Глава 48
Сколько себя помню, жесткость никогда не была мне чужда. Возможно, только в нежном возрасте, когда мать начала все чаще и чаще врубать новостные каналы с военной повесткой — я не понимала, зачем ребенку слушать про насилие, смерть и голод. Но голоса с экрана шумели громче с каждым днем: сначала родители включали их фоном, а затем дошли до обязательного ежевечернего собрания перед телевизором. Меня тоже сажали: на пол. Диван я до жути не любила: он мне, как юной художнице, казался некрасивым в цвете. Так вот я и превращала кисточки ковра в косички, слушая о том кто враг, а кто друг. Потом, как уже рассказывала, технику из дома продали, дабы помочь стране. Однако лучше не стало: появилось радио. Его трещание стабильно стало последним звуком, который я слышала, когда уходила из квартиры, и первым, когда возвращалась. Там тоже, одинаково, на несменяемой волне: война, война, война...
Кадетное училище проявило не меньшую строгость, вверило дополнительную дисциплину и обязанности. Никто меня не холил. Никто не гладил. Даже когда сильно хочется — нет возможности, потому что нет человека. Я не озлобилась и не воспротивилась. Принимала обстоятельства, научилась быть в них достойной. Стреляю лучше всех на потоке курсантов, хотя всегда боялась того, где окажусь, благодаря этому навыку. Неплоха в выносливости, если исключить бег. Наверное, к чему-то такому кровопролитному меня готовили с самого детства — и, как мы видим, подготовили успешно.
Я знала, что убью, если придется убить — мне было страшно от этой мысли, но, тем не менее, я ее не отвергала. Конечно, в глубине души, мечтала, что пронесет: буду держать врагов на прицеле из миссии в миссию, так и не спустив курок. Однако, как доказывает жизнь, мечтам не свойственно исполняться. Я сделала это, к тому же не только пробив пулей череп, а вырвав плоть зубами. Кровожадно оставила позади себя гору трупов — мой первый опыт оказался таким. И теперь я потеряна.
Полностью.
Это странное чувство: желать утешения, когда совсем недавно являлась монстром воплоти. Нормально ли то, что я испытываю? Сначала давлюсь чужой кровью, обливаюсь ей, как из ведра, а потом ощущаю себя донельзя хрупкой и уязвимой.... Мне тошно от этого двойственного естества. Как я могу быть и той, и другой? Кто я вообще такая?
Я не скажу, что жалею о чем-то: нет, совсем нет. Те, кто мертвы — заслужили быть мертвыми. Громкое высказывание, однако в конце концов я спасла больше судеб, чем погубила. Я говорю лишь о том, что мне не по себе. Холодно, больно и мерзко. И, вы знаете, так бывает... ты обретаешь кого-то и думаешь, что можешь на него полагаться, а позже выясняется, что это было иллюзией. Ты любишь, тебя «любят» — как жаль, что в жизни не видны кавычки на главном слове. Я ведь была уверена, что Эспен меня успокоит. Я была уверена, что больше не одна, как бы трудно нам ни приходилось. Глубоко заблуждалась. Потому что не получила ни грамма тепла.
Вскочила от злого кошмарного сна и утратила ориентацию в пространстве. Больница, мягкая кровать, тишина, глухой свет, ночь, Рик напротив. Он не спал, не находился в коме, но был подключен к капельницам и выглядел бледно. Так или иначе забормотал довольно живо, отвечая разом на все вопросы:
— Все нормально, ты в порядке, спала сутки, сейчас ночь, тебе зашили плечо, которое пулей задело, но ты была в шоковом состоянии, так что просто смотрела в одну точку — я этого не видел, мне рассказали. Все живы и здоровы, рядом, в городе. Рейдж... — он замялся, — Рейдж сводил тебя в душ, отмыл, а потом ты снова вырубилась. Он оставил тебе СМС. Вышел из палаты час назад. До этого впритык сидел.
