут себя неуместно и сильно злятся. Они выражают свой гнев c горечью или гневными тирадами, часто направляя его на близких или любимых, как плату за пренебрежение или покинутость. После взрыва эмоций, они часто чувствуют стыд и вину, подкрепляя в своих глазах образ себя плохого».

«Пациенты с пограничным расстройством личности часто саботируют себя, когда уже почти достигли своей цели. Например, они могут разрушить многообещающие отношения».

«Во время диссоциативного эпизода пациенты могут наносить себе увечья, чтобы компенсировать свое плохое состояние, чтобы подтвердить свою способность чувствовать или отвлечься от болезненных эмоций».

Я блокирую мобильный и утыкаюсь в подушку, скрипя зубами. Это длится уже битый час: читаю без перерыва, находя в каждой страшной строчке Эспена. Идеально про него. От буквы до буквы.

У меня будто отняли способность сильно злиться.

Я говорила, что никогда не прощу его, но... видите? Появляется «но». И мне это определенно не нравится. Потому что он жестокий. Девяносто процентов времени с ним я ощущаю себя подавленной и не услышанной. Он причинял мне как физический, так и моральный вред. Я вечно тащу его на своих плечах, и я вечно из-за этого умираю — медленно, но верно скатываюсь к непоправимому состоянию. Он отправил мне контакт психолога, когда сам довел до необходимости в помощи специалиста. Просто потрясающий расклад.

С другой стороны, те слова говорил не он, а его беды с головой. И могу ли я безусловно винить человека, который кашлянул на меня, когда у него дикое воспаление легких? Разве что только за то, что он вышел из дома со своей болезнью. Но и тут: он ведь не знал, что имеет диагноз. Неужели ему заколотить двери и не выпускать себя к людям? Не пробовать себя в любви? Тем более это для него впервые. Я не знаю, что думать...

Чего ожидать от человека, которому в детстве на день рождения подарили удавку? Которого били и душили? Которого оскорбляли все? Которого никогда не обнимали? Который зарезал своих родителей, предварительно застав мертвую сестру? Который после всего отправился в интернат, а оттуда на войну, где тоже расшатал психику?

Вы не можете накидываться на него с вилами, если не находились в его шкуре.

Я знаю, что он не совсем беспомощный, но, черт возьми, он ведь действительно абсолютно беспомощный. Это не снимает с него ответственность. Это лишь многое объясняет.

И я считаю, что он делал достаточно неплохие успехи при учете трех болезней. Например, бросил наркотики — до того, как мы расстались. Перетерпел невыносимый период, пусть и с орами. Попытался отстраниться от Берти, уехав со мной на море. Потом понял ошибку в интимной близости и был самым трепетным позже. В больнице на него все навалилось разом, и мозг дал огромный сбой — так мы и получили то, что получили. Конечно, на меня навалилось гораздо больше, но ведь мне психиатр не ставил ряд расстройств, так что тут невозможно сравнивать.

Все ужасно неоднозначно.

Я не намерена прощать Эспена. По крайней мере ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра. Но мне стало легче от того, что те его высказывания — поистине брехня. Я словно выдохнула, когда десять дней вообще не дышала.

Присутствует только одна заноза, которая до сих пор гноится — Чалли. Было ли у них что-то? Если было, могу ли я списывать такой секс на травмы и запутанность? Нет, у меня не получится. Поэтому мне так отчаянно хочется, чтобы она лгала. Прошу, пусть та ее болтовня будет выдумкой.

Но даже если так, ситуация облегчается лишь на пару процентов. Суть не в том, что он будет сидеть на регулярной терапии, и я сразу к нему с поцелуями кинусь. Здесь встает другой вопрос: хочу ли я делить судьбу с этим мужчиной в целом? Забыть про прошлое, принять провалы, возводить новые стены? Я не могу сказать «да», однако я так же не могу сказать «нет».

Наверное, мне для начала нужно увидеть какие-то изменения. Пока слишком рано судить — Рик тоже так считает. Я поделилась с ним данным переполохом, когда пришла в комнату, вся в слезах и соплях после спортзала. Кастор и Джастин к тому моменту спали. Мужчина слез с верхней полки — к слову, лисенок предлагал ему свою кровать, чтобы не тревожить простреленную ногу, но тот отказался — и крепко обнял меня, усадив на диван. Я шмыгала носом и тихо выкладывала произошедшее. Он внимательно слушал. Потом задал уточняющие вопросы по типу:

— Не хватал? К себе не прижимал насильно? Слезами не давил?

