Границы и Грезы

Рик

Дина любила классическую зарубежную литературу. Я не любил ничего, кроме нее. А потому слушал любые звуки, которые выходили из ее чудесных розовых губ. Она делилась сюжетами, давая развернутый пересказ, пока моя голова лежала на ее коленях. Это было моим домом. Без разницы, где я находился, если она рядом — все хорошо.

Я не являлся бездарем, но и не стремился к учебе. Книжки казались бестолковыми. Но эта девушка говорила так приятно, что меня увлекали все истории с ее уст. Она пополнила мой багаж знаний, а, быть может, и создала его основу. Дина всегда завороженно заполняла дневники: выписывала полюбившиеся цитаты. Позже их зачитывала. Я запомнил множество, но одна, почему-то, въелась особенно сильно.

«...когда у меня горе, я боюсь поделиться им с теми, кого люблю, чтобы не причинить им боль, и не могу признаться тем, к кому я равнодушна, потому что их соболезнования мне безразличны».

В ту ночь я просил ее рассказывать мне о всей боли, которая зародится в сердце. Она ответила:

— С тобой мне больно не бывает, мой нужный.

И я тоже так считал. Самонадеянно верил, что огражу ее от всего зла, защищу и укрою. Однако не вышло.

После похорон много пил, хотя эта вредная привычка была чужда. Не вылезал из запоя год, пока ее отец не вошел в квартиру. Он меня не терпел, и все же решил навестить. Увидел кавардак в комнатах, уйму бутылок, небритое опухшее лицо и дал по затылку. Встряхнул хорошенько, накричал, а потом тоже заплакал.

Мы сходили на ее могилу вместе, где он все двенадцать месяцев отказывался появляться, а я проводил каждую ночь. Дина смотрела на нас с плиты, своим теплым взглядом, и тогда мужчина сказал, проведя по лысине, сгорбившись:

— Моя дочь хотела бы, чтобы ты жил, Рик. Ты не знаешь, сколько переживаний в ней плескалось в начале вашего знакомства. Считала, что ты ей поиграешься. Что не нужна на самом деле. Что временный интерес. Влюбилась в тебя, оборванца, по уши с первого взгляда. Я за нее боялся: ты попользуешься и выкинешь. А эта дурочка однажды заявила за ужином, назло мне, что замуж за тебя пойдет и детей заведет, двойняшек. В свои-то годы. Учиться надо, юна еще, а тут о семье, к тому же с тобой. Я не верил, что ты схожие планы на нее имеешь. А сейчас понимаю: ты ведь правда имел.

Я стиснул зубы и запрокинул голову, колотясь в мышцах. Слова вышли самыми сырыми и горькими:

— Я имел. Я с ней мечтал обо всем.

Она не говорила про детей, но кольцо от меня надела без раздумий. Преданная была до последней капли. И я такой же. Все вместе, все рядом, не разделяясь.

— Иди на войну, — вдруг пробормотал он, — Ты себя здесь погубишь. Мертвецом ходишь. Скоро отравишься алкоголем. Так нельзя. Нужно себя в руки брать. Ради нее иди: не умереть там, а силы найти.

Я подумал, что это отличная идея: как раз таки для того, чтобы словить пулю, все закончить. Плюсом к этому, поубиваю террористических ублюдков, по вине которых Дина мертва. На следующий день отправился на подготовку в государственное учреждение: потому что не хотел поступать в обычную армию, я хотел участвовать в боевых действиях. Мне сказали, что шанс на достойное место невелик. Я все равно не бросил. Тренировался, заглушая боль упражнениями. Научился стрелять. Сдавал нормативы лучше других — и меня все-таки пригласили в наемники.

На базе «Эйприл» было негладко. Я постоянно с кем-то дрался, до сих пор находясь в скорби. Вокруг одни идиоты: хохочут, в бордели ездят, женщин оскорбляют. Настоящее дерьмо. Так или иначе через время перевели к Рейджу, в маленький отряд «аутсайдеров». И мы друг друга нашли. Полегчало. Я образумился: не сразу, но постепенно. Взялся за литературу по психологии и науке. Погряз в строчках, уходя в страницы, чтобы сбежать от реальности. Мало-помалу, день за днем, зуд становился меньше. Я все еще скучал по Дине до безумия, все еще вскакивал по ночам от кошмаров, выл без нее в туалете, пока Кастор и Джастин были убеждены, что я просто долго моюсь — но, по-сравнению с первым годом утраты, дышать, казалось, было чуточку проще.

