Глава 47
Эспен
Наконец-то это закончилось. Я дышу полной грудью. Становится так чертовски легко. Но еще легче станет, когда обниму. К себе прижму. Поцелую. Почувствую родное тепло. Нам осталось только на берег сойти и встретиться в минивэне, который припаркован неподалеку. Ханс сказал, что Рив и Рик уже там. Управились быстрее, чем мы. Это прекрасно: все прошло без происшествий. Я бы не вынес, если бы было иначе.
— Рик обещал выпивку, — улыбчиво растягивает Кастор под звук мотора лодки, — Ты пойдешь с нами? Знаю, маску не снимешь, но просто... посидишь?
Всегда странно, что они зовут меня. У нас хорошие отношения, уважительные, — за исключением тех взбучек из-за ссор с Рив — однако я все равно испытываю волнение. Они любят меня — теперь понимаю. И я люблю тоже. Как нечужих, пусть и должность велит быть отстраненным. Там, за тонной приказов и поручений, лишь тепло. Надеюсь, им известно.
— Хорошо, — ровно отвечаю, тщательно скрывая смущение, — Посижу. Завтра съездим, вечером.
Я тяну румпель вправо, чтобы бортануться около причала, и парни слаженно выскакивают на сушу, без лишних команд. В моих руках чемодан, чтобы, в случае чего, снять ответственность с группы. Мы быстро идем по мокрому ночному порту, ударяя берцами лужи, и я поворачиваю голову лишь на секунду, чтобы увидеть танкер, который отплывает все дальше и дальше, набрав скорость.
Мне нужно поскорее утянуть девушку к груди.
Как можно скорее.
Я все еще мешкаю в том, чтобы отправить Рив на гражданку. С одной стороны, это безопасно. С другой стороны, пренебрежительно. Тяжелый выбор, ведь меня возненавидят, если поступлю против воли. А я не хочу ее ненависти. Нет, не так: я просыпаться не смогу, если потеряю то, что обрел.
Пожалуй, пора признаться: Берти я любил гораздо меньше. Это стыдно, но это факт. Я держался за сестру, но за Рив я хватаюсь — вроде бы одно и тоже, и все же отличие присутствует. С потерей Берти я был способен существовать — да, худо, с попытками суицида, с наркотиками, однако я дышал. Без Ривер не получится. Ни за что. Сразу в темноту отправлюсь, и минуты терпеть без нее не стану.
Через тридцать секунд виднеется черный автомобиль. Я почти добегаю до него, вровень парням, и дергаю дверь на рельсах, моментально оббегая салон взглядом...
Где она?
— Кейс, — грузно приказывает Ханс, — Садитесь, уезжаем.
Где Ривер?
Дышит воздухом? Надо ехать. Почему ее нет ни на одном ряду?
Умоляю.
Не говорите страшного.
Не надо так.
— Рейдж, кейс! — гнет ублюдок, и я всучиваю ему эту хрень, ударяя об грудь, мое сердце бьется в бешеном темпе, появляется дикий зуд, и я ощущаю себя растоптанным и ничтожным.
— Ривер, — произношу через боль в горле, тяжело и гравийно, это все, что выходит, — Ривер.
Парни сбоку теряют дыхание. Я яростно смотрю в раскосые глаза майора, а он поджимает губы и мотает головой, отчего все уничтожается.
Мой и без того расколотый мир взрывают ядерной бомбой.
Я не смогу.
— Нет, — сглатывает, — Они не выбрались. Их схватили, когда вы в лодку сели — это последнее, что я слышал. Потом обрубили связь.
Они... что?...
Я не могу.
Все. Это финал.
— Почему. Ты. Не. Сказал? — произношу через подступающую рвоту или слезы, вой или рев.
Ханс проводит по волосам, кусая внутреннюю сторону щеки. Мои колени подкосятся. Я сплю. Пообещайте, что сплю.
— Потому что ты бы полез обратно, не довез хотя бы один кейс. Нельзя провалить операцию...