Я ответила на все отрицанием и получила обдуманное:

— Ривер, пока нет результата — это лишь пустая тряска воздуха. И даже если результат появится, ты не обязана входить в его положение.

Я спросила с аккуратностью и стыдом:

— Представь, что у Дины были бы подобные расстройства. Ты бы не принял ее возможные выходки? И ты ведь совсем не знаешь про прошлое Рейджа. Там ад. Я не расскажу, но, поверь, Рик, ты такое если и слышал, то тебя точно невероятно тошнило.

Специально добавила еще несколько предложений после слов про умершую возлюбленную — чтобы он мог не отвечать, если не хочет. Однако он ответил, затянувшись электронной сигаретой, которую взял у Кастора — его с такого кривит, но на улицу, для классического Camel, выходить было не к месту.

— Принял бы, — тихо прохрипел мужчина, — Но это не означает, что принимать — правильно.

Поэтому я без понятия, что верно, а что неверно. Вероятно, и прижать и послать — одинаково нормально. И я солгу, если скажу, что не желаю уснуть с ним бок о бок — нереально мечтаю об этом, из ночи в ночь. Тем не менее я не готова снова обжечься, да и Эспен на самом деле уехал — видела, когда ходила на завтрак. Несмотря на мой отказ, все равно не бросил затею. Он совершал мало достойных поступков за наше знакомство, так что поездку в рехаб я приписываю к достижению. Даже если он просто постоит у порога — это уже немало. По крайней мере теперь он знает, что ему необходимо лечиться.

Я бы копалась в этой жути снова, если бы не полковник, который ловит меня, когда выхожу подышать свежим кислородом. Он шагал из медпункта, подмигнув главной докторше — у них «скрытый» роман, хотя я не понимаю, зачем прятаться, когда оба в разводе. Вроде бы все прилично, без измен. Но нет: надо играть в ролевые игры шпионов.

— Ривер Акоста, — улыбается, выписывая складки на лице, и хлопает меня по плечу, — Есть задание для одного из лучших наемников базы.

Только бы не готовить еду на три роты, умоляю.

Нет, серьезно. Я не справлюсь. Попрошу этого болвана двухметрового, выдерну из рехаба на сутки и поставлю рядом с собой кашеварить.

— Здравствуйте, — киваю, — Конечно, любое.

Только бы не драить посуду.

Я стану супервумен, спасу самолет, вертолет, поезд, полный людей, или страну — что угодно, Господи, главное не заставляйте меня крутить поварешкой и шаркать губкой.

— Моя дочь Агата, — задает нешуточный тон, пока я всеми силами стараюсь не изогнуть брови от удивления, — Она... трудный подросток. Сегодня встречается со своими друзьями впервые после длительного домашнего ареста. И мне нужно, чтобы я знал, как на самом деле проходит эта встреча. Выдам тебе машину и адрес. Сам бы справился, но сегодня дел невпроворот. Проследи за ними, а потом вернешься и сделаешь отчет. Если произойдет экстренная ситуация — позвонишь. Личный номер тоже предоставлю. Ясно?

Я приоткрываю рот, пораженная приказом, а мужчина усмехается:

— Ну, значит ясно. Зайди через час ко мне. Подробнее объясню.

Боже, почему на базе «Эйприл» никогда не бывает скучно?!

Я ворчу об этом всю дорогу до города, вертя старенький руль авто. О'Коннор показал фото девушки: шестнадцать лет, кудрявые каштановые волосы, выразительные голубые глаза, курносый нос. Выглядит, как ангел. Но это предубеждение, потому что, когда я подъезжаю к двухэтажному дому в частном секторе, адрес которого забивала в навигаторе, картинка невинной девочки трескается. Паркуюсь поодаль и наблюдаю, как около белых ступеней коттеджа О'Коннора стоит просаженная машина. Из салона громыхает рок. Куча подростков внутри. Они кричат из окон:

— Агата! Выходи уже, пленница!

И она выходит. Тени черные на веках, одежда мега откровенная — ноль осуждения, все прекрасно. Не прекрасно то, что в ее руках бутылка шампанского. Она пьет из горла, покачивая бедрами, явно понтуясь перед друзьями.

Простите, а это уже входит в понятие «экстренная ситуация»?

Стоит ли мне набрать Джеймсу? Сообщить об инциденте? Хотя, я ведь не стукачка... у них веселье, молодые ребята, эгегей, класс, гуляй рванина, юху!...

Господи.