Так проскользнуло несколько лет. На других женщин не смотрел: свою любить продолжал. А потом, откуда ни возьмись, появилась Ривер.

И что-то изменилось.

Она мне сразу ощутилась хорошей, что редкость: обычно я всех считаю недоумками. Принял, как подругу. А потом разговор наедине, в спортзале. Какие-то короткие беседы о чем-то, где души сходятся. И это просто... произошло.

Я испытывал стыд перед Диной. Раскаивался, хотя знал, что она бы не осуждала. Съездил к психологу: было странно находиться там, когда тебе про себя все известно. Тем не менее это пошло на пользу и помогло принять чувства окончательно. Не бояться их. Устаканить и не загадывать на будущее — потому что его нет, очевидно. Ривер с Рейджем. Так есть и так будет. Он — ее первая любовь. Я лишь был благодарен этой девушке за то, что освободила меня от уверенности в собственном одиночестве до скончания дней. Ривер дала понять, что я могу любить кого-то, кроме Дины. И я правда могу.

Разумеется, это не бешеная одержимость — да и глупо было бы, если бы я в двадцать восемь лет не имел способности мыслить здраво, бросаться сломя голову, становясь мальчишкой. Я не буду сравнивать Ривер с Диной, потому что поступать так — несправедливо. Они два разных человека. Колоссально. И это правильно: не прицепиться к «замене», а потеплеть к уникальному. Ривер именно такая — ни на кого не похожа. Мудрая, смелая, со стальным характером, упрямая и, при том, крайне нежная. Я никогда не слышал, как она громко смеется — потому что ей несвойственно быть шумной, но свойственно быть грустной. Здесь мы идентичны. И, я думаю, в какой-то Вселенной у нас бы получилось развеселить друг друга до приятной боли в животах. Жаль, что не в этой.

Я помню день, когда дело подошло к миссии, ради которой ее взяли. Тот невинный ответ про отсутствие опыта. Это было на поверхности, но все равно повергло в шок: я не размышлял о Ривер в таком ключе прежде. Не гадал, сколько у нее было половых партнеров и какими они были. Не представлял ее раздетой. Не рассматривал. Мое сердце билось быстрее от наших долгих взглядов — и все на этом. О постели не мечтал. Было бы ужасно впускать такое в мысли: по отношению к ней. Это грязно: она меня, как друга обнимает, а я там, в мозгу, ее раздеваю. Мерзко. Поэтому горло пересохло от внезапного осознания: лечь под террориста в свой первый раз. Но Рейдж схватил ее и вывел «решать проблему». Казалось бы, я должен был расслабиться. Совсем не так. Не из-за ревности — тогда я еще не знал, что люблю ее, — а из-за того, что она другого заслуживает. Разделить такой интимный момент, исходя из полного согласия и желания, а не из вынужденных обстоятельств. Однако я верил, что Рейдж справится: расслабит, успокоит и подготовит, поведет себя достойно, будет опорой — тем более чувства-то между ними искрят. И, возможно, так и было — до поры до времени. Потому что позже все превратилось в кошмар.

Жадные засосы на шее, будто он зверь дикий. И, согласен, быть властным — это то, что люблю и я в том числе. Но власть может проявляться по-разному. Ты дергаешь за волосы, бьешь или кусаешь, являешься безжалостным, либо контролируешь в комфорте, уважаешь ее всецело, подстраиваешься под ее темп, а в конце удерживаешь на волоске от разрядки, не позволяешь закончить без разрешения, останавливаясь в самый последний момент, мягко целуя и инструктируя, поощряя похвалой и любовным позволением — это два противоположных берега. Мы видим, что Рейдж — первый. И мы так же видим, что Ривер нужен второй.