Груз свалился с сердца, и я выразила благодарность за то, что мне не пришлось выпытывать подробности. Совершенно не помню ничего из перечисленного. Мужчина раздел меня, разделся сам и очистил кожу от крови? Я потрепала волосы, подчеркнув, что они шелковистые и чистые. Это заботливо, хоть и без разрешения — плевать, тут не особо надо беспокоиться о личных границах. Я рада, потому что проснуться в корках бордовой жидкости — ужасно.
Месиво, кусок человеческого мяса, красное, все красное...
Это ударило в голову, и я зажмурилась, проскулив где-то внутри себя. Мигом поймала себя на желании прибиться к родному телу, получить поддержку и ласку. Почему он ушел? Точно, поесть. Конечно. Торчал тут долгие часы. В сообщении предупредил именно об этом.
Я потянулась к телефону, выдохнув от того, что устройство лежит на тумбочке. Реветь хотелось дико. Навзрыд. Истошно. Эспен был мне так нужен, как ни разу прежде. Я к нему хотела. Только к нему. Хотела, чтобы пожалели. Я очень этого хотела.
Но наткнулась на следующее послание:
От кого: Эспен.
«Ривер, прости. Прости меня и попробуй понять. Я думал, что потерял тебя. Это чувство не просто убило. Оно уничтожило самым ужасным образом. Мне страшно. Я не хочу быть брошенным снова. Не хочу испытывать это вновь. Я пережил подобное с Берти, а потому знаю, о чем пишу. Мне больно оставлять тебя, но у меня нет других идей. Лучше бросить все, прекратить быть вместе, чем потом страдать. У меня не получится. Я боюсь. Я трус, Ривер. Ничего с собой не сделаю, не переживай. Тебя с базы не отстраню пока что. Но я знаю, что все равно потеряю тебя, я не тот, кто имеет что-то хорошее, я этого не заслуживаю. Прости. Пожалуйста. Я люблю тебя. Но лучше расстаться сейчас, осознанно, чем потом, когда это не мой выбор».
Да вашу ж мать.
Я читала каждую букву с неозвученным горьким всхлипом, что вставал поперек горла, стыдясь показаться. Все рухнуло. Даже те его передозы воспринимались не настолько жестоко. Я чувствовала себя, как при подростковых разговорах с отцом, когда он скидывал трубку, хотя был мне крайне нужен. Меня бросили. Выкинули в такой тяжелый момент, оставили справляться в одиночку, в то время как я не покидала никогда. Была верным псом, носилась и ухаживала, игнорируя дыру в сердце. Наивно считала, что ко мне проявят такую же преданность в ответ. Но где он? Правильно: где угодно, только не рядом.
Я поняла простую истину, которая давно лежала на поверхности: Эспену без разницы, как тяжело мне. Важно лишь то, как трудно ему. Это так же элементарно, как и причина, почему солнце всходит и заходит. И в тот миг мое солнце потухло. Последний свет в груди иссяк. Я закусила губу, рухнула на бок и накрылась одеялом до ушей, сжав зубы, дабы не выть.
За что он так со мной?
Я заслужила?
Разве это справедливо?
— Ривер, — нелегко произнес Рик, который, очевидно, был примерно осведомлен о поступке капитана, — Можно подойти? Ты ужас пережила. Нельзя одной быть.
Ему ногу прострелили. Он потерял дохринище крови. Подключен к аппаратам жизнеобеспечения. Подвергался пыткам. Без ногтей лежит. И все равно подойти стремиться. Быть опорой моей. А Эспен? Невредим полностью. Но его нет.
Так или иначе я не нуждалась в поддержке Рика. И я не та, кто будет искать замену, чтобы залатать дыры в душе. Проводить часы с чужим человеком: увлекаться им, временно избавляясь от мучений. Мне один любим. Без одного не дышу и не существую.