Я выдыхаю и кладу лоб на руль, ненавидя происходящее от начала и до конца. А дети, к тому же, отъезжают — и во мне нет уверенности, что водитель трезв. Его опьянение подтверждается, как только авто начинает чуток... вилять.

Может, это экстренная ситуация?

Я ведь только приехала, а все сразу пошло наперекосяк. После чего, черт возьми, я должна набрать тому контакту, тревожить который по пустякам запрещено? И на какую сторону мне встать? Понять любящего отца или позволить девочке проводить лучшие годы ее жизни на все сто, ощущая запах веселья? Вы знаете, я впервые вижу, каково это — быть не собранной, а... свободной.

Завожу выданный драндулет и потихоньку следую за ними. Ладно. Они просто поедут к кому-то в гости, а потом я скажу О'Коннору, что никакого алкоголя не замечала. Если учует, что все же пила — с меня взятки гладки. Это было сделано где-то в доме. Я ничего не видела.

Но придурки имеют другие планы. Кружат по округе, дрифтуют. Девчонки из окон высовываются, раскинув руки, чувствуя себя королевами мира — и они правы. Кому-кому, но точно не мне принадлежит этот момент. Только вот в чем незадача... их кураж не длится долго. Проходит минут двадцать, а потом я вскрикиваю от шока и испуга — их тачка летит в сторону на повороте, капот с шумом врезается в дерево. Я тут же давлю по газам, вспоминая, как оказывать всю возможную первую помощь. Торможу. Шины скрипят по мокрому асфальту. Справа домики, слева — парк. Несусь к раздолбанной машине, музыка из колонок так и не вырубилась — потому что колонка там отдельная. Подростки, коих штук десять, медленно открывают дверь и вываливаются по одному, при этом лыбясь во все тридцать два. У некоторых голова разбита, но они, сука, счастливы! Я подлетаю к ним со всех ног и бросаюсь лепетать о помощи, жмурясь от басов чертового рока. Какой-то «крутой» парняга пренебрежительно отмахивается, заплетаясь пьяным языком:

— Эй, девочка, иди отсюда, нихрена нам не надо, ага?

Девочка? Да я старше его на пять лет! Мое возмущение нарастает, страх заменяется гневом. Особенно при виде Агаты: ей все ни по чем, хохочет и вытаскивает закрытую жестяную банку спиртного, так как шампанское разбилось и частично поранило руки. Я смыкаю челюсть и направляюсь к ней, чтобы отнять это дерьмо, усадить в свою машину и увезти куда подальше, сдать отцу — да что угодно, главное прекратить сей дурдом. Но она взмахивает ладонью и пихает меня в грудь, размазано прыская:

— Дорогая, ты кто? Руки убери! Знаешь, кто мой отец? Давай, иди отсюда, пока я не набрала кому надо...

— Выключили музыку! — кричит со спины трезвый мужской голос.

Подростки белеют: не шутка. Я оборачиваюсь и ударяюсь лицом об чью-то грудь. Делаю шаг назад, пошатываясь от бордюра под ногами, и вижу синюю полицейскую форму. Кто-то бежать начинает. Агата тоже пытается, но спотыкается — она не в состоянии на спортивные упражнения. Второй человек при службе вырубает колонку. Я сглатываю и выставляю руки, пытаясь мирно урегулировать создавшийся конфликт, частично благодарная тому, что мне пришли на помощь.

— Здравствуйте. Я — старший лейтенант Ривер Акоста...

Горло пересыхает, когда мужик с залысинами без предупреждения достает наручники и цепляет их на мои руки ловким движением.

А?...

— Всех пакуем и в отделение, — устало приказывает напарнику, который мигом следует к Агате и двум парням.

Погодите... что?

— Вы неправильно поняли, — спешно толкую, совершенно не радостная железякам на запястьях, и верчу головой, чтобы достучаться голосом, — Я не с ними в компании, я трезвая, снимите с меня это, живо, приказываю, как старший лейтенант при исполнении задачи...

Однако они пропускают мимо ушей и, более того, толкают меня в спину с грубым рявканьем:

— Пошла. Залезай. Эту херню родителям пороть будешь, когда забирать «лейтенантку» приедут.

Да я не гребаный подросток! Это что, такой комплимент лицу?! Выгляжу сверстницей разбежавшихся идиотов?!

Волосы намокают под дождем. Элитный частный сектор мрачен под тучами. Чем больше я говорю, тем жестче меня направляют вперед, а вскоре вытаскивают телефон из заднего кармана и почти закидывают внутрь машины с мигалками. На меня валится Агата — невменяемая. На Агату — такой же упоротый дружбан. На дружбана — еще один товарищ. Машина задает движение, неаккуратно дергаясь с мертвой точки, и девушка вдруг кашляет.