Она еще девочка, которой необходимо мягко показывать нюансы, аккуратно вести за собой, волноваться и трепетать, дать познать свои влечения, уловить ее границы дозволенного. Рейдж сразу окунул в неадекватную страсть. И мне ее жаль. Мне кошмарно жаль, потому что так нельзя. Я не утверждаю, что он совсем не заботиться о ней в прелюдиях — мне неизвестны детали — однако непосредственно в самом акте он не заботится точно. Это ужасно.

Я без понятия, что у него настолько травматичного случилось в жизни, раз он такой законченный эгоист, но это не дает ему право вести себя подобным образом с тем, кто в нем души не чает. Ривер пропалакала на моей груди полночи. Сердце болит от той картины, как она лезвие тянет — словно крохотный котенок, который умоляет о спасении. Именно поэтому я устал. Не от девушки. Я устал от этого гребаного ублюдка, который довел ее до жесточайшей депрессии. Так что я иду к нему. И мне без разницы, чем это кончится.

Ривер осталась в комнате. Спит на моей постели. Я приказал парням вести себя тихо, накрыл ее одеялом, и мы ушли на завтрак. Джастин принесет девушке еду. А я займусь вправкой мозгов.

Кастор не умеет хранить секреты. Разболтал, в чем сознался капитан. Наркотики, алкоголь и суициды. Вот, чем она с ним занималась — спасала от передозов. Я нечасто бываю зол, но сейчас готов убивать. Не придерживаюсь цели кричать высокопарные речи о том, что Ривер будет лучше со мной — потому что ей не будет, если она любит его. Насильно мил не станешь, да и Ривер насилия более чем хватает. Я намерен выразиться предельно доходчиво о том, чтобы он исправил то, что натворил, и наконец изменился. Если я осведомлен, что Ривер не отдаст мне свое сердце, я хотя бы попытаюсь помочь ее несчастью стать счастьем. Не уверен, что это возможно. Она не поделилась, чем конкретно Рейдж ее обидел. Так что я узнаю, выбью из него всю дурь, а потом пинком отправлю к психологу и наркологу. Человек сам должен хотеть выкарабкаться — это ежу понятно. Но здесь иначе никак. Ривер по нему убивается и на стену лезет. Надо менять положение. Я просто на своей шкуре знаю, что она его не забудет и не отпустит долгие годы. Так что вот последний шанс. Не сработает — вернемся к тому, чтобы истолковать ей, как сильно она заслуживает другого отношения. В прошлый раз не послушала ни в какую. Настырная и любящая.

Многое можно вернуть и многое вернуть нельзя. Если он не перешел грань — хотя, как по мне, он перешел ее уже очень давно — вину искупить реально. Не поздно.

Нога до сих пор болит, так что порой хромаю. Врачи свою работу хорошо сделали: оправлюсь скоро. Она нас двоих спасла в одиночку. Травмирована всем нутром. Не я ей сейчас нужен, а он. Впритык. Чтобы утешал и лелеял без конца. Только это поможет ей полноценно. Поэтому пусть он в кои-то веке будет для Ривер мужчиной.

Я бы не делал подобного, если бы она любила кого-то вроде Синча. Но мы с Рейджем знакомы годы, так что я в курсе, что он не ублюдок в целом. Отвратительный в любви, как выяснилось. В остальном — нормальный. За голову возьмется, и все пойдет в верное русло.

Я стучусь в дом, надеясь, что у него нет дел в администрации. К счастью, дверь открывается молниеносно. Он бегает по мне отчаянными глазами миллисекунду, а после резко тускнеет и отворачивается, говоря привычным сдержанным тоном:

— Привет.

Отлично. Ожидал увидеть Ривер. Хорошо хоть у нее хватает гордости не приходить первой.

— Пусти. Поговорим, — натянуто сообщаю, кое-как удерживая злость внутри.

Он отходит в сторону и опирается задом на стол, отрешенно или обреченно тупясь на идеально-заправленную кровать. Ни разу не был в его доме. Тут пусто и холодно. А еще пахнет спиртным. На тумбочке стоит рамка. В ней фото Ривер. Ого. Возможно, я ошибался, когда выдвигал, что любви в нем ни капли. Эгоистичный до тошноты, однако и нужда в нем живет.