Господи, Эспен, умоляю, зайди обратно, я тебе все на свете прощу, только вернись, дай мне руку.
— Ты ему сказал про наш разговор? — я с горем попыталась найти причину ужасного поведения, — Про признание?
— Он сам спросил, — прямо ответил мужчина, пока я не вылазила из-под белого одеяла, боясь предстать слабой, — По мне понятно было, полагаю.
Может, в этом корень зла? Я ему объясню. Извинюсь. Оправдаюсь. И он вернется. Он же вернется?
— Ты ответил? — разбито пробормотала я.
— Я не могу быть тем, кто за спиной что-то крутит-вертит, лжет, — сознался Рик, — Но тебя не опорочил в его глазах. Сказал, что о чувствах поделился, а ты их отвергла, только его любишь. Поклялся, что ничего не разрушу, лезть не буду — и я правда не буду, Ривер.
Эспен глупый. Насочинял черт возьми что. Поговорим, и разрешится вопрос. Он обнимет. Успокоит. Мы не расстались. Помиримся. Все пройдёт, утихнет.
Я встала с постели, простонав от боли в мышцах, и слезла на пол, обхватив талию предплечьем. Вся в синяках. Побои дали о себе знать. И в живот, и по лицу, и по ребрам — везде кулаки прилетали. Я надеялась, что Эспен неподалеку. На улице холодно. У меня же нет вещей: надета больничная голубая сорочка. Неужели таскаться по городу в этом?
— Ривер, отдохни, умоляю, — заскрипел челюстью Рик, улавливая, что я наметила в мыслях, — Куда ты пойдешь? Встретитесь еще. Обсудите позже. Сейчас поспи...
— Ты не знаешь, где он? — я шмыгнула носом, ошпарившись голыми пятками об холодный плитчатый пол, — Где остановились парни?
Он вкатил в рот потресканные, сухие губы и мотнул головой, больше не роняя слов. Это верно: бессмысленно меня тормозить. Не в том состоянии, когда я трясусь и глаза наливаются сыростью.
Поэтому так я и выхожу в узкий белый коридор, с трудом перебирая конечностями. Собираюсь позвонить, веря в ответ, как ребенок верит в Санта-Клауса. Но этого не требуется. Эспен сидит рядом с палатой и задирает голову, когда дверь открывается.
Идиот.
Я всхлипываю, оббегая его глазами, и вижу уйму страдания. Подхожу сразу — резко. Плеч касаюсь, намереваясь в руки упасть от облегчения, однако он... он отодвигает меня и встает, пятясь на несколько шагов. Вешает нос, тупится в пол и выставляет ладонь, будто я напасть могу. Убито шепчет:
— Мы расстались: я написал. Не надо.
Меня вот-вот вырвет от боли.
Я растеряно смотрю на него, словно провинившийся домашний питомец. До сих пор еле держусь на босых ногах и ощущаю себя до смерти униженной. Спятила что-ли? Перенервничал? Я неуютно ежусь и спрашиваю тихо-тихо, через слезы:
— Ты меня не любишь?
Я знаю, знаю, что в сообщении было изложено обратное, но я не понимаю, как возможно любить и бросать. Он обижал, а я была впритык. Сейчас ни в чем не провинилась, но он уходит. Что со мной не так? Почему я недостаточно хороша для того, чтобы меня не выкидывали?
Эспен морщится под маской и трясет головой, отзываясь ломким:
— Я не хочу тебя любить.
Это воспринимается так, будто я его растоптала, будто пренебрегла и предала. Но я ведь не делала ничего такого. Я правда, правда не делала. Я хочу тепла. Я хочу защиты. Пожалуйста, защитите меня.
Белая лампа на потолке режет мокрые глаза. Я проглатываю обиду и пытаюсь включить изнуренный мозг. Достучаться до того, кто дверью хлопнул.
— Эспен, если дело в Рике...