Я был там и имел возможность сохранить ее невредимой?
— Сука! — вырывается басом, кулак с размаху летит в дверь минивэна, вминая металл, — Ты гребаная Сука! Что ты натворил?!
Я ее заберу. Она цела. Конечно цела. Мои онемевшие ноги разворачиваются в обратную сторону, туда, откуда пришел, к лодке, гнев плещется изнутри, я хочу его избить до смерти, но мне к ней надо, надо ее вытащить, надо вытащить сейчас, я должен вытащить, я ее вытащу, я хочу к Ривер, отведите меня к Ривер, где моя Ривер, где Ривер, где она, где Рив, где моя Рив...
— Рейдж! — кричит Ханс со спины, выбегая из машины, злобно чеканя ботинками, резко дергая меня за плечо, — Ты их не спасешь никак, угомонись, все, умерли...
Я совершаю пол-оборота, чтобы со всей дури ударить его в лицо, отчего тот падает с матами на асфальт, разбивая, к тому же, нос. Я плачу. Я правда плачу. Мне плевать, я не могу, я это не контролирую, у меня глаза стеклянные, орать желаю во все легкие, но нельзя, надо к ней, к моей Ривер, я ее вытащу, она жива, она еще жива, она жива, моя Ривер жива.
— Что ты сделаешь?! — меня снова кто-то тормозит на пути к причалу, тянет, пространство плывет, я ничего не соображаю, — Я тебя презираю, ты уебок полный, а она тупорылая слабая шлюха, но ты, блять, нужен базе! — это опять говорит Ханс, и я замахиваюсь снова, сильнее, однако он уворачивается и бьет тоже, попадает, я не уворачиваюсь вообще, не падаю, не отшатываюсь, еще хочу, умереть желаю, я знаю, я знаю, что не успею, я уже не успел, — Это танкер! — доказывает басом, — Ты не доплывешь, а если доплываешь, тебя смоет волнами, ты туда не заберешься!
Я знаю.
Я это знаю.
Я ее потерял.
Все тело трясется, челюсть ходуном, потому что я ее потерял, они с ней там страшное сделали, а потом убили, они Ривер убили.
Я мычу что-то непонятное и кидаю взгляд на море, что плещется об бетон справа. Корабля почти не видно. Я буду гнаться за ним на лодке, но не догоню физически. Его скорость быстрее. Я знаю. Я это знаю. Я все знаю. Я ее не спасу.
Прошлой ночью целовал, любил нежно, сегодня обнимал — и все. Это последнее, что у нас было. Больше не будет. Мне с этим жить?
Нет.
Я завожу руку за спину и резко достаю Глок, приставляя его к виску, почти спуская курок, но меня бьют снова, выбивают оружие, захлебываются в слезах — это Кастор. Я падаю на мокрую землю, пистолет отлетает в сторону, из-за чего трясусь отчаяннее.
— Не делай! — истерично выпаливает он.
Мне с этим не жить.
Я уверенно тянусь к оружию, пытаюсь перекатить свое ноющее, хныкающее тело — снова неудача. Кастор пинает Глок ногой, и тот тонет в воде. Пожалуйста.
Зачем они предотвращают? Я не хочу анализировать ее смерть, а с каждым вздохом перед лицом встают картинки, вариации. Били. Резали. Насиловали... мою девочку трогали.
Вышибу себе мозги. Не буду откладывать. К ней пойду. За ней. Я без нее никто. Мне она очень нужна. Она нужна. Ее нет.
— Ты жалкий выродок, — плюется Ханс, смотря за мной, как за обезьяной в цирке, — Мерзость.
Он идет к машине. Уходит в сторону закоченевшего Джастина, который просто тупится в асфальт, готовый вот-вот упасть. Секунды. Новые секунды без Ривер. Я их не выношу. Раскаленная сталь или тысячи ножевых — что угодно лучше, чем это. Я бы принял еще миллион повторяющихся смертей Берти, но не смерть моей маленькой, моей родной и любимой Ласточки. Она была рядом, а я не ценил по достоинству. Пренебрегал. Унижал. Пугал. До слез доводил. И это все, что я для нее сделал.