Я закрываю за собой дверь и выдыхаю, ненавидя все происходящее клетками нутра. Рейдж в балаклаве и черной форме. Безлико проговаривает:

— Мне работать надо идти через двадцать минут. Начинай оскорблять и бить быстрее.

— Ночью она разбудила меня, — перехожу к сути, а он сжимается и метает встревоженный взгляд, — Знаешь, для чего?

Я просто ткну его лицом в факты и последствия поступков. Ривер ни за что не скажет. Я не зря упоминал ту цитату: «...когда у меня горе, я боюсь поделиться им с теми, кого люблю, чтобы не причинить им боль...». Вот, в чем ее логика. А он обязан знать, какое дерьмо создал. Взять ответственность.

— Кошмар приснился? — пробует подавленным хрипом.

— Она разобрала бритву и хотела себе навредить. Разбудила в слезах и отдала мне лезвие, попросив помощи.

Клянусь: та маска холода слетает, как по щелчку. Мне на секунду даже жалко его: ни разу таким не видел. Глаза расширяются, грудная клетка вздымается. И он не скрывает навернувшиеся слезы. Перемкнуло. Весь трясется и судорожно тараторит:

— В смысле? Что она сделала? Она это сделала?! — шагает ко мне, и я замечаю, как под балаклавой челюсть ходуном ходит, — Она попросила помощи, потому что поранила себя? Она поранила?! Где?! — он шмыгает носом, не замечая истеричного состояния, пока я анализирую представшее поведение, — Рик, твою мать, отвечай мне! Она пострадала?!

Он хватает меня за темное худи, сжимая ткань, и я спокойно убираю его руки, еле контролируя свои от удара.

— Одумалась, — поясняю, смотря в красные от алкоголя, недосыпа и слез глаза, — Потому и обратилась. Чтобы на глупости не решиться все-таки.

Рейдж заносит пальцы в перчатках, чтобы утереть глаза, и нервно отворачивается, замолкая. Стоит спиной ко мне, подрагивая, а я все пытаюсь разобрать, что там, в его башке. Какой-то дурдом. Все перепутано. Это нездорово.

— Я себя не убиваю, потому что ей от этого хуже будет, — шепчет, сжимая кулаки, — Каждый день думаю об этом, иногда сомневаюсь, что она не обрадуется, но все же понимаю... я понимаю. Ривер — не я. Она бы мне смерти не желала несмотря ни на что.

Мои брови сводятся от замешательства. Весьма нестандартный подбор слов.

— Что значит «Ривер — не я»? Ты ведь ей тоже смерти не желал, — утверждаю, ведь это бессмыслица.

И он всхлипывает так пронзительно, что у меня сжимается сердце. Прежде каменное тело обмякает, следом разражается тихий скулеж надрывной боли. Валится на стул, колени разводит и за голову хватается, тупясь в пол. Она его вечно таким заставала? Что за отношения, где мужчине постоянно слезы утирать приходится? Так или иначе, исключая осуждение, под кожей пестрит скрежет — из-за того, что человек передо мной сломан напрочь. Он мычит что-то страдальческое, без стеснения хныкая во все горло:

— Я кошмар натворил, Рик. Полный кошмар, что я сделал. Это не поправить. Ничем. Я ведь рвусь извиняться, но как? Как после такого просить прощения? Что я ей скажу? Она не примет никогда — и правильно. Все правильно. Такую рану нанес ей. Она не заслужила. Я не представлял, что ей настолько плохо. Нет, я знал, но я, я, я считал, что она просто наплевала на все наконец, прекратила меня любить, забывает. Почему она не прекратила? Во что я все превратил, я ее куда завел...

— Что именно ты натворил? — перебиваю грубо, так как он захлебывается в терзании, что пустая трата времени.

— Я не скажу, — заикается в слезах, без пяти секунд впадая в паническую атаку, мне даже трудно разобрать речь, — Не потому что тебе боюсь говорить: не боюсь, я хочу, чтобы ты меня избил, я очень хочу. Но не могу сказать. Язык не повернется снова. Мой ублюдошный язык. Не получится произнести второй раз, меня вырвет...

— Значит, говори через блевоту, — выдавливаю, скрипя зубами, — Чем ты, твою мать, так ее обидел?