— Не в нем, — хрипит, все еще не откликаясь на зрительный контакт, — Я знаю, что ты его не любишь. И я знал, что он что-то испытывает к тебе с недавних пор. Но дело не в нем. Дело в нас.
Рик — не первопричина?
Значит, Эспен расстается со мной... потому что ему страшнее быть вместе, чем порознь? Он избавляется от меня, так как зациклен лишь на себе? Решил проработать через меня травму с Берти? Отказаться от любви по своему желанию, а не из-за того, что любовь отняли. Он просто... воспринимает меня некой терапией, расходным материалом, считаться с которым бесполезно? Абсолютно верно. Он подтверждает.
— Ты не представляешь, что я пережил, — тихо бормочет, безумно натянуто, пока во мне разрастается громадное разочарование, — Я думал, что потерял тебя. Ты не представляешь, как мне было плохо. Я кошмар вынес. Не хочу больше. Прости. Я не могу контролировать миссии всегда, как мы выяснили, поэтому не прослежу за твоей безопасностью. Ты умрешь, а мне как? Как без тебя? Как с этим быть? Нет, я не готов, — он вытирает редкие слезы, дрожа всем массивным телом, — Я полжизни несу этот крест потери, умираю по ночам, а вчера я полчаса думал, что тебя больше нет, и это слишком, Ривер...
Я не могу слушать дальше эту эгоистичную дерьмовую речь. В ней ни слова обо мне. Ни одного чертового слога. И все же терплю на всякий случай. Даю последний шанс.
— Тебе не понять, каково это — терять любимого человека. Я задохнулся, выстрелить в себя хотел. Я все хорошее теряю, поэтому тебя потеряю тоже. Берти меня любила, и она мертва...
— Она тебя не любила.
Как только я перебиваю его сжатым тоном, полным гнева, он распахивает веки, наконец поднимая взгляд. Носится по лицу слезливыми горящими глазами, а я брезгливо вытираю щеки, жалея, что вообще трачу нервы на этого мудака. Я, метр шестьдесят ростом, стою напротив двухметрового взрослого мужчины, вся избитая, с лицом заплывшим от гематом, босиком, а мне на сотый раз талдычат, какой он бедный и несчастный. Это противно. Я ненавижу себя сейчас. Я ненавижу его. Я жизнь ненавижу. Я жить не хочу. Меня колошматит от операции, от смертей, от происходящего, но сильнее всего трясет от того, в кого я влюблена. Тупая дура, которая сопли ему вечно вытирает. Он реально рассчитывал на то, что я и в эту ночь подотру? Меня должны были пожалеть. Хотя бы раз. Боже, хотя бы один гребаный раз!
— Зачем ты это говоришь? — отстукивает в испуге, — Что ты имеешь в виду? Ты ничего не знаешь...
О, поверь, я знаю.
— Она прокалывала шины твоего велосипеда и называла уродом, — перебиваю вновь, сжимая кулаки, а он аж отходит на полшага назад, будто я его ударила, — Она подставляла тебя перед родителями. Наслаждалась тем, когда тебе причиняют вред. Ты это помнишь, но усиленно веришь, что ошибаешься. Так вот: не ошибаешься. Она тебя никогда не любила, Эспен. Ты ей был не нужен. Твоя сестра — не ангел. Она та, кто издевалась над тобой...
— Заткнись, — выдавливает он, захлебываясь информацией, каменея всеми мышцами и задыхаясь, — Сука, закрой рот, Ривер.
Я и так слишком часто молчу. Пусть, наконец, посмотрит на ситуацию здраво.
— Она была больной, и она мучила тебя, не давала никакого тепла, пользовалась, — продолжаю, всхлипывая в сожалении, а он наполняется яростью, — Ты все это время вены режешь и упарываешься, горюя из-за той, кто без тебя и дня бы не горевал. Ей на тебя плевать было. Она била тебя по лицу, толкала и кричала...