А через секунду блюет на мои синие джинсы и снова ложится спать.

Я смотрю на это в исступлении, неторопливо хлопая ресницами. Слушаю, как полицейские грозят мне — ведь я единственная в сознании — административным наказанием. Говорят, что в колледже у меня будут проблемы. И что когда приедет мама, мне будет уже ой как стыдно врать про служебное положение. Пальцем виляют, цыцкая, как только стараюсь доложить истину в сотый раз. Потому замолкаю. Бессмысленно доказывать тому, кто тебя ни во что не ставит.

Рвота, кстати, воняет. Да. Ну это так, незначительное уточнение.

Блять.

Я запрокидываю затылок на сиденье и прикрываю веки, решая остановиться на том, что недоразумение в любом случае закончится. Приедет полковник. Заберет нас обеих. Я скажу, что ребята выпили уже в машине — Агата спорить не станет, чтобы не скомпрометировать себя же. Отмоюсь скоро. И, наверное, на улицу больше не выйду — чтобы не пересекаться с полковником и его тупорылыми личными миссиями.

Серость города так же удручает. Нас привозят в отделение, где шманают снова. Обыскивают, что стандартная процедура, естественно, но я никогда в жизни не думала, что столкнусь с ней. Молодой лейтенант морщится от кусков пищи на моих штанах. Фыркает:

— Ну надо же напиваться, как свиньи, и на себя же жратву спускать.

Я хочу запрыгать, как дитя, и заныть во все горло: «Да это не я, ну хватит, пожалуйста, чего вы пристали-то!». Тем не менее поджимаю губы и не трачу ресурсы. Спокойно шурую по указке, проходя обшарпанный коридор, и оказываюсь перед клетками.

Я ведь реально расхохочусь во все легкие.

Это будет нервный смех.

Они забиты алкашами и дебоширами: нет, не переполнены так, что рожи в прутья железные впиваются, но преступников достаточно. Нас подгоняют в ту, где народу поменьше, снимают наручники и с лязгом хлопают массивной дверью, закрывая ее на ключ. Агата сразу оседает в ближайший угол и ревет. Товарищи по несчастью плюхаются рядом и спать устраиваются. Я оглядываюсь.

Сортир есть. Такой грязненький. Мило.

Два бомжа. И...

— Рейдж?

Я, вашу мать, сама не верю в то, что говорю это имя. Не потому что давно его не называла вслух, а потому что он реально здесь. И я прекрасно понимаю, насколько это сюрреалистичная и неправдивая ситуация, однако мужчина в балаклаве резко поднимает голову и выкатывает глаза — мне не показалось, я не обозналась. Он подрывается на ноги, до этого сидя на полу и свесив нос. Меня касается за плечи, осматривает в припадке и бормочет судорожно:

— Как? — затем видит Агату и, кажется, складывает дважды два, в то время как я попросту растеряла дар речи, — Тебя послали за ней? — возвращается тревожным взглядом к моей фигуре, окидывает от макушки до пят, — Ты не пострадала? — он замечает грязь на джинсах и наполняется большей паникой, — Тебя стошнило? Совсем плохо? Что болит? Рив, скажи мне, умоляю, что произошло? Я тебя люблю, я очень люблю тебя...

...

Я, наверное, после отсидки возьмусь за сигареты. Никогда прежде мне не хотелось курить, однако здесь мечтаю скрыться за клубами дыма, чтобы завершить череду стыда. Он считает, что я на себя наблевала. И при этом любить продолжает — пусть и своей пограничной любовью.

И я бы ни за что не представила, что мне будут признаваться в чувствах в такой, как бы поделикатнее выразиться... нестандартной атмосфере. Очень романтично.

— Это не моя рвота, — сконфужено шепчу, тупясь в пол и горя от того, как нежно его руки лежат на плечах, — Агате плохо, не мне. Они врезались на машине в дерево. Я ехала следом, должна была проследить, как пройдет встреча. Ну... проследила. Подъехала полиция, и меня загребли тоже. Не поверили, что я не с ними. Наручники нацепили, толкали и глумились.

Он чуть расслабляется от осознания того, что я цела, и все же, параллельно, вспыхивает яростью на тех копов. Хмурится и снимает темно-серое худи, сам остается в футболке. Я мигом суечусь из-за шрамов, которые при любом освещении ярко видны по всей длине рук, но он мотает головой:

— Неважно. Тут холодно. Ты заболеешь. Надень, пожалуйста.