Встаю и пихаю Кастора, что перекрывает мне дорогу, хватается за тактическую форму, мельтешит, умоляет и снова не позволяет совершить задуманное — я кинулся к пистолету Ханса, а парень толкнул меня так мощно, что, похоже, вывихнул запястье.
Я хочу к Ривер.
Мы пересекаемся мокрыми, пылающими глазами, и я шепчу уничтоженное:
— Прошу.
Он суетливо мотает носом, цепляясь за мою одежду, чуть-ли не выдирая себе ногти от крепкости хватки.
Мне нужно к Ривер.
Прямо сейчас к ней. Я ее там обниму, как и должно было произойти.
— Не надо, — заикается парень, — Я тоже хочу, но не надо...
«— Ты не покинешь меня? — уязвимо бормочу, заводя ладонь за футболку, поглаживая живот и ребра, — Не покидай, пожалуйста.
Девушка касается щек, а затем перебирает волосы на затылке, проницательно отвечая:
— Я ни за что не покину, котенок.
Мои губы накрывают ее нежный рот в коротких и мягких поцелуях. Эмоции обжигают. Второй раз задумываюсь всерьез: как провести с ней все отведенные нам года? Что именно люди совершают, дабы не разъединяться, на века, исключительно друг с другом? Хорошо, что Рив не мечтает о браке — эта вещь сулит разрушение. Мои родители носили кольца. Я не хочу быть, как мама и папа.
— Ты странная. И ты раздражаешь, — безвредно выдыхаю, утыкаясь носом в ее тонкую шею.
Ривер хмыкает, словно не удивилась.
— Ну, на счет первого понятно. А раздражаю почему?
Я не сдерживаю себя от ласк: втягиваю кожу в губы, невинно посасывая, без синяков, и получаю стон.
— Потому что только ты на уме, — выкладываю истину, выцеловывая ключицы, — Никого не желаю знать, кроме тебя».
Это было прошлой ночью. Сегодня ее убили. Или убивают конкретно сейчас. Второе — хуже. Значит, это тянется для нее. Рив страдает. За что? Боже, за что ты так с ней? Почему не со мной?!
— Я до нее себя резал несколько раз в месяц, — истошно шепчу, голос просевший, так больно еще не звучал, а Кастор раскрывает дрожащие губы и расширяет глаза, — Поэтому перчатки ношу: шрамы прячу. До нее кокаин был регулярно. Без нее не протяну и часа. Я себя убью, когда отпустишь — в любом случае убью. Отпусти сейчас, — тон заливается рыданиями, я говорю тихо, но все равно срываю связки, — Ты меня мучаешь. Я не хочу осознавать дольше, что ее нет...
— Он плывет назад! — вопит Джастин, — Танкер плывет назад!
Мы с Кастором синхронно вертим шеями, и в груди щелкает что-то отрезвляющее, издали напоминающее надежду.
Потому что корабль правда направляется к берегу.
***
Ривер
Когда я слышу слова мужчины, во мне не возникает никакого шока. Только слез становится больше. Я догадывалась, но отказывалась размышлять дольше миллисекунды. Он с этим жил. Переживал. В одиночку.
— Не плачь, — трудно произносит, едва ли удерживая голову для того, чтобы смотреть в глаза, источая сожаление и раскаяние, — Умирать вдвоем — не страшно.
— Не страшно, — повторяю, кивая, взахлеб, — Мне не страшно, Рик.
Это ложь. Утешаем друг друга, пытаясь смягчить кошмар. Я должна была провести с ним больше времени наедине. Вдвоем нам хорошо даже просто помолчать. На Эспене сконцентрировалась — на любви всей жизни. Забыла про того, кто поистине уважал и берег.