Переполненные эмоциями фразы переходят на писк от неожиданности и страха, когда Эспен вдруг подходит ко мне слишком резко, вплотную, и наклоняет голову. Его тело толкнуло мое тело, и я бы отшатнулась, если бы рука не впилась в талию, притянув к себе тисками. Челюсть отвисает и трясется от непроглядно темных глаз, источающих неадекватную злость. Он пышет ноздрями под балаклавой и молчит пару секунд, прежде чем прошипеть гремучей смесью слов:
— Ты спрашивала меня, хотел бы я, чтобы в земле лежала ты, а не она. Было бы мне легче, если бы вы поменялись местами, — Эспен наклоняется еще ближе и медлит, чтобы подавить морально до тошноты.
Нет.
Я догадываюсь, что он выдвинет, а потому отчаянно мотаю головой, умоляя его передумать. Однако он непреклонен. Мое сердце скручивается и падает от следующих букв, произнесенных с великой ненавистью.
— Да, Ривер. Мне было бы легче. И я бы искренне хотел, чтобы вместо нее умерла ты. Теперь я бы очень хотел.
У меня звенит в ушах.
Это то, что он ощущал, когда я выкладывала ему дребезжащие факты про сестру. Нелегко принимать реальность честной. Вот и Эспен решил растоптать мои розовые очки.
Он отпускает меня, тут же вышагивая прочь, вдаль коридора, вскоре скрываясь из виду. Плакал по пути, что было ясно, благодаря часто вздымающимся плечам.
Я зашла в палату на подкашивающихся конечностях и легла спать, не желая жить и секунды в том мире, где он сказал мне то, что сказал.
***
Я думала, что проснусь и впаду в истерику: оказалось не так. Все вышло гораздо хуже. Я просто... была мертва. Не физически, конечно. Внутри. Дикая тяжесть и отчаяние поглотили целиком. Будто бытует какой-то монстр, который проглатывает тебя, и ты остаешься в его желудке, где беспредельно темно.
Рик крайне переживал. Кастор и Джастин — тоже. Они приходили навестить. Что-то говорили. Я не могла даже оторваться от подушки.
Кто-то скажет, что я сама виновата: зачем было говорить Эспену те вещи, которые он не в состоянии переварить? Ответ прост: от обиды. Выпалила все, не обдумав. Корю ли себя? Не знаю.
Я ничего не знаю.
Перестала есть. По неточным подсчетом, мы находились в палате еще неделю. За семь дней Рик смог запихать в меня только пару ложек супа и влить пару литров воды. Он заставлял себя вставать, несмотря на травму в бедре. Я хотела его остановить, но не нашла ресурсов на то, чтобы разжать губы.
Эспен сказал, что ему было бы хорошо, если бы я исчезла. Так что, надеюсь, он счастлив: потому что я действительно не дышу. Разве что по ночам, когда просыпаюсь от кошмаров, где вновь вижу кровавые сцены. Легкие истошно сокращаются, руки трясутся, а порой рвет. Рик рядом. Заботится. Но я скучаю по другому мужчине.
Это дурость, но я неизменно его люблю — и ничего с собой не поделаю. Он вырвал мои внутренности и растоптал, не проявив милосердия, а я продолжаю просить у Бога его возвращения. Раскаиваюсь за грехи — потому что где-то ведь я должна была так облажаться, раз мне посылают подобные испытания? Возможно, это наказание за те убийства на корабле. Или я уже схожу с ума.
Все блеклое и пустое.
Вероятно, мне просто не стоило ожидать поддержки от Эспена. Пожалеть его той ночью. Приласкать. Взять себя в руки, не быть слабачкой — и тогда мы бы были вместе. Это помешательство — я в курсе. Но я стараюсь не упасть ниже.