В обезьяннике действительно зябко. Моя куртка лежит в машине — я накидывала ее с желанием плакать, потому что она подарена Эспеном. И сейчас выданная кофта пахнет мятой — новое издевательство. Я уязвимо ныряю в нее и обнимаю себя руками. Сесть негде: на скамьях спят бомжи. Пол грязный. Эспен, улавливая ход мыслей, мешкает секунду, прежде чем стащить балаклаву и повести меня к стене. Я ошарашено вылупляюсь на него, когда он кладет ткань на бетон, и слышу:

— На холодном вредно сидеть. На колени ты ко мне не сядешь.

Сяду. Я бы замяукала, если бы он захотел. Свернулась бы клубочком, выпрашивая поцелуи — потому что скучаю ежесекундно. Так или иначе не поддаюсь порывам: коротко дергаю подбородком и располагаюсь на полу. Он плюхается сбоку и снова опускает голову: спутанные локоны свисают. На челюсти виднеются желтые синяки. Рик побил. Отлично: теперь мне снова жалко этого котенка. Молодец, Ривер. Долго продержалась!

— Со мной понятно, — бормочу, греясь в уютной вещи, — Что ты тут забыл?

Эспен лишь слабо ворочает носом в жесте «Не имеет значения». Я знаю, почему он так делает. Теперь всегда будет бояться смещать ракурс на свою личность.

— Расскажи, — чуть давлю, — Я хочу знать, как так вышло, что мы попали в какую-то нелепую сцену из фильма.

Ему, похоже, странно — то, что я с ним общаюсь. В прошлый раз обозначила не приближаться, а сейчас приглашаю на диалог. Но я выдала те слова на эмоциях, мне нужно было обдумать и устаканить. Пыл спал.

Он поворачивает ко мне голову, складывая щеку на колене, и кусает губу, обводя глазами контуры моего лица — тоже тоскует невообразимо. Непроизвольно слабо улыбается, когда тыкаю нос в рукав кофты — тут пахнет отвратительно, что немудрено, учитывая двух соседей без места жительства.

— Что? — ворчу.

Эспен мигом стирает намек на улыбку: она у него непроизвольно создалась. Отводит взгляд и тихо-тихо хрипит, пронзительно:

— Ничего. Самая красивая просто. Глупая эмоция была, извини, пожалуйста, я так больше не буду.

Мое сердце предательски скулит, а потому тоже отворачиваюсь. Агата наревелась вдоволь и снова вырубилась. Ее спутники тоже. Не думала, что скажу это, но хорошо, что Эспен здесь. Со мной. Одной было бы крайне печально.

— Я жду историю, — скромно напоминаю.

Он тяжело сглатывает, привлекая мое внимание. Вновь концентрирую взгляд на теперь поникшем выражении и получаю горькое:

— Два медбрата в рехабе. Начали меня за маску стебать. Подкалывали. Потом скомандовали снять. Я отказался. Тогда сказали: «Ты уродливый, ага?», — кожа покрывается мурашками от того, как скомкано звучит мужской тон, невинно и подкошенно, — Я ответил, что это не так. Они продолжили: «Сам так считаешь или кто-то поверить заставил? Был бы не уродом, не носил бы эту хрень». И я сказал, что так говорила моя девушка.

Душа вот-вот разорвется от несправедливости. Он и так себя ненавидит в отражении, страшное там видит, самооценка ни к черту, а тут получил то, что внимал от родителей в детстве. Говорит еле разбираемо, и я отчетливо прослеживаю в этом детскую обиду, отчего загораюсь рвением утешать. Эспен грустно и обреченно шевелит пухлыми губами, звуки из которых я улавливаю лишь потому, что сижу близко.

— Они про тебя плохо болтать принялись. И я ударил. Все вокруг на помощь звали, пока бил. Мне попытались вколоть успокоительное, а я не дался. Утащить силой трудно, там все ниже ростом. И привязать к постели нельзя: меня утром пытались из-за ломки, но кровать сто девяносто сантиметров, а я два метра, так что ноги выпирают. Охранник вызвал полицию. Толкнули в вазик и сюда привезли, чтобы оклемался от гнева. Выпустили бы давно, но начальника ждут, так как не знают, что со мной делать — думают, я псих. Но теперь рад тому, что оказался здесь. Ты на холодном не сидишь. И тебе в целом не холодно. Я пригодился.