Тут зябко и мокро. Все в плесени. Ржавчина. Свет желтый, по углам темно. Это не место для нашей с ним смерти. Мы другое заслужили. Я отказываюсь принимать ситуацию, веду себя трусливо — позор.
— Они нас заберут, — сглатываю, стуча зубами, — Заберут. Думаешь, не придут? Не посмеют. Мы с тобой еще твою влюбленность на суше обсудим. Что-то решим...
— Поступим следующим образом, — перебивает, явно кое-как не теряя сознание, — К нам вернутся те ублюдки. Я сразу выдам все, что знаю. Ты закроешь глаза. Пара секунд, и это кончится. Не будет больно. Они быстро, обещаю, поторопятся к берегу кейс вернуть, разворачивать корабль — запарный процесс. Поэтому застрелят просто, возиться не будут, — он замолкает на миг, кусая губу до крови, чтобы не сорваться в слезы от моих слез, не вогнать в пущую панику, и я честно стараюсь быть смелой, не расстраивать его истериками, — Все хорошо будет, милая. Послушайся, пожалуйста.
Я роняю голову, кривясь и корчась, часто шмыгая, как ребенок, и скулю искреннее:
— Я ведь думала, что неправильно выбрала. Выбрала его любить, а не тебя. К тебе тоже есть чувства, они спокойные, они хорошие, я их не понимаю, и все же они есть. Но это сердце. Что с сердцем поделаешь? Оно само не к тебе потянулось.
— Само, я знаю, не виню, — успокаивает, случайно всхлипывая, что вытаскивает из меня хныканья, и это заставляет мужчину искать новые способы отвлечь, — Может, получится у нас. В другой жизни. Встретимся там, не на базе. Я тебя найду, ухаживать буду с первого дня. Поверь, я умею. Цветы любишь?
В другой жизни. С ним. В тепле и стабильности. Я не против. Он здесь такой и переродится таким же.
Помню, как мы познакомились. Кастор и Джастин дрались на полу, а Рик спрыгнул с постели, заботливо поприветствовав. Потом я его боялась из-за того подростка. Еще позже я его поняла. И лишь недавно обрела к нему трепет. Это несправедливо.
— Люблю, — тихо ною, — Не шикарные букеты. Аккуратные.
Он посмеивается, раздирая мою душу своими усилиями приласкать, избавить хотя бы от части ужаса. Я знаю, что Рик отдает до дюйма самообладания, чтобы не свалиться в обморок, дотерпеть до прихода тех нелюдей. Понимает, что я не выдам секретную информацию, а потому берет это на себя — лишь бы меня не насиловали перед смертью, не пытали.
— Значит, аккуратный букет и мармелад клубничный, — в груди образовывается ком, ресницы распахиваются в приступе удивления, — Ты его первым съедаешь. Такого цвета: нежно-розового. Остальные позже.
Он видел, как я ем мармелад, только два раза. Эспен видел чаще, однако данную мелочь не запомнил. Хотя, возможно, я ошибаюсь. Жаль, что никогда не узнаю.
Тревога снова сковывает гортань: доносятся шаги по железной лестнице. Вот и все. Не страшно. Совсем не страшно. Все хорошо. Мне не страшно.
— Не говори, — пробую в последний раз, наспех, поднимая голову, — Не...
Он не двигается.
Я не вижу того грузного подъема грудиной клетки.
— Рик.
Он не шевелится.
Он не отвечает.
— Рик, — выдавливаю через пожар, — Пожалуйста. Я тебя умоляю. Я умоляю тебя...
— Подох что-ли? — к нам подходит лысый мужлан лет сорока и отвешивает бездыханному мужчине пощечину.
— Прекратите! — кричу, кашляя, — Хватит!
Последнее, что он мне сказал — «Я найду тебя в другой жизни. Букет и мармелад подарю». Легко. С улыбкой. Это последнее, что он произнес. Не вынес больше. Боролся, но не вышло. Он умер. Рика нет. Его здесь больше не будет.