Не звонила и не писала. Рвалась? Да, пальцы зависали над контактом. Однако запретила себе, потому что, даже если я и виновата в той грубости, он виноват тоже. Я не желала ему смерти. Не оскорбляла. Я лишь говорила про Берти. Почему он шептал, что выбирает меня, а потом поступил таким образом? Я не понимаю.
Очень долгое время я старалась быть стойким солдатом, но у каждой выдержки есть конец. Это навалилось на меня: миссия и ссора. Придавило железобетонной плитой. И я сломалась. Мне стыдно, что это так, но это именно так. Чувствую, что виновата перед всеми. Парни, которые надо мной трясутся — они этого не заслужили. Однако пошевелиться не получается. Ничего не получается. Я больше не могу.
Я знаю, что Рик говорил с Эспеном по телефону: было слышно, как он ругается в коридоре. Тем не менее мужчина не пришел. Я молилась на то, что он «протрезвеет» или, по крайней мере, соскучится. Ни то, ни другое. Я ему не нужна по-настоящему — в этом кровожадная суть. Такое бывает — опять же, рассуждала. Я просто не та, кого можно всем нутром любить. Меня не должны были рожать, потому что я вечно являюсь чьей-то проблемой или ошибкой. Зачем ходить по земле, где ты никому не нужен? Родителям не сдалась. Эспену тоже. Рику стала дорога, но не в плане необузданной любви — он Дину любил и будет любить, а я — вариант, с которым не так плохо. Кастор и Джастин без меня легко справятся: погрустят месяцок и забудут. Мне двадцать один год, и я двадцать один год либо на третих ролях, либо в массовке. Подруг нет, о которых мечтаю тайком — со мной скучно. Я просто... лишняя.
Еще я считаю себя отвратительной. Каким-то животным. То, как я убила первого человека — невообразимо. Я не славная курсантка Ривер Акоста, я безжалостная и ненормальная. Не имею понятия, как с этим жить.
Сегодня мы возвращаемся на базу. И сегодня меня приставляют к награде. Ханс с О'Коннором хрюкают от восторга: мой «подвиг» продвинули везде, где только можно, дабы похвастаться, каких наемников держит база. Все возмущения ко моей персоне отпали. Никто больше не считает бестолочью. В палату три дня назад принесли грамоту от высокопоставленных шишек страны — за заслуги. Я хочу разорвать все это. Выкинуть и спрятаться. Но выхода нет: нужно получать повышение в звании и медаль. Там будет Эспен. Он уже вернулся на базу, раньше нас — так сказали ребята. Я боюсь расплакаться прямо в момент «церемонии». Надо снова быть сильной. А я сильной быть не умею. Не после того, что услышала.
Трехчасовая поездка в машине вгоняет в тремор. Я таращусь на свои руки и вижу пролитую кровь. Закрываю глаза. Не помогает. Снова всплывает та ночь. Единственное, что на уме — нанести себе повреждения. Много. Может, хоть это отвлечет. Эспен же так поступает — это дает ему удержаться на плаву.
Мне кажется, что хуже уже не будет — куда хлеще? Но, когда мы заезжаем на территорию базы, я решаю, что нюхать кокаин — тоже вполне себе здорово. Эспен и Чалли. Выходят из его дома: он дверь закрывает, а она сбоку трется.
И как мне, простите, реагировать?
Я больно закусываю внутреннюю сторону щеки и отворачиваюсь, ведь это невыносимо. Да, в его обязанности входит ее тренировать. Но в дом для чего пускать? Туда, где мы ночевали, где мы близостью занимались, где целовались и обнимались? Там даже парней не было: Рейдж их не приглашал. А ее пригласил. Раны обрабатывал? Нет, слишком довольная она для ушибов. Я могу сочинять тысячи отговорок, однако все на поверхности, снова.
Я всегда говорила, что она красивее меня.
Я же говорила.
Каково ему держать ее под собой на тех простынях, где когда-то была я? Каково ему слышать ее стоны? Лучше ли они тех, что исходили от меня? Любуется ли он ее телом? Сравнивает ли нас? Касается ли он ее языком там, где касался меня? А она его касается? Им хорошо вместе?