Он мотает головой, утрачивая связь с реальностью. Жалко колотится и задыхается, что становится провокатором моих жестких действий — чем дольше не получаю разъяснений, тем больше вариантов создается  в черепе самостоятельно. И они мне определенно не нравятся.

Я направляюсь к нему и беру за воротник, дергая, чтобы швырнуть на гребаную кровать, куда он падает, как ребенок, ударяясь спиной о стену. Тут же обретает дар речи: запинается и треморными руками глаза вытирает безуспешно.

— Она мне открыла правду, которую я долгие годы отрицал. Про мое прошлое. Я считал, что меня любит моя сестра, но это совсем не так — теперь мне ясно, я вспомнил, признал. Ривер раньше подыгрывала, жалела, а там, в больнице, вывалила всю истину, потому что я ее расстроил: начал о себе говорить, как мне ужасно, хотя это она пострадала, она в гематомах, а я мудак конченый. Я даже не хотел говорить о себе. Но тот стресс, когда я думал, что она умерла на корабле — это что-то сделало с моим мозгом, моим тупым мозгом, — он бьет себя по виску с размаху, часто, пока я морщусь, чтобы успеть за потоком раскаяния, — Я не ожидал услышать те вещи. И опять галлюцинации начались. Опять тот голос. И все наслоилось друг на друга. Все-все. И я ей сказал... Рик, я сказал ей... Господи...

— Что ты, сука, сказал?! — рычу, переутомленный соплями и нытьем.

Рейдж скулит, запрокидывая затылок, специально бьется им о бетон, и, в кои-то веке, выкладывает:

— Я сказал, что хочу, чтобы она умерла, — меня обдает ледяной водой, — Что мне было бы хорошо, если бы она была под землей.

Он покачивается, вставая с постели, и кашляет, крючась, а я не верю в эту жестокость, хотя знаю, что из нее состоит мир.

— После всего того, что она для тебя сделала, ты ей вот это дал? — совершенно глупо переспрашиваю, усваивая горечь.

Он, урод, лишь воет громче, и дергает подбородком, будто невероятно жаль за проступок. Это злит сильнее. Меня раздирает живьем от того, что он посмел открыть свою убогую пасть так отвратительно по отношению к нежной, ранимой душе. Я не могу проконтролировать руки: кулак сам ударяет справа, с огромной яростью, отчего Рейдж падает на пол с шумом, ничуть не противясь. Я залажу сверху и бью опять. И опять. В его взгляде пробегает толика облегчения. Принимает то, что заслужил — прекрасно это знает. Шмыгает носом и не дергается, позволяя мне свершать долбаное правосудие, но я не позволю ему почувствовать себя лучше таким образом, а потому встаю с шумными матами, бася:

— Не приближайся к ней. Не смей ее трогать. Я, блядь, зашел сюда, надеясь отправить тебя к психологу или психиатру, дать долбаный совет, но тут нихрена не поможет. Ты сволочь, и тебе с этим жить и гнить. Если хочешь еще хуже сделать — давай, убей себя, чтобы она эту ношу тащила всю жизнь! — он отрицает мученическими звуками изо рта, а я выплевываю, киша гневом, — Маленькая и невинная, нас всех младше, ей мужчина нужен, плечо крепкое, а она все вокруг тебя несчастного носится. Ныть не можешь прекратить, себя в руки взять для нее. Повезло с такой девушкой, но ты решил растоптать. И даже, черт возьми, сейчас, опять: не работаешь над бедами с головой, а бухлом заливаешь. Позор полный. Эгоистичный кусок дерьма. Сам не живешь — ей жизнь не порть.

Я собираюсь уйти, чеканю берцами к двери, но он хлипко шепчет, привстав:

— К психиатру? Есть шанс, что поможет?...

— Нет, Сука, поможет алкоголь, наркотики и поплакать, — выскребаю яростью, берясь за ручку, — Сиди и дальше нихрена не лечись, себя жалей, руки режь. Удачи.

И я выхожу, хлопая дверью.

***
Ривер

Прошло ровно три дня с того момента, как Рик зашел в комнату с разбитыми костяшками. Я наивная, но не до такой степени. Прекрасно понимаю, чье лицо теперь помято.