Я не способна соображать — внутри зарождается великая ярость. Чувствую, как она пожирает заживо, как расщепляет органы. Они убили его. Замучили.
Рика нет.
Рик мертв.
Мой Рик умер. Раз — и не стало. Книги не почитает. Не расскажет философские вещи. Не пожурит. Не заговорит. Ничего. Пустота. Он жил и закончился.
— Давай с тобой тогда побеседуем, — ухмыляется тварь, а мои глаза заливаются тьмой.
Он подходит, забавляясь тем, что смотрю исподлобья. Наклоняется, чтобы щеку пощекотать снисходительно, улюлюкает, и я, как под препаратами, отключившись от здравости, делаю рывок вперед, чтобы вцепиться зубами в его шею — без шансов выбраться. Лечу со стулом на пол, и его за собой тащу челюстью, слышу оры, поддых получаю, в низ живота, однако моральная боль куда глубже этой, пустяковой, и я делаю то, что делаю — вырываю плоть, откусываю кусок, чуть-ли зубы там же не оставляю, перегрызаю артерию, выплевывая шматок в сторону, с каким-то животным гулом, со звуком безутешного горя. Он кряхтит, хватается за шею, из которой брызжет кровь — все в алой жидкости. Мое лицо бордовое и мокрое, на моем языке вкус неестественного сырого мяса и железа, нос забивается красной субстанцией, я реву и захлебваюсь, а мужик стучит по полу в поисках какого-то спасения — но спасения нет, не для него. И не для Рика.
Эта смерть наступает крайне быстро. Я в луже, в каком-то месиве. Но мне мало. Всех убью. Они Рика загубили. Я убью здесь всех. Рыдаю, как не в себя, однако не бросаю месть: ворочаюсь, дергаюсь, брыкаюсь, чтобы переменить положение — и на адреналине получается. Мышцы не знают усталости. Я перестраиваюсь спиной к трупу и достаю связанными руками нож, который был закреплен на штанах этой сволочи. Перерезаю жгуты. Очень стараюсь. Я правда, блять, стараюсь.
Наконец запястье освобождены. Я быстро разбираюсь с ногами и встаю, поскальзываясь на вязком полу, падаю и поднимаюсь снова, претерпевая дикую агонию в костях, во всем естестве. Вынимаю пистолет с глушителем, которым они прострелили бедро Рика, и подлетаю к мужчине. С пальцев капает кровь. С волос — бежит. Я его мараю этим, когда обнимаю, когда пульс пытаюсь нащупать...
И я нахожу. Сердце бьется. Слабо, однако оно работает.
Господи.
— Рик, — хныкаю, судорожно возвращаясь к телу на полу, чтобы разорвать футболку, — Рик, я тебе помогу, я нас вытащу, и не вздумай, твою мать, умереть теперь!
Он отключился от того, что ранен. Я вспоминаю лекции по оказанию первой помощи и просовываю руки под ногу, чтобы перевязать пулевое так крепко и туго, как возможно. Времени не теряю на милости, на долбаный хаос в голове, на благодарности и сопли — по лестнице бегу наверх, дабы развернуть этот гребаный танкер обратно.
— Какого... — шокировано начинает второе мудло, которое присутствовало при пытках, и я поднимаю дуло, простреливая череп без заминок.
Снова по лестнице. Выше. Выше и выше. Выше. Конечности ходуном, я вообще ни черта не отображаю, я не разбираюсь, я действую на каком-то автомате, не собираясь проявлять милосердие даже к повару, если он решит встать на моем пути.
Выбираюсь на свежий воздух самым коротким путем, попадая на палубу. Вся перепачканная. Любой испугается, в совокупности с источаемым гневом. Тут много народу — те завербованные ФБР-овцы. Я спешу по прямой, выпуская пули без заминок в их бошки: кто-то оборачивается, кто-то бежит, кто-то стрелять в ответ планирует, но они не успевают — никто, кроме последнего. Он почти промахивается, задевает лишь мое плечо, а я, от стресса, тоже попадаю криво — потому накидываюсь с ножом, втыкая острие повсюду, получая порцию очередных ударов кулаками в лицо и ребра. Но он умирает. Они здесь все умрут — я говорила.
Тороплюсь в кабину капитана — ориентируюсь кое-как, путаюсь, тыкаясь то туда, то сюда. За мной дорога из тел и следы крови. Я с ног до головы мокрая. Потому, когда мужчина в форме, за штурвалом, видит меня, я не встречаю никакого сопротивления.
— Разворачивай! — приказываю, держа старика под прицелом, занимая нерушимую позицию, — Мы либо плывем к берегу, либо я тебя застрелю. Выбирай, черт возьми.
Он дар речи теряет. Молча подчиняется, трясясь всецело. Перед нами огромное стекло, откуда открывается вид на бескрайнее ночное море. Но я не любуюсь. С мужика глаз не свожу, руки напряженные с пистолетом не опускаю — еще двадцать минут.
Главное, чтобы Рик протянул.
Он не погибнет.
Не погиб и не погибнет.
Я Ханса зарежу, если будет иначе. Мне уже на все плевать.
— Пожалуйста, пощадите, — умоляет капитан судна, как только подплываем к берегу.
Не сопротивлялся — остался жить. Таковы мои правила. Так что командую:
— Лицом в пол ложись. Я тебя свяжу. Выполнишь — не пострадаешь. Живо.
Он мигом исполняет, и я сажусь, вытаскивая ремень со своих штанов. Закладываю запястья за спину и вяжу потуже, а следом вновь выбегаю на улицу, спускаясь с капитанского мостика, к палубе, где «намусорила».
И тогда встречаюсь с ним.
Эспен.
Он в мандраже поднимается на танкер и застывает при виде меня — как и парни. Я, сука, сейчас взорвусь.
— Рик внизу, последняя палуба! — ору, перебирая ногами со скоростью света, хватая Эспена под локоть, ведя за собой к лестнице или толкая, а он ошарашено подстраивается, глядит, будто на приведение, — Блять, помогите ему! — рычу на всех разом, — Он кровью истекает, без сознания, его пытали! Эспен, вытащи его оттуда! — я не получаю должного молниеносно, по первой секунде, мужчина все еще таращится на меня в тотальном шоке, — Ладно, я сама, вашу мать! Я ебать много прошу видимо: товарища нашего спасти!
Вот-вот бы сорвалась туда, но мужчина мягко толкает меня за себя — в кои-то веке берет себя в руки и отправляется вниз в собранном, рабочем состоянии. Джастин за ним успевает. Я тоже хочу, однако меня поворачивают к себе, аккуратно сжимая.
Это Кастор.
Плакал, похоже.
Моргает медленно и осматривает меня с испугом, а потом снова корабль, где валяются враги.
— Ривер... — сглатывает, будучи из-за чего-то рассеянным.
Почему они так тормозят?!
— Ехать в больницу надо! — подгоняю и направляю нас к бортику, — Трап давай раскладывать! Мы не спустим Рика на крюк-кошке, неужели не вдупляешь?!
— Ривер, ты... на тебе места живого нет, у тебя все лицо избитое, ты полностью в крови... — медлительно констатирует, невесомо проводя по щекам, словно боится сломать.
Да он издевается?!
— А я не знаю?! — разочарованно огрызаюсь, — Трап кидай! Помогай мне!
Он встряхивается и, к счастью, тоже включается в задачу. Мы обеспечиваем спуск как раз в тот момент, когда Эспен вытаскивает Рика наружу, а Джастин несет кейс. Все спускаемся на твердую землю и торопимся к минивэну — слава Богу, это происходит скоординировано. Машина мигом отъезжает. Ханс рот раскрывает от представшей картины. Что-то спрашивает. Я не вникаю.
Все плывет.
Слабну, хотя минуту назад пылала. Сажусь на сиденье и, почему-то, мигом проваливаюсь в темноту, сползая по серой обивке.