Я не выдержу, Господи, хватит.
Хотя, чему удивляться? Чалли опытная, умеет мужчине удовольствие доставить. Я — стеснительная и неловкая. С меня толку ноль в постели. Нежности просила, как сопливая девчонка. С Чалли Рейдж может быть собой. И я... я за него... рада.
Он не подходит к нам, хотя прекрасно видел Джастина за рулем. Идет на стадион с новой пассией, не оборачиваясь. Я наблюдаю за широкой спиной, что становится все дальше по мере тяжелых шагов, и готова завыть от того, как хочу его тепла. Но так вышло, что теперь я — последний человек, которому мужчина руку протянет.
Не выстою награждение: отчетливо разбираю сейчас. Упаду и разревусь. А потому, пропуская обращения парней, выхожу из авто и иду в администрацию. Там стучусь к полковнику. Он с овациями встречает, растягиваясь во все вставные тридцать два зуба. Мне не до этого. Мне под одеяло. Плакать. Или спать. Подарите хотя бы что-то такое, пожалуйста.
— Я себя чувствую плохо, — неровно говорю, заламывая пальцы, — Не надо награждать. Или наградите здесь, прошу. Отпразднуйте без меня. А еще лучше — отдайте мои награды Рику Палленски. Он пытки вытерпел, не раскрыл секретную информацию. Меня не пытали. Я просто убила.
Клянусь, он изучает меня, как полоумную. Мол, кто от лавров и плюшек отказывается? Тем не менее вытаскивает медаль из стола и кладет передо мной, пожимая плечами. Командует звезды на погонах поменять. Я все забираю и ухожу. Парни тоже на праздник не идут: сидят в комнате тихо, не мешая «спать». Со мной возятся. Чтобы глупостей не натворила — иначе не объяснишь их дерганое поведение, когда в туалет удаляюсь. С такими людьми поблизости непросто себя убить — вроде бы хорошо, а вроде печально. Я размышляю об этом всю ночь, пока мужчины спят.
Размышляю и, в конце концов, отправляюсь разбирать свою бритву. Знаю, что они заподозрят неладное, кто-то проснется и потеряет — поэтому быстро возвращаюсь в постель и ложусь на бок, под одеяло, спиной к Рику. Опять заминаюсь. Не страшно шрамы оставить. Страшно то, что обратной дороги не будет. Привыкнешь решать проблемы таким путем и потом будешь возвращаться к самоповреждению опять и опять...
Нет. Я — не он. Переживу. Пока не знаю, как и для чего, но это пройдёт. Надо переболеть. Позволить себе выплакать все слезы и набраться смелости для надежд на то, что когда-то обрету другое счастье. Так и будет. Так обязательно будет. Правильно?
Поэтому, чтобы не сорваться, бужу того, кто поможет. Рик мигом распахивает ресницы и сводит брови, а я пристыжено стою у его постели, шепча ломкое:
— Я... почти сделала... кое-что, — голос переходит в слезное мычание, поэтому просто показываю лезвие в дрожащей ладони, и мужчина морщится от сочувствия, молниеносно перенимая острие, нежно забирая его и откладывая подальше, под матрас, — Можно... к тебе?... Как... как друзья.
— Нужно, Ривер. Все хорошо. Ты правильно поступаешь сейчас. Умница, — тихо хрипит и двигается по постели, освобождая мне место, — Как друзья. Не переживай. Только так. Иди ко мне.
Я залезла на его кровать и ткнула нос в темно-коричневую футболку. Он накрыл нас одеялом и положил ладонь на затылок, поглаживая. Поместил подбородок на макушке. Хвалил за то, что одумалась. Объяснял, что знает эту боль, что я не одна, как бы ни была уверена в противоположном. Я пыталась поверить.
Но это очень сложно.