Не стала расспрашивать, потому что боялась услышать нечто более разбивающее. Допустим, мужчина бы сказал, что Рейдж все так же меня ненавидит — а я уверена в таком положении дел. Иначе как объяснить факт избегания? Главный разбиватель сердца моментально удаляется из места, где появляюсь я. Захожу в столовую — он мигом из нее. Иду по базе, мимо — он отворачивается. Это невыносимо.

Проблема в том, что я так и не обзавелась злостью. У меня нет к нему чего-то гневного. Есть лишь разочарование и боль. Неизменно рыдаю по ночам, в подушку. Стабильно пропускаю приемы пищи, хоть и стала ходить на обеды и ужины с парнями. Регулярно смотрю на бритву в душевой кабине — она будто научилась говорить, зовет притронуться не надлежащим способом.

Не знаю, сколько времени должно пройти, чтобы раны затянулись. С больницы ничего не поменялось. Как была трупом, так и остаюсь. Рейдж мне очень нужен, однако его нет и не будет. Мир превратился во что-то омерзительно пустое и колючее.

Тем не менее мне ясна одна ужасная вещь: я его не прощу, несмотря на то, как к нему хочу. Если он придет и повинится, преклонит голову, опустится на колени и взмолится в своих обыденных «извини, пожалуйста» — я не смогу перепрыгнуть барьер обиды и отторжения. Я просто понимаю, что мужчина не предпримет ничего для улучшения себя. Так и не пошел к психологу, например, хотя клялся. Никаких действий, а я не буду способна пережить новое предательство.

Я вижу его с Чалли. Он тренирует ее на стадионе, где мы были. На спортивной площадке, где держал меня за талию. Кажется, это было совсем недавно, а прошло немало месяцев. Чувствую, словно меня заменили. Переключились на другую. Выкинули, так как использовали полностью.

Бывшая одногруппница поймала меня в общежитии и поведала, как им хорошо в постели. Не двояко намекнула:

— У него такие нежные губы... особенно, когда целует в мое самое мокрое место.

Меня вырвало. Серьезно. Я состроила пассивное выражение лица, а когда зашла в комнату желудок вывернулся над унитазом. Неужели он правда уделяет ей такие ласки? Хотелось бы не верить, однако, после случившегося между нами, не верить не могу. Наверное, они нашли друг друга. И, вновь: я за него рада. Гораздо лучше, чем если бы он страдал. Я ведь ему ни разу зла не желала.

Сегодня вечер пятницы, и я решаю, что пора хотя бы попробовать отвлечься от слез. Предупреждаю парней:

— Скоро вернусь.

Иду в спортзал. Он пустой. Меня встречает беговая дорожка. Я хожу по ней в медленном темпе, повесив нос и закусив губу. Бегать сил нет. Зато на рыдания силы, почему-то, еще остались. Ничто не работает против тоски по тому, кого любишь невероятно. И как меня угораздило быть отданной этому безжалостному монстру? Он там, в доме, с другой женщиной, берет ее на простынях, где брал меня. А я здесь. В одиночестве. С комом поперек горла. Это несправедливо...

Тяжелая железная дверь в спортзал открывается, шабурша по линолеуму. Я мигом прячусь за волосами и вытираю слезы, дабы не быть пойманной за жалким процессом. Ко мне только появилось уважение на базе. Обидно растерять его так быстро.

Мужские неторопливые шаги направляются прямиком ко мне. Аккуратные. Отчасти боязливые. Кто-то встает рядом, а следом в нос ударяет запах мятной жвачки. Я выкатываю глаза. Сердце пропускает до ужаса раздирающий удар. А затем еще один такой же: когда опускаю взгляд к полу, где стоят слишком знакомые берцы.

Я этого не выдержу.

Скажите, что сплю.

Рейдж робко тянется к панели беговой дорожки и нажимает на кнопку «Стоп». Мои ступни, под которыми тормозит лента, вот-вот откажут. Колени трясутся. Я дышу тихо-тихо, невпопад, страшась поднять голову. И слышу родной шепот:

— Пожалуйста, Рив. Давай поговорим пару